enough's enough

            И вновь перед глазами пейзаж Рыбачьей бухты. Не такой мрачный, как бывало ранее, даже наоборот, чрезмерно яркий, красочный. Голубое небо усыпано редкими вкраплениями белых облаков, солнечные лучи играючи ложатся на волны, которые, в свою очередь, медленно подкрадываются к берегу. Галька не кажется жесткой, когда лопатки соприкасаются с землей, а в волосах застревает мелкий песок. Чайки пролетают над головой, что-то кричат друг другу, наверняка, совещаясь о месте будущей встречи. Стоит удивительная погода, коей местные привыкли наслаждаться лишь летом. А на побережье никого, кроме Кислова, впивающегося взглядом в голубое полотно. Его мысли прыгали, не складывались в одну четкую картинку, но даровали секундное спокойствие. Медленный выдох будто помогает сбросить с души груз навалившихся проблем. Терки с мамой, этот незакрытый конфликт с Хэнком, его безостановочная тревога, — все постепенно растворялось в шуме прилива.       Веки постепенно опускаются, позволяя только слышать окружающее пространство. Ваня слышит, как вода бьется о соленые, прогретые солнцем камни. Ему даже кажется, что он расслышал взмах крыльев одной из чаек, пролетавших слишком близко. Такой мягкий, ненавязчивый. Легкие порывы теплого ветерка доносятся из ниоткуда, но приятно ласкают лицо. Они также кротко дотрагиваются пожухлых кустов рядом, отчего те неприятно заскрежетали, как мелом по доске провели. Тонкие губы скривились от резкого шума, парень машинально сглотнул. Кислов не будет думать о том, что может испортить настроение. Он будет наслаждаться каждой крупицей этого умиротворения, пока на то есть возможность. Будет слушать шелест волн и вдыхать запах морской соли хоть до посинения, если угодно. И вот, наконец, в массе уже знакомых звуков, мелькает что-то новое…       Темноволосый парень улавливает всплески от мощных ударов о поверхность воды. Таких, которые бывают при «бомбочке». Насторожился, приподнимаясь на локтях, и теперь отчетливо ощущал гальку. Ни разу непохожую на гусиный пух. Она впивалась своими гранями в кожу, должно быть, оставляя неизменные пунцовые пятна. Тело больше не впитывало солнечное тепло, напротив, по спине пробежался промозглый холод. Ваня дернул щекой, стоило крупной дрожи появиться в ногах. На горизонте ни одного парохода, ни одного скучающего рыбака в лодке, ни-че-го. Лишь он и накативший приступ тревоги.       Почему все хорошее так быстро заканчивается? Казалось, Киса только нашел заветный спокойный островок, где ни одна живая душа не потревожит. Где крик чаек и шум прилива станет усладой для ушей, своеобразной колыбельной, как в детстве. Где все проблемы растворялись, напоминая, как хорошо просто быть. Просто суметь рассматривать эти мелкие детали вокруг: скопившуюся пену у берега, дрожащие листья деревьев поодаль, искрящиеся перламутром волны. «Хорошего понемногу», — кто вообще придумал эту фразу? Только те, кто считал, что не заслуживает большего, он уверен.       Тяжело дышит. Будто человек-невидимка с умеренной силой давил на грудную клетку. Взгляд больше не пожирал светло-голубое полотно над головой, он цеплялся за воду. Бурлящую, словно раскаленная магма в жерле вулкана. Крик чаек больше не слышно, даже верные любители морского бриза покинули его. Вновь один, без возможности получить помощь. Что же за напасть… Чертыхнулся под нос, принимая решение встать на ноги. Оттряхивает темные джинсы от песка, не забывая и про излюбленный свитер. Как только длинные пальцы коснулись темных волос, раздался голос: — Привет, Киса! — басистый, мужской, пробивающий до дрожи в коленках. Он не замечает, как дергается, отскакивая назад. — Тебя ведь так зовут, да?       Из соленой воды медленно поднимается фигура. Одежда потрепана временем, верно хранит на себе остатки водорослей, каких-то жучков и плотный слой слизи. Только хочется пошутить, мол, к нему Посейдон явился, но карие глаза впиваются в лицо таинственного героя. Оно изувечено все тем же временем, а глаза… отсутствуют вовсе. Вместо них красуются две пугающие впадины, а запекшуюся кровь у уголков не вымыли воды. Двигается только рот, да и то, губы застывают в зловещей улыбке. Мужчина медленно поднимает руку, в жесте приветствия помахав ею в разные стороны. Кислов нервно сглатывает, чувствуя, как с головы до пят обдает холодом. Что за чертовщина?       Незваный гость, потревоживший спокойствие, длительное время просто стоит по колено в воде, склоняя голову то вправо, то влево. Хочется закричать, но голоса будто нет. Ваня хрипит, ладонью растирая горло, не имеет ни малейшего понятия, насколько это поможет. Внезапно мужчина заливается смехом. — Ты что, не узнал меня? Оттого испугался, да, парень? — измывается. Заставляет шерстить архивы памяти, сопоставлять облики знакомых с изуродованным лицом. Не помнит. Или, скорее, не догоняет. — Да это же я! Роман!       «Спилберг»? Киса тупит взгляд о гальку под ногами, только через несколько секунд с недоверием поднимая глаза к человеку, называющему себя «Роман». В теории, строение лица совпадало. Да и ранение в области живота, представшее ныне потемневшим от крови пятном, располагалось в том же месте. Челюсть неожиданно дернулась, заставляя случайно прикусить нижнюю губу. А из нее, как по заказу, брызнули мелкие капли тягучей жидкости. — Без вас скучно тут. Может, составишь мне компанию? — Роман неожиданно начинает движение. Шаг, потом еще один, что отдается рябью на воде. Ваня продолжает идти назад, пока не упирается лопатками в камни, прогретые солнцем.       Оглядывается, ищет путь к спасению, принимает решение бежать. Но от страха ноги словно приросли к земле, парню не удается пошевелиться. Застыл в беспомощности, вертя головой в разные стороны. Дыхание участилось, лицо застыло в гримасе ужаса. Когда режиссер оказывается всего в паре метров, тянущий руки к его лицу, Кислов ощущает сдавленность в ребрах. Уста открываются беззвучно, со стороны напоминая рыбу, бессовестно выброшенную на берег. Он кричит, правда, кричит… только не здесь.

***

            Кареглазый парень подрывается с ледяных простыней, с паникой во взгляде окидывает комнату. Красного освещения больше нет, в не зашторенные окна бьет режущий белый свет. Во рту пересохло, почему-то неистово жжет горло, а взвинченная мама просиживает на краю его постели. Женщина берет в свои горячие ладони лицо сына, всячески игнорируя стекающую со лба испарину. Глядит на него шокировано, каждую деталь пытается выцепить, словно считывает. Проникается пережитым ужасом, поджимая губы, пока плечи парня бьет крупная дрожь. Пристальный взгляд на губы заставляет напрячься, он машинально облизывает их и… Медь. Снова привкус меди, насыщенный, до ноющей боли знакомый. Теперь наяву приходит, не только во снах.       Кислову не нужно быть вундеркиндом, чтоб разгадать пресловутую загадку: он кричал. Лежа в комнате, укутавшись в тонкое одеяло, кричал, чем напугал мать. Женщина прибежала в комнату, дабы разобраться, что происходит, а потом вовсе растерялась. Уселась, трясла сына за плечи, орала наперебой, чтоб тот, наконец, проснулся. Оттого в тишине комнаты можно расслышать ее сбившееся дыхание. Вот чем плохи выходные, скажет вам Киса. Мама выходит на работу только в двенадцать, пока утреннюю смену взваливает на себя другая дама. — Что с тобой? — почти шепотом, боится напугать еще больше. Или его, или себя — до конца неясно. — Кошмар приснился, — скомкано, нечетко. Все не оставлял попыток проглотить образовавшийся в горле ком.             Лариса всегда была чрезмерно впечатлительной. Помнится, миллионы раз рассказывала сыну, как ее сердце замирало, стоило семилетнему Ванечке взобраться на горку. Оттуда он кричал ей: «Мам, смотри!», а она только потирала ладонью лоб, демонстрируя беспокойство. Всякий раз, оказываясь в отделении полиции, ей приходилось выслушивать тонны историй, где Ванюша представал не в лучшем свете. Сколько валерьянки было выпито? Сразу и не вспомнить. Когда же женщина сидела в машине Константина Анатольевича, прикрываясь расстегнутой рубашкой, то драка детей породила в ней целый спектр эмоций: от страха до отчаяния. Горячие слезы текли по щекам, а сама она сбита с толку, — как теперь быть? Виновата ли она? Пожалуй, да. Но исключительно в том, что не сообщила сыну раньше. Возможно, если бы это был тихий семейный ужин, Кислов смог бы отреагировать по-другому. По крайней мере, мать хотела в это верить. Они с Костей продолжали видеться, каждый раз рассыпаясь в спорах о том, что теперь делать. Мужчина рекомендовал игнорировать вспыльчивость подростков, ведь те «…мало что понимают, в их-то возрасте». Да и Боря матери ничего не рассказал, только укоризненно глядит на отца, сбегающего по делам за несколько часов до смены. Но Лариса много думала об этом. Пыталась заглушить чувство пожирающей вины, которая медленно, но верно добиралась до костей. Сейчас, глядя на Ваню в столь хуевом свете, женщина не могла выронить и слова, только молчаливо провожала взглядом парня, заходящего в ванную.       Отражение в зеркале словно издевалось над ним. Добивало. Волосы взъерошены, отдаленно напоминают гнездо. Лицо немного опухло от выпитого алкоголя прошлой ночью. Белок в глазах покраснел, сосуды можно разглядывать без особого труда. Губы пересохли, потрескались, а свежая отметина не давала покоя. Он зачем-то шевелит ртом, с легкой дрожью принимая неприятные ощущения: рана растянулась. Алая жидкость скопилась у выступа верхней губы, нежеланно попадая на язык. Морщится от заебавшего привкуса, с толикой злости ударяя по ручке крана. Шум от сильного напора режет слух, но Киса игнорирует, мочит ладони и протирает лицо. Секундная волна холода вызывает легкие мурашки. Не сказать, что попытка умыться скрасила его внешний вид. Кислов по-прежнему выглядит помятым, потрепанным, как одежда Романа во сне.       Блять. Изуродованное лицо режиссера всплывает перед глазами, заставляет зажмуриться. Будто в попытке спрятаться, сбежать от этого кошмара. Почему они вообще продолжают сниться? Подростку казалось, что вечеринка — отменная возможность проветрить мозги, расслабиться и отпустить проблемы. Неужели он ошибся? Быть не может. Всегда работало. Нужно встретиться с Геной, может, подкинет чего посильнее. Тогда, Ваня уверен, он просто вырубится и ни одна устрашающая картина не сможет пролезть в его сознание. Когда ванную комнату окутывает облако тишины, где-то в районе кухни доносятся стуки. Кроткие, едва уловимые уху, как тарелку на деревянный стол поставили. Усмехается собственным мыслям: «Ну конечно. Сейчас у нас в программе шоу «Давай поговорим». Смотрите, дорогие зрители, смотрите и не переключайтесь!»       Нехотя выбираясь из ванной, Кислов получает робкое приглашение на завтрак. Мычит в согласии, правда, сначала предпочитает зайти в комнату, забрать телефон. Сообщения сами себя не проверят, особенно если учесть, что на вечеринке Бабич он раздал свой номер, как минимум, пяти девушкам. Те, должно быть, имели силы написать пару-тройку фраз посреди ночи, пока кареглазый парень, по возвращении домой, сразу завалился в кровать. Лариса суетилась на кухне, опять бегая от угла к углу. Цветастый фартук на ней навевал воспоминания из детства, когда маленький Ванюша, сломя голову, спешил отведать фирменных блинчиков. Тесто круглой формы и сейчас красовалось на тарелке, а рядом остывала кружка черного чая. «Замечательно», — думается ему, когда взгляд окидывает стол, — «Будет задабривать. Значит, что-то случилось». Подросток усаживается на стул, замечая, как мать повторяет его движения. — Давно… они у тебя? — с запинкой спрашивает женщина, наблюдая, как тонкие пальцы парня сворачивают блинчик втрое. Замечает, как тот повел бровью, но даже не думает заканчивать разговор. — Не очень, — говорит с набитым ртом, как истинная невежа. В такие моменты он чувствует себя Хэнком. А это, поверьте, не лучшие ощущения. — Ничего серьезного, мам, все нормально. — Ну, как ничего серьезного, Вань? Ты кричал, — светлые глаза напротив расширяются втрое. Демонстрирует свое удивление во всю. — Я уж думала, что, не знаю, воры ворвались, пытают тебя, — сумбурно тараторит Лариса. Кислов сдерживает смешок, про себя отмечая, насколько ее высказывание абсурдно. — Ну, какие воры, мам? — ирония читается в голосе. — Благоверный Константин Анатольевич никогда бы не позволил этому случиться. — Вань! — Мам! — наперебой ей вскрикивает сын. Его лицо серьезное, а голос внезапно становится тяжелым. Холодным, колким, как лезвие ножа. Он возмущен, но сдерживается изо всех сил. Лишь бы не портить завтрак. — Давай мы поговорим об этом потом, хорошо? — чуть мягче, но с нажимом. И как ему удается сохранять этот нежно-требовательный тон?       Женщина тяжело вздыхает, вставая со стула и вновь примыкая к плите. Ее тонкие пальцы потирают переносицу, мысли путаются и не связываются в единое целое. Она всегда так делала. Стояла и травила душу, когда понимала, что разговор окончен. Кислов думал, мол, таким поведением она чувство вины пытается вызвать. Якобы не так он должен с мамой общаться и тому подобное. Но он только хмыкнул, плавно переводя взгляд от женской спины к тарелке. Еще три блина… Ей-богу, съест еще один — побежит прочищать желудок. Последствия бурной пьянки говорили сами за себя.       Тишина повисла грозовой тучей. Слышалось только шипение тонкого теста от соприкосновения с раскаленной сковородой. И куда она столько готовит? Кислов судорожно оглядывает тумбу рядом с плитой и готов охнуть от удивления. Несколько контейнеров, набитых то этими блинами, то варенным рисом с курицей, то еще что-то, — это настораживало. Обычно, в таких коробочках женщина брала еду на работу, перекусить в обеденный перерыв или сразу плотно поужинать, когда задерживалась. Но ела всегда мало, а тут, как минимум, на целую роту наготовила. Решила постепенно раскормить мента-любовника? Что ж, будем надеяться, что в один день пуговицы полицейской формы попросту не сойдутся. Того гляди, и с поста уйдет. Хотя, это уже нечто из области фантастики. Темные глаза никак не могут оторваться от рук матери, аккуратно складывающей «треугольники» в контейнеры. Хотел съязвить, но прикусил язык. Ждал, не замечая времени. — Мне нужно будет уехать, — вдруг произносит Лариса, огорошив сына. Тот на секунду даже поперхнулся кипятком. — Это на три дня, курсы по работе. Я приготовила тебе тут, должно хватить, — выдыхает, постукивая ладонью по одному из контейнеров.       Такое бывало и раньше: индустрия красоты развивается с каждым днем, а ее работникам следует не отставать. Руководство ценило мать как сотрудника, поэтому, можно сказать, регулярно награждало ее какими-то подобными штуками. То это курсы за немереное количество денег, которые, конечно же, уже оплачены, а ей только поехать оставалось. То это дорогущее оборудование, которым пользоваться разрешено только под ее ответственность. Неизвестно, чем Лариса отличилась, но одно Ваня знал точно: курсы могут быть предлогом. Особенно в свете открывшихся обстоятельств. Незадолго до той нелепой встречи в парке на дне города, женщина несколько раз «уезжала на курсы», но тогда сынок лишь радовался. Творил дома что хочет: и на кухне курил, и алкоголь распивал бесконтрольно, и друзей зазывал к себе, устраивал скромные тусовки. Но сейчас как-то невесело. Сейчас что-то саднит на душе, а кусок в горло точно не лезет. Темноволосый парень выжидающе смотрит в светлые глаза напротив, как будто ждет, как она дополнит свою легенду какой-нибудь мелочью, после которой он точно поверит. Но женщина молчит, цепляется взглядом за предметы интерьера, изредка заглядывая в две черные дыры. Они пожирали сильнее любого чувства вины.       Хочется дать себе леща. Смачного, чтоб в ушах повис звон. Хочется заклеить себе рот изолентой, дабы больше ни единого звука не выскочило из уст. Хочется до боли закусить внутреннюю сторону щеки, чтоб медь заполонила весь рот, только не задать желанный вопрос. Киса выразительно прочищает горло, поджимая губы. Делает глубокий вдох, планируя покорно кивнуть и закрыть глаза на происходящее. Но сдается, не может. Его долгое время, как кажется, кормили ложью. Большими ложками, на завтрак, обед и ужин: такой вот не очень полезный рацион. — А я могу тебе верить? — тихим шепотом. Без умысла ударить по больному месту, только искренний интерес. Настороженный вопрос, как у пятилетнего ребенка, боящегося оказаться обманутым вновь. Лариса в жесте возмущения дергает щекой, а после на родном лице застывает горькая усмешка. — А я могу тебе верить, Вань? Что я сейчас оставлю деньги на продукты, еду, а ты не спустишь их на свои таблетки? Или что ты там вообще употребляешь?       Вопросом на вопрос — лучшая тактика. Но не в таких обстоятельствах. Языком Кислов проводит по зубам, взвешивая все «за» и «против». Резкая волна возмущения накатывает быстрее, чем он успевает прийти к логичному решению. Парень с остервенением в лице отталкивает тарелку, отчего та с глухим ударом бьется о стол. Короткое «Спасибо за завтрак», прежде чем он, наспех накидывая темную плотную куртку и завязывая шнурки, выходит из квартиры. Живо перебирает ступени под ногами, стуча по карманам джинсов. Телефон с собой, это уже хорошо.

***

            Все дороги ведут к набережной. Киса бродил по городу уже битый час, отвечал на сообщения недалеких девушек с вечеринки, несколько раз проверил новостную ленту, пытался дозвониться Зуеву, но так и не смог выкинуть из головы горький утренний эпизод. Горечь, подобно леденцу от кашля, медленно растворялась на языке, мерзкой пеленой окутывая горло. И, блять, избавиться от нее не получалось ни крепким черным чаем, ни дешевым кофе, купленном в первом попавшемся заведении. Сигаретный дым тоже оплошал: чуть царапал стенки, но только помогал нарастать кому слизи поперек глотки. Мозг управлял телом словно на автопилоте, пока глаза лениво скользили по дисплею телефона. Темноволосый парень уверенными шагами двигался вперед и только вперед, но не имел ни малейшего понятия, где окажется в скором будущем. Пока по ушам не ударил всплеск морской воды о камни, прогретые солнцем. Готов поклясться всем, что у него есть, — даже мысли не было сунуться сюда. Наверняка, былое сыграло с ним злую шутку. Давно, еще до дуэльного клуба, Кислов взял за основу приходить на пляж, глядеть на шипящую пену, мягко соскальзывающую с берега, пока мысли тревожили разум. Подросток, как правило, усаживался подальше от людских взоров, вальяжно подкуривал сигарету и рассматривал нечеткую линию горизонта. Разговаривал сам с собой, задавал наводящие вопросы. Если проще, то, как говорит Локонов, «занимался самопознанием». Какое-то время подобные практики помогали, но, уже позднее, на смену им пришел алкоголь, вечеринки. Потом эти дуэли…       Дуэлянты херовы. Ване хочется ударить себя со всей дури, стоит картинке из прошлого встать пред глазами. Он «…вообще за любой блэк», но понятия не имел, куда заведет новое увлечение. Он «скрещенные пистолеты» предлагал набить, но теперь хочет содрать кожу с участка под ребрами. Он только за то, чтоб «помогать беспомощным постоять за себя», но кто постоит за него? Кто подставит свою задницу, когда парнишку приведут в наручниках и примутся судить по всей строгости закона? Дуэль должна была стать мимолетным увлечением, которым подростки пострадают неделю, от силы. Но за эту неделю они успели наворотить столько всего, что, кажется, по гроб жизни хватит. Убийство людей, которые, в их представлении, считались виновными — ни есть хорошее хобби. Усмехается, когда, усаживаясь на влажный песок, приходит к каверзному умозаключению: ребятам, которые так хотели признания и власти, наконец, всучили рычаг давления на окружающих. Они, на радостях, и не заметили, как сотворили необратимое. Да, пытались там как-то разбираться, кодекс придумали, чтоб рано или поздно не превратить действо в балаган, но разве это помогло? А сейчас что? Испугались, запрятались каждый по своим норкам, предпочитают не высовываться. С дуэлями завязали на какое-то время. Все-таки, переждать нужно, пока шумиха с исчезновением бармена и режиссера спадет. Сидеть и не высовываться? Да уж, не о таком мечтали ребята.       Ладонь обдает слабым теплом, когда она оказывается в кармане куртки. Вибрация, как назло, отрывает от важных размышлений. Карие глаза устало пробегаются по короткому сообщению, а губы поджимаются. Легки на помине.             Мел:                   Мы на базе, подгребай       Интересно, что заставило парней собраться у Проповедника в субботу, да еще и в начале третьего часа дня? Там, вероятно, важные новости. По любой другой мелочевке никто бы не вышел из дома. Киса задумался. Что, менты за жопу взяли? Вряд ли. В противном случае, Мел бы выражался иначе. Как минимум: «Киса, здесь пиздец, срочно приходи». Неторопливо поднимаясь, парень отряхивает темные джинсы, не забывая и про излюбленный свитер. Его края умудрились задержать на себе крупицы колючего песка. Взгляд, на прощанье, окидывает море. Такое спокойное, исполосованное редкими дорожками перламутровой пены. Мысленно дает обещание вернуться, хоть и знает, что не сдержит.       На базе все, как и прежде: развеселый Гена Зуев бегает из стороны в сторону, рассказывая причудливую историю о каком-то своем похождении. Егор, делая вид, что заинтересован, следит за каждым движением друга, изредка кивая. Даже кислое ебало Хенкина ни на йоту не отличается от типичного. Он его использует будто аксессуар на каждый день. Кто-нибудь рискнет сказать, что побрякушка вышла из моды? Или, хотя бы, знатно заебала Кислова. Ваня, брезгливо пожав руку Боре, прошел к дивану, здороваясь с Егором и Геной. На столике стояло несколько банок пива, парочка — открыты и никак не дождутся своего часа. Меленин протягивает жестянку Кисе, на что тот услужливо кивает и падает рядом. Старается не прерывать рассказ Геннадия. — А я ему говорю, мол, ты не ахуел? Короче, пару раз по голове получил и успокоился, как миленький, — расслышал обрывок кареглазый парень, пока открывал банку пива.       Понятия не имеет, о чем там распинался Зуев, но и интересоваться не хочет. И так в голове места не осталось, все забито. Хэнк и Мел заливаются мимолетным смехом, переглядываясь, а Киса утоляет жажду. Чувствует, как хмель растекается по горлу, чуть ли не сжигая заветный комок горечи. Ну, наконец-то.       Так, они просидели несколько часов, рассуждая о том или ином. Сначала Хэнк рассказывал, как развлекался на вечеринке, но темноволосый парень слушал вполуха, — не такая интересная информация. Потом Гена залился завистью, мол, в его годы компании одноклассников не удосужилось учиться с кем-нибудь вроде Бабич, чтоб тусоваться в роскошном доме. Не вспомнит, как именно, но Кислов подкалывает его на тему старости. Что-что, а шутки касательно возраста Зуев не переносил. «Три года — это не разница», — с серьезным лицом выговорил тогда парень, заставляя остальных рассмеяться. На вопрос, как же развлекался Киса, кажется, все знали ответ. Он нехотя рассказал о той таинственной Кристине из 9-ой школы, которая все не могла отъебаться от него. Даже после неудавшейся попытки уединиться, когда все внимание Кислова было обращено к бывшей девушке, эта особа, повременив, настигла его у бассейна. Щебетала что-то своим непринужденным голосом, старалась соприкасаться телами и тому подобное. Про бывшую девушку, к слову, он смолчал. Посчитал, что эта информация неважна. По крайней мере, Егор и Боря, хорошо ее знающие, не должны были быть в курсе. Полились бы колкие шуточки, посыпались бы воспоминания, — кому это нужно? Может быть, Ваня поделится с Геной. Но не сейчас, несколько позже, когда подойдет к нему по делу.       Как только очередь дошла до Мела, его щеки залились румянцем. Легким, едва заметным при тусклом освещении, но все-таки. Друг не произносил и слова, хотя, казалось, это не к чему. Во-первых, Киса сам невольно стал свидетелем их с Анжелой поцелуя. А во-вторых, глуповатая улыбка, застывшая на лице светлоглазого парня, говорила сама за себя. Компания осыпала Меленина поздравлениями, пусть и не искренними. Главным в этом деле было не подавать виду, ведь, по факту, никто не радовался сближению этих двоих. Если Бабич начнет маячить на горизонте слишком часто, не исключено, что такой романтик Егор не решится раскрыть ей душу. Конечно, нахуй забывая о дуэльном кодексе.       Еще позже выяснится, что они с Анжелкой «…кажется, встречаются». Вчерашний поцелуй на вечеринке завершился многочасовыми разговорами о будущих планах, о том, что у каждого на душе, да и вообще, о чувствах друг к другу. А сегодняшнее утро для Меленина началось, как считает Кислов, просто восхитительно — Бабич прислала парню фото. На нем она без лифчика, стоит, беззаботная, в комнате и коварно улыбается. Показывать, естественно, Егор не стал, описанию пришлось довериться только на словах. «Братан, тебе самому надо что-то делать», — науськивал тогда Зуев, — «Чтоб вы встречались, ты сам должен предложить, хотя бы. А не слюной давиться, пока девчонка тебе такие фотки кидает». Друг кивнул в согласии, даже призадумался, пока Киса и Гена выставляли на столик новую порцию пива.       Чудовище, — новое прозвище для Бори от Кислова, — не упомянул о том, что Константин Анатольевич собирается в командировку на несколько дней. Или, хотя бы, будет засиживаться на работе допоздна. Это наталкивало на мысли, саднящие сердце. Мама сказала правду? Или просто Хенкин решил не накалять градус и без того раскаленных отношений? Похуй. Это потом. Сначала нужно перетереть с Зуевым, выторговать чего-нибудь, чтоб спалось легче. Пока двое друзей увлеченно вели дебаты на тему похмелья, Киса почти соскользнул с кожаного дивана, настигая Гену. «Мне нужно еще немного», — полушепотом выпрашивал тогда темноволосый. Лицо друга застыло в удивлении. Даже, нет, в ахуе. «Я ж вчера тебе достаточно отсыпал», — приглушенно возмутился Зуев, — «С собой нет ничего. Завтра приходи, там разберемся». Что ж, такой финал вечера его мало радовал. Ловить больше нечего. Ваня поддержал еще пару-тройку бесед, после чего распрощался со всеми. Со всеми, кроме Чудовища.       Дорога домой выдалась не самой приятной. Откуда-то веяло сильными порывами ветра, да такими, что глаза слезились. Мелкие частички пыли летели прямо в лицо, напоминая репейник в зарослях. Промозглый холод крался даже под темную плотную куртку, заставлял съеживаться. Ваня брел по темным улочкам родного города, изредка заглядывая в чужие окна. Квадратики горели разными цветами, напоминая гирлянду: то чистым белым сверкали, то едко-желтым, а иногда и вовсе темно-оранжевым. В каждой семье, наверное, сейчас рассаживались за стол, уплетали сытный ужин, делились последними новостями. Кто-то точно обсуждал работу, кого-то не обошла стороной тема политики, а некоторые, он уверен, пилили своих детей за оценки в школе. До класса, кажется, шестого семейный ужин начинался с дневника. Лариса пустым взглядом окидывала страницы, на которых буквы выведены красной ручкой. Замечаний там всегда было больше, чем оценок. «Ты мешал учительнице, поэтому она выгнала тебя из класса?», — уточняла тогда мать, — «Ты можешь хоть на один урок воздержаться от ерничества?» Голос матери, всплывший в памяти на мгновение, ударил по ушам. Словно она шла за ним, вслух повторяя давнишние реплики. На всякий случай, Кислов даже оглянулся, хотя увидел за собой кромешную темноту.       Взгляни на него сейчас кто-то, сказали бы, что осмотр доктора необходим. Отклонения у него какие-то и все в таком духе. До дома оставалось еще несколько минут, когда Киса, шмыгнув, нащупал связку ключей в кармане куртки. Мама не говорила, когда собирается уезжать, но парень почему-то уверен, что отъезд случится сегодня. Она любила предупреждать его в самый последний момент. Или, как показала практика, любила вовсе ничего не говорить, дожидалась, пока сын сам во всем разберется.       Гадкое воспоминание заставляет скривить лицо. Да сколько, блять, можно терзать себя? Эта сцена провалившихся потрахушек в полицейской машине встревает пред глазами при любой удобной возможности. Хотелось было чертыхнуться под нос, буркнуть что-то невнятное, но нет. Вновь эта заебавшая вибрация. Богом клянется, еще одно сообщение невпопад — он примется отключать интернет.             +7 36562… :                   Не знала, что ты снова общаешься с нашим хорошим знакомым       Номер не записан в контактах. Темные брови сдвигаются к переносице, когда пальцы нажимают на фотографию. Кислов даже замер посреди улицы, когда столкнулся с хорошо знакомой парой глаз. Она не удалила его номер? Странно. Он сделал это относительно недавно, когда, от скуки, решил почистить телефонную книжку. Долго размышлял, стоит ли, но потом решился. Что ж, видимо, зря. Через несколько секунд от девушки приходит второе сообщение, в котором скриншот чьей-то истории. На нем запечатлено довольное лицо Кисы, зажавшего в зубах косяк.       Усмехается. Все она знала, как минимум, слухи доходили. Скорее, надеялась и верила, что они окажутся гнусной ложью, а он действительно найдет в себе силы отказаться от этого. Замерзшие пальцы медленно стучат по экрану.             Вы:                   Просто он не разучился вовремя оказываться рядом             Ну и выдал, хоть стой, хоть падай. Уверен, девичьи брови только что взмыли вверх, ведь статус по-прежнему гласил: «в сети». Стоило ему смениться на «печатает», как Ваня закусил губу, нащупав болезненную ранку.             +7 36562… :                   Кошмары?       Одно слово, а сколько эмоций. Сердце в секунду провернуло кульбиты один за другим, а щека предательски дернулась в недовольстве. Конечно, она помнила. Еще когда зловещие сны стали только-только появляться в его жизни, их отношения не успели прерваться. Именно эта девушка была тем человеком, которому он расписывал каждую деталь кошмарного сновидения. С ней они вместе даже зачитывались сонниками, пытаясь понять, что это может значить на языке «ученых». Кислов едва начинал свой путь в мире запрещенных веществ, часто наделял небольшие дозы героическими качествами. Мол, помогают забыться, расслабиться и уснуть без задних ног. Как раз и кошмары не приходят. У девушки мнение было иное, но, к счастью или сожалению, его она не озвучивала. Всего лишь осуждающе качала головой.       Взгляд окидывает полученное сообщение. Что ему, сука, ответить? Киса нервно облизывает губы, как будто пытается сообразить. Отмечает, что руки знатно окоченели, да и телефон скоро на холоде сядет. Поебать. Сегодня он не в настроении делиться чем-то личным, даже с человеком вроде нее.             Вы:                   Не думаю, что это важно