enough's enough

            Когда кошмары, горячо полюбившие терзать чужое сознание, внезапно прекращают сниться, нормальный человек, как минимум, выдохнет с облегчением. Как максимум, будет вне себя от счастья. Но Ваня Кислов — подросток, привыкший жить средь грязи и лжи. Прикипел видеть во всем обман, оттого часто не уверен в человеческих мотивах, тяжело понимает собственные эмоции и практически никогда не открывается никому полностью. Предпочитает для каждого из новых знакомых открывать завесу ровно настолько, насколько это будет безопасно. «Безопасно», в его представлении, — это тот уровень общения, когда тебя еще не настолько хорошо изучили. Когда твои повадки, твои привычки и предполагаемые реакции человеку новому просто неизвестны. Когда он не может пролезть к тебе в голову, привнести несколько полезных (или не очень) нравоучений. Как Локонов, блять, лезет, куда не просят, постоянно кричит о детских травмах. Правда, его тезисы всегда сводятся к связи синяка в пять лет и желания подраться с кем-то в пятнадцать. Это все, может, и имело смысл, но Киса его не наблюдал. Отчетливо знал лишь, что мать изо дня в день игнорировала маленькие победы сына, обращая внимание только на хуевое. Регулярно говорила о том, как он похож на отца, но ни грамма историй не выдавала. Ходила и бухтела, как старая ненавистная бабка. Обманывала его, сперва по мелочам, уже позднее заигравшись. То курсы у нее, то еще что-то, а по факту с ментом-любовником пропадала, никак не решалась рассказать. Он видел скрытые намеки там, где их и быть не может, просто потому что жил так всегда. Приходилось догадываться, какую эмоцию испытывала Лариса, наказывая ребенка молчанием за какую-либо провинность. Следовало самому разбираться, с кем там женщина подолгу болтает по телефону, глупо смеясь, ведь все вопросы оставались, по-прежнему, без ответа. Он видел подвох везде, в каждом, кто оказывался на пути. Даже в собственных друзьях. Поэтому особо не распространялся о чувствах, мыслях, проблемах. Все в себе, ни капли деталей в массы.       Нельзя сказать, что он не любил маму. Он, кажется, благодаря безусловной любви готов простить ей любую оплошность, просто потому что… потому. Это мама. Не поддается объяснениям, по крайней мере, с его стороны. Паренек готов терпеть мента, желающего его за решетку посадить, рядом с ней, если ей хорошо. Готов терпеть любое недовольство в свой адрес, если ей от этого легче. Взамен он просит лишь каплю внимания и поддержки. И не тогда, когда поступил очередной вызов из полиции, а ей нужно ехать подтверждать его личность. Хотя бы тогда, когда он выиграл олимпиаду по физкультуре.       Прошлый год, начало зимы: стояла отличная погода. Легкий морозец крался под плотную куртку, но ему наплевать, — на лице пуще всякого солнца сияла улыбка. Почетная грамота, подписанная рукой директора, официальная, даже с синей печатью, красовалась у него. Он с такой гордостью вошел домой, с порога радостно восклицая: «А ты знала, что сын у тебя — чемпион?» Но в ответ каменное лицо. Ей позвонила классная руководительница, нажаловалась, что парнишка ушел с двух последних уроков. И, увы, Ларисе было наплевать, что в это время сын как раз получал эту грамоту. Она, помнится, скучающе мазнула по ней взглядом, но продолжила пилить: «Я устала слушать это. Сколько можно, Вань?»       Карие глаза заметно потускнели, когда пробежались по строчкам с поздравлениями. Грамота висела над рабочим столом, как напоминание, что в этом доме его успехи важны только… ему самому. Алкоголь, сигареты, наркотики — попытка обратить на себя фокус внимания. Отвлечь от тайных свиданий с Константином Анатольевичем, на минуту забыть о жалости к себе любимой, напомнить, что у нее, так-то, есть ребенок, который не для мебели рождался. Так себе метод, он понимает. Горькая усмешка застывает на лице, ощущается безысходность. Даже сейчас, замечая разрывающийся от входящих звонков телефон, он осознает: кошмары нихуя не кончились. Все только начинается.       Вернулся домой он не поздно. Может, в начале десятого часа вечера. Они с Геной уверенно раскурили пару косяков, поболтали о бывшей девушке. «Да ну его нахуй, ты с ней встречался?», — восклицал тогда Зуев. Во-первых, все никак не мог отойти от новости, что у такого, как Киса, когда-то была девушка. Во-вторых… Приходилось часто слышать подобные реплики, в дополнение с тем, что он ее не достоин. Слишком хорошая, со светлыми перспективами, а тут он — распиздяй Иван. Мать девушки, помнится, не была довольна их отношениями, пусть и недолгими. Должно быть, ламбаду там танцевала, когда узнала, что рожа Кислова больше не мелькнет в их доме. Тем не менее, разговор тянулся, заходил все дальше и дальше. Ваня не заметил, как стал углубляться в слишком личные подробности, по типу расположения ее родинок на спине и прочей херни. Сам не понимает, откуда еще помнит, что темные кружочки образовывали заумные созвездия. Когда настала пора отправляться по домам, Гена предложил проводить друга, но тот радушно отказался. Сказал, мол, хочет сам пройтись, подумать. Пока шел, действие сативы медленно сходило на «нет», хотелось поскорей вернуться в стены квартиры, поужинать и вырубиться. В целом, так он и поступил.       А проснулся от бесконечного потока сообщений. Все они были от мамы, не несли в себе какой-то целостности. Да и, приоткрыв один глаз, Ваня увидел лишь преобладающее количество восклицательных знаков и несколько пропущенных. Умеет же, нахуй, настроение испортить прямо с утра. Он игнорировал уже третий входящий подряд, но больше сдерживаться не смог. Прочистил горло, прежде чем провел большим пальцем по экрану. — Доброе утро, мам, — с хрипотцой в голосе мямлит он, слыша тяжелое дыхание на той линии. — Я спал, не слышал. Только проснулся, — почти честно. — Я так и поняла, — с наигранным спокойствием выговаривает женщина. Она пытается успокоиться, но голос дрожит. То ли от волнения, то ли от возмущения — опять эти блядские загадки. — Вань, скажи мне, это правда?       Вопрос на миллион. Вы бы знали, сколько гнусных поступков проплыло перед его глазами. Он вспомнил и то, как напоил бедного Пашу, у которого желудок просто не выдержал. И то, как подложил англичанке кнопку на стул во время перемены. Даже то, что какое-то время издевался над восьмиклассниками, подкалывая их за курение электронных сигарет у ворот школы. Что должно быть этой самой «правдой»? Почему она никогда не может сказать прямо? — Что? — с толикой раздражения спрашивает он, чувствуя, как ладони бьет мелкая дрожь. Такая, когда обычно мышцы сводит. — Ты спустил все оставленные деньги на свои таблетки?       Чего нахуй? От откровенного абсурда он даже недовольно фыркнул, подобно зверю. Откуда такие выводы? Гена простил ему несколько выкуренных косяков, а два оставил как подарок за блины. Да и вообще, интересовалась бы она даже хуевой стороной собственного сына, то знала бы, что синтетикой он не балуется. Уже давно. — Что за бред? — Вчера у нас дома был твой… ну, напарник твой, не знаю, как его назвать. Да? — стоп. Откуда ей об этом знать?       Он настолько сомневался в собственной матери, что сейчас, после подобного вопроса, готов поверить: женщина, должно быть, в очередной раз обманула его. Никуда не уехала, а решила устроить внеплановую проверку того, как Киса держит свои обещания. «Ты же обещал, что больше не будешь», — говорила она одним из поздних вечеров, стоя у окна. — Во-первых, никакой он мне не напарник, — с нажимом в голосе проговаривает темноволосый, присаживаясь на край кровати. — Он мой друг. Мы общаемся уже несколько лет, и ты сама его знаешь. Был у нас на Новый год, забыла? — длительное молчание на той телефонной линии говорило само за себя. — Во-вторых, откуда ты вообще взяла все это? Таблетки, напарники. Попахивает ментовскими терминами, тебе не кажется? — а это уже откровенная провокация. Запомните, лучше никогда не говорить о том, чего не хочешь продолжать.       Женщина резко вдохнула. Так, словно ее за хвост поймали, как проказливую собачонку. Хотела, видать, сказать что-то, но растерялась. А Кислов задохнулся собственным возмущением. Паззл в голове медленно стал складываться в большущую картину. — Мам? — может, она объяснит? Сейчас это было бы как никогда актуально. Раздражение читалось в его голосе ярче любой другой эмоции, отчего Лариса чувствовала себя отвратительно. — Я… Костя, он… — блять. Блять, блять, блять. Ну, за что? Ваня с силой ударяет себя по лбу, почти до звона в ушах. Челюсть сжата донельзя, а желваки пустились в пляс. Ничего, кроме ненормативной лексики на языке не крутилось. — Ты только не злись, Вань.       О, ну, спасибо, что попросила. Он, непременно, прекратит. Прямо сейчас успокоится, выдохнет и с радостью примет ту лапшу, которую ты хочешь повесить на уши. Ведь, Кислов уверен, сейчас начнется история о том, как сильно она переживала. Боялась, что Ваня без нее загнется, бедненький. Наверное, поэтому и попросила мента-любовника присматривать за сыночком, пока сама не может этим заниматься. — Я попросила его присмотреть за тобой, пока меня нет дома. Он сказал, что вчера патрулировал наш район и видел, как, сначала, твой напарник поднялся к нам, а через пару часов вы вместе ушли из дома. В направлении какого-то там места, где все наркоманы города собираются, — секундное напоминание о том, что Гена Зуев — какой-никакой друг, успешно проигнорировано. А он, заметьте, попал в яблочко. Ну, что, где его заветный миллион в качестве выигрыша?       Просто пиздец. У него нет слов, да и эмоции летают в бешенном спектре: от ненависти до любви, как в той пословице. Если кто-то не понимает, то объяснить не составит труда. Просто Кислов сейчас искренне разочарован. Близкий человек, его мама, настолько ему не доверяет, не хочет даже надеяться, что сын пытается исправиться, что приставляет к его двери охранного пса. В виде Хенкина-старшего, блять. Да, отрицать нет смысла, Ваня не бросил вещества. Ваня не встал на «путь истинный», не принялся бороться с зависимостью и даже не думал насчет поиска других развлечений. Но сам факт того, что в него никто не хочет даже поверить, что из него сотворили такого бесконтрольного подростка, коему необходим ручной ментеныш, добивал. Такая вот запутанная история. — Отлично, — тихим шепотом роняет он, упираясь взглядом в идиотский узор обоев. Будто видит его впервые. Ничего не «отлично». Хочется с разбегу удариться о стену напротив, да так, чтоб отключиться. Перестать чувствовать. Исчезнуть. — И он продолжает наблюдать за нашей квартирой, да? — Вань, ты должен понять, что это необходимая мера. Пойми, я… — дальше он не слушал.       Из вежливости не стал сбрасывать звонок сразу. Подождал, пока женский голос на той линии стихнет, ляпнул короткое: «Я тебя понял», и сбросил. Откинул телефон куда-то к подушкам, растирая ладонями лицо. Нужен Зуев и его «тревожный чемоданчик». Срочно.

***

            С каждым часом на улице темнело все быстрей. Фонари, расставленные вдоль узких улочек, разливали едко-желтый свет по всей округе. В домах напротив образовывались гирлянды из заветных квадратиков разных оттенков. Ступали по асфальту прохожие, у которых, как кажется, в голове жила единственная мысль: поскорей бы оказаться дома. Поболтать с семьей, уделить время любимому хобби, плотно поужинать, посмотреть долгожданную премьеру фильма или сериала, — любой выберет свое. Ваня Кислов сегодня выбирает забыться. Отключить голову, если так можно выразиться, чтоб ни одна назойливая мысль не терзала душу. Чтоб не слышать плаксивые голосовые сообщения от мамы, коими завален весь чат. Чтоб дымка от сигарет и пары косяков осела в квартире, въедалась в стены, сохраняя запах на долгие часы.       Злость брала верх всякий раз, стоило фразам мамы всплыть в голове. До конца не понимал, правильны ли его эмоции. Раскидать вещи по комнате в приступе гнева, накричать на Зуева что есть сил, лишь бы друг оказался у него на пороге. Написать несколько сообщений Хэнку, текст которых буквально пропитан желчью. Так следует реагировать? Может, это юношеский максимализм? И, может, в действиях Ларисы нет ничего сверхъестественного, а Киса — неисправный механизм в системе детско-родительских отношений? Что ж, он почти поверил. Ровно до того момента, как голос Константина Анатольевича прозвучал из динамика телефона.       Мужчина раздобыл номер Кислова, сначала оставляя ему несколько коротких сообщений с сухим текстом. Что-то по типу: «Пожалей мать, ответь ей». Когда и эта попытка сыграть в хорошего полицейского осталась без внимания, Хенкин принялся записывать подростку голосовые сообщения. Суть их не менялась, он по-прежнему старался воззвать к совести, давил на больные точки и ничем не спасал ситуацию. Киса прослушал. Хмыкнул, затягиваясь последним косяком, с прищуром рассматривал идиотский узор на обоях. Чувствовал, как внутри постепенно разжигается адское пламя, закусил губу. Ну, нет, если достопочтенный ментеныш-старший снизошел до того, чтоб вправлять ему мозги, это нельзя просто прочитать и выйти из диалога. «Константин Анатольевич», — диктовал он тогда с напускным уважением, пока пальцы стучали по экрану, — «Иди жену родную трахай. А от меня отъебись». Нет, теперь Киса уверен, проблема явно не в нем.       Его эмоции — вполне очевидная реакция на поведение матери. Она, должно быть, посчитала, раз сама счастлива в отношениях с данным персонажем, то и сынок будет подпитываться радостью. С распростертыми объятиями примет нового члена семьи, наплевав на сопутствующие факты. К примеру, то, что мужик не собирался уходить от своей жены. Очевидно, на старости лет ему просто захотелось новых ощущений и не более. А кто, кроме одинокой, но очень привлекательной женщины, сможет ему даровать их? Но какой-то серьезности, свадьбы, семьи у них с Ларисой не выйдет. Возможно, мама и сама не рассчитывает встретить любовь всей жизни. И эти отношения образовались из-за обоюдного желания отвлечься от всепоглощающей рутины. Но, может, тогда она намекнет неотесанному, чтоб тот оставил попытки перевоспитать ее сына? Может, объяснит, что дежурить у их квартиры, пока женщина в отъезде, не есть хорошая идея?       А тот факт, что новый избранник — отец его друга. Как о нем можно было позабыть? Это, Ваня считает, вообще отдельная история. Они с Борей общались с первого класса, но тесная дружба завязалась через несколько лет, когда к ним в школу попал Мел. Парни росли вместе, оттого изучили друг друга вдоль и поперек. И, к несчастью, можно сказать, что кроме своего отца для Хенкина-младшего больше никого не существовало. Его мнение — авторитет, его похвала — повод для гордости, его порицание — причина затяжной депрессии. «Не лезь, блять, мы сами разберемся», — орал тогда Хэнк. Лишь бы папке родному было хорошо… Лицо искривилось, словно во рту нет ничего кроме лимона. Что за неуважение к собственной матери? Быть может, не ему про это говорить, но, согласитесь, ситуация немного иная. К гадалке не ходи, Хэнк даже не пытался намекнуть матери, почему отец приходит домой за полночь. Подросток точно и не пытался поговорить с ним, вразумить, блять, в конце концов. Все, во что горазд Боря — провожать мужчину ненавистным взглядом и не более.             Звонок в дверь раздается неожиданно, заставляет вздрогнуть. Перед глазами все плывет, стоит Кислову встать с кровати и медленными шагами направиться в коридор. Сердце застучало в непривычно бешенном ритме, запуская кровь циркулировать по организму с утроенной скоростью. Учитывая его состояние, он испугался. Чувствовал легкую волну паники, окутывающую с ног до головы. Пальцы рук била крупная дрожь, стоило вплотную подойти к двери и аккуратно взглянуть в глазок. Гена. Твою мать, а темноволосый парень уже ожидал встретить там облик Константина Анатольевича. Мажущими движениями пальцы проворачивают ключи в замке, опускают ручку, прежде чем достать связку из скважины и отбросить ее в сторону. Металл бьется о пол с противным звуком, отчего Ваня морщится, но переводит взгляд на друга.       Зуев стоит и пыхтит на пороге знакомой квартиры. Как злополучный чайник, оставленный на плите. Он смотрит с раздражением, даже, пожалуй, с откровенным недовольством, когда замечает, что веки парня напротив еле размыкаются. Пьянящая улыбка растягивается на лице Кислова. — Принес? — в этом вопросе столько удовлетворения. Будто сейчас сбывается заветная мечта. — Принес, — холодно отрезал Гена, проходя в квартиру. Плечом он задевает темноволосого подростка, отчего тот буркнул.       Желанный гость оглядывает квартиру, первым делом отмечая, как здесь душно. Проветривать Ваня то ли не собирался намеренно, то ли уже дошел до того состояния, когда становится похуй. Затем, взгляд цепляется за проем комнаты с красным освещением. Лучи практически достигают кухни. Замечает скопившуюся дымку, медленно взбирающуюся к потолку, отчего мутнеет в глазах не только у Кислова. У кровати видит несколько банок пива, готовый поспорить, что те опустошены. Отлично, Киса опять за старое. — Сколько раз тебя просить не мешать алкоголь с травой? — как по-отцовски вышло. Парень напротив закусывает губу, стараясь сдержать отвращение. — А сколько раз я на эту просьбу хуй клал? — темная бровь изгибается в удивлении.       Действительно, ему хорошо известны все меры предосторожности, если можно так выражаться. Но он не в первый раз проворачивает подобное, и ни разу до жутких последствий не доходило. Его сегодня все решат жизни поучить? — Гендос, давай без отцовских поучений. Сделай то, зачем пришел и оставь меня одного. Пожалуйста.       Это «пожалуйста» получается сдавленно, нечетко из-за измененного сознания. Язык в принципе заплетается от простых слов, ему стоит больших усилий говорить длинными предложениями. Неизвестно, почему в этот раз взяло сильнее предыдущих. Думать о том, что отсутствие приема пищи повлияло, Ваня не хочет. — Да? — с усмешкой спрашивает Зуев, сокращая расстояние меж парнями. Киса даже выгибает спину, воротя лицом. Настолько близко они дружить не планировали. — А может я пришел тебе ебало набить, — пожимая плечами, констатирует двадцатилетний парень.       Заливается смехом. Таким неестественным, пропитанным дешевым алкоголем и с легким привкусом травки. Длинные пальцы забираются в темные волосы, укладывая их в разные стороны, пока пустой взгляд скучающе окидывает коридор. — Нет, мой дорогой друг, — уста растягиваются в улыбке. — Ты пришел помочь своему другу, который оказался в беде. Ты же хороший человек, да? Не бросишь друзей в беде?       Хуевый из него манипулятор, однако. Киса немного отходит назад, почти упираясь лопатками в стену, но, дернув головой, выставляет руку. Его поза так и кричит: «Давай». Веки опущены, головой немного кивает, побуждая сделать все быстро. А Зуев все тщательно взвешивает. Кусает губы в раздумьях, поглядывая то на Ваню, то на комнату с красным освещением. Он будто хочет остаться с ним, выслушать, может, дать совет. Но не решается, зная, чем это закончится. Тяжело выдыхает, запуская ладонь в карман цветастой куртки. Кислов улыбается еще шире, если это вообще возможно, когда заветный пакетик с легким хлопком падает в пятерню.       Короткая благодарность, дальше лишь прощание и закрытая дверь. Киса не хочет включать свет в коридоре, падать на пол и судорожно искать связку ключей. Машет рукой, свыкаясь с мыслью, что грабить его квартиру никто не будет. Киса хочет побыстрее оприходовать полученный товар, чтоб стало легче. Чтоб угомонить разгорающуюся внутри злость, чтоб не слышать назойливой вибрации из другой комнаты, чтоб просто исчезнуть на денек. Любимая кружка из закаленного стекла разбивается случайно, когда появляется необходимость поставить пепельницу на стол. Благо, все осколки летят в раковину, что на мгновение дарует ему радость. Глупая улыбка так и не сходит с лица, стоит тонким струям дыма начать вздыматься к потолку. Все оставшееся время Ваня смеется, вслух проговаривает любую пришедшую мысль, стучит пальцами по столу и едва заметно дергает плечами в такт. Пытается развлечь себя еще больше.       Мысль включить музыку кажется ему интересной. Только вот, стоит добраться до своей комнаты, как память отшибает вовсе. Стоит себе на пороге, с зажатым косяком в зубах, и не понимает, зачем пришел. Видит только горящий экран телефона от вновь пришедших сообщений. — Да ебаный рот, — шипит, прежде чем схватить мобильный в руки. — Мам, прекрати мне звонить. Со мной все в порядке, я ложусь спать и хочу провести остаток дня спокойно, — с остервенением в голосе, да так, чтоб въелось в память. Скидывает, даже не собираясь слушать что-то в ответ.       Вероятно, утром он пожалеет. Но то будет утром. Сейчас есть только он, несколько косяков и вся ночь впереди…