Смотри на меня

      — …чем вы вообще занимались?       — Кратко или в подробностях?       Не думаю, что Уэйн захочет слушать, как именно мы с Кеем провели вчерашний вечер, но подначивать его — отдельный вид наркотика. Пока воспоминания свежи, тлеют сладостью на кончике языка, я могу хоть доклад написать с откровенными диалогами, красочными описаниями и огромной красной печатью «18+» на первой странице. Уэйна хватит приступ — не такой доклад он ожидал.       — Не тратьте мое время, Рид. Меня интересует только то, почему я до сих пор не получил отчет о проверке интерната.       — Потому что мы его не написали.       Это мое воображение разыгралось или у него уже глаз дергается?       Краем уха улавливаю едва сдерживаемый смешок, кошу глаза на Кея, успевая на долю мгновения поймать его улыбку, но долго взгляд не задерживаю, чтобы не выдать нас с головой. Хотя какая, хрен, Нарсису разница?       Капеллан медленно выдыхает через нос, отчего его ноздри широко раздуваются, с видимым усилием опускает напряженные плечи, всем своим видом создает впечатление, будто грядет долгий и поучительный монолог, но после минуты вязкого молчания выдает лишь одно слово:       — Причина?       Горячее дыхание на ключицах, зацелованные губы, смятые простыни… Охренительный секс — достаточно веская причина?       Кей скрывает мимолетное скольжение пальцев по запястью в тени стола, за которым мы сидим бок о бок. Щекотный след его касания возвращает на несколько часов назад.       — Не хочешь шторы открыть?       — Зачем?       — Не видно ни хрена. Даже мне.       В спальне действительно полумрак, несмотря на непривычно яркое рассветное солнце. Шторы темно-шоколадного оттенка плотно запахнуты, и можно подумать, что за окном еще ночь, что у нас еще много времени наедине, без лишних глаз и ушей, без личных проблем и дела, от раскрытия которого зависит не одна жизнь. Но световые полосы голографических часов каждый раз, как я бросаю взгляд, упрямо складываются в семь утра, а минуты так вообще прыгают все ближе и ближе к началу рабочего дня.       Крэп, время, притормози. Пожалуйста.       — Не смотри. Чувствуй.       Мягкие губы Кея прижимаются к родинкам на моем животе. Ко всем по очереди. Дразня, ползут ниже, срывают вздох предвкушения и сразу меняют направление.       — Черт, Кей!       — Мм?       Он отвлекает ладонями на изгибе спины. Оглаживает бедра, грудь, руки — все, до чего может дотянуться. Разглядывает касаниями, изучает, читает реакцию на свои действия. Я кожей ощущаю его улыбку, когда пальцы задевают особо чувствительные места. Никогда не думала, что так просто позволю кому-то забраться к себе под ребра. А просто ли?       Пробиться через стену, которую я построила из собственных сомнений и недоверия к миру, к людям за пределами социальной группы, к тому, что может быть иначе, нежели я привыкла, — задача со звездочкой. Кей и не пробивался. Долбить бреши в препятствиях — не его метод. Может знал, что так они станут только толще? Он убедил открыться, впустить его в свое… сердце. Потому что на меньшее сам был не согласен.       — Что ты чувствуешь? — спрашиваю, разглаживая следы от собственных ногтей на его плечах.       Кей вытягивается рядом на кровати, молчит несколько секунд. Отвечает мягким полушепотом:       — Что тебе хорошо. Здесь, сейчас…       Улыбнувшись, я завершаю цепочку:       — С тобой.       Атмосфера умиротворения и счастья кажется хрупкой, истончается с каждой минутой, но ни один из нас не хочет тратить оставшееся до подъема время на волнения о предстоящем дне и опасности, что грозит псионикам, детям, а нам выклевывает мозг, как большая черная птица, которую я как-то видела в доштормовых фильмах. За пределами стен этой комнаты мы снова станем ответственными, сосредоточенными на деле сотрудниками КС, но, лежа на шелковых простынях в объятьях друг друга, хочется думать только об этом моменте.       Кей снова смотрит на часы, слегка щурясь, его глаза освещаются синим неоном, а я не могу удержаться от вопроса:       — Почему ты носишь очки? Ну, то есть…       — Я понял, Лу. — Он слабо улыбается, поправляя одеяло на бедрах. — Сначала не носил. Врач сказал, что видимых изменений нет, поэтому, если не знать, можно даже не понять, что со мной что-то не так. Спустя десятки вопросов, куда я пялюсь, не накачался ли наркотиками и шепота за спиной, понял — заметно. Потом пси обострились, ежедневная порция неловкости стала невыносимой. В какой-то момент просто купил очки в первом попавшемся ларьке и больше с ними не расставался.       Он говорит об этом спокойно, без лишнего драматизма, с ощутимым смирением, но сколько ему пришлось вытерпеть, чтобы этого смирения достигнуть?       — Кей…       — Все в порядке. Уже не волнует.       Невольно вспоминаю сцену в кабинете Гюлера, слова Романа, реакцию Кея. Очень сдержанную, но на грани. Лишь потому, что много стояло на кону для нас обоих.       — Совсем? Достает же.       Он пожимает плечами, нащупывая мою руку, переплетает наши пальцы:       — Не буду скрывать: иногда накатывает. Я не могу ничего изменить, а вот приспособиться — вполне.       Сжимаю ладонь Кея, надеясь без слов передать, какие эмоции он во мне вызывает.       Интересно, он и до потери зрения был таким? А если бы этого не случилось, оказались ли мы в одной постели однажды? Встретились бы вообще? Черт, что за глупости…Случившегося не изменить, гадать без толку, а настоящее меня полностью устраивает.       Будильник застал нас на попытке снова вырубиться. Хорошо, что вчера хватило ума запихнуть одежду в дезинфектор, иначе мне пришлось бы вставать на пару часов раньше, чтобы успеть смотаться домой. До бодрящей порции охренительно вкусного кофе, который Кей окрестил «приличным», мозг едва соображал. Зато потом разогнался до предельной скорости, отрабатывая часы простоя в попытке собрать более-менее реальное представление о готовящемся нападении. По итогу появилось больше вопросов, чем ответов.       Кей кладет на стол перед собой рабочий планшет, двигает его к Уэйну двумя пальцами:       — Здесь все, что мы накопали о системе безопасности интерната. Пока что. Оставшееся время решили потратить на обсуждение, а не заполнение форменных таблиц идентичной информацией.       — Обсуждение, Стоун, происходит в стенах здания Корпуса в присутствии всей команды.       Возражений нет. Кей согласно кивает, поджимая губы, подается вперед:       — Время не на нашей стороне.       Воздух становится тяжелее, и я окончательно теряю лихой настрой. Творящаяся кругом нервотрепка никому на пользу не идет, но иногда позволяет разглядеть в окружающих человеческое.       — Отчеты для того и необходимы, чтобы быстро ввести остальных в курс дела. — Уэйн обмякает в своем кресле, устало потирает переносицу и вдруг кажется лет на десять старше. — Что-нибудь путного надумали?       Вот вам и обсуждение дела «только в присутствии всей команды». Минуту назад ведь заливал.       Ловлю одобрительную улыбку Кея, типа «твоя идея, ты ее и доноси». Так-то мы вдвоем додумались, и у меня до сих пор есть сомнения, но за неимением лучших и куда более безопасных вариантов, выбирать не приходится. Черт, Уэйн наверняка разнесет к хренам…       — Периметр участка нашпигован камерами и датчиками движения. Дыры есть, но ликвидировать их проще простого — мы уже начали, — а найти извне почти нереально. Долго, муторно, да и человек с электроприбором, ошивающийся несколько часов возле границ интерната, незамеченным не останется. На тот же датчик наткнется или на видео засветится.       — Спасибо за очевидные выводы, Рид. Естественно это предусмотрели. Съемка с камер дублируется в реальном времени прямиком к нашим специалистам. Умоляю скажите, что это не конец ваших домыслов.       — Не-а. Это я так… издалека. — Хочется спросить, за кого он меня держит, но пусть лучше пока попридержит изощренный мат, а то крыть будет нечем. — Если проникнуть втихую не вариант, остается сделать это открыто, под видом нанятого персонала или доставщика, например.       Наш с Кеем рабочий планшет, ведомый широкой ладонью, скользит по поверхности стола и оказывается перед внимательным взглядом Уэйна. В его глазах отражаются многочисленные черные буквы на белом фоне, которые складываются в сухие факты, количественную сводку и нихрена не утешительную картину. Спустя всего минут десять полотно отзеркаленного текста прерывается — полноценный отчет мы, и правда, написать не успели, больше строили догадки, — и капеллан, нахмурившись, снова дырявит меня взглядом.       — Допустим. Только вот преступникам не пачку йогурта надо вывезти, Рид, а человека. Как по-вашему они это сделают? — Экран гаснет, припечатанный резким движением к стопке синтетической бумаги. — Если все так, как вы двое описываете, единственный выход — выехать с территории через пропускной пункт, пройдя досмотр.       — В теории звучит красиво, — отвечаю с нескрываемой иронией.       Уэйна не удивляет.       — Я не вчера родился. Понимаю, о чем вы. Но не слишком ли наивно полагать, что люди, практически не наследившие за пять похищений, будут надеяться на случайность? Что именно в день икс охранник поленится подняться с места и просканировать машину.       Кей привычным движением поправляет очки:       — Случайность перестает быть случайной, когда становится закономерной. — Его ровный голос придает уверенности, поэтому я цепляюсь за озвученную мысль, намеренная довести наши рассуждения до логичного завершения.       — Пока в интернате жила, я в наказание дежурила в столовой. Не знаю, с какого такого хрена директрису шарахнуло, будто мытье грязных тарелок завязывает язык в узел, чтобы только согласно мычать можно было, но на приеме продуктов я часто присутствовала.       Нарсис и Кей одновременно переводят взгляд на меня. Первый с мученическим выражением лица, второй с приподнятым в усмешке уголком губ.       Не привыкли еще что ли?       — Так вот. — Я снова сосредотачиваюсь на объяснении. — Регулярные доставки практически никогда не проверялись. Охранник знал в лицо всех водителей, грузчиков, с некоторыми мог болтать по часу, пока мы коробки таскали. На выезде не тормозил. Вроде бы схема держалась на доверии, а на самом деле влом было работать. Не знаю, как в третьем интернате, но Кей в первом такое тоже замечал.       Стоун кивает, подтверждая мои слова:       — Тот случай, когда правила быстро приобретают рекомендательный характер.       Уэйн задумчиво потирает метку пси на своей руке. Наверняка неосознанно. Внезапно сквозь голову стреляет осознание — на краю шатаемся не только мы с Кеем. К псионику на высокой должности совсем другие требования, нежели были бы к нестабильному или чистому. И хоть ведет дело Гюлер, но ответственность за исход будет нести Уэйн. Его решения, его сотрудники, его последнее слово. Провалимся мы — провалится он.              Попрут? Вряд ли. Но сделают все, чтобы в Корпусе находиться было тошно.       — Другие варианты?       — Маловероятно.       — А должно быть «невозможно». — Капеллан постукивает пальцами по запястью. — Ваша задача — отрезать все остальные пути отступления. Тогда мы будем контролировать ситуацию. Поняли?       Мы с Кеем одновременно киваем:       — Да.       — В интернатах не проводят тесты на развитость пси. Но похищение ребенка незамеченным не останется — второго шанса у преступников может не быть, поэтому кто попало им не подойдет.       — Официального рейтинга нет, но есть представления, кто на что способен.       Уэйн щурится:       — Полагаете, информацию купили?       — Не обязательно. Разболтать можно любого. Узнать имя самого проблемного ребенка, понаблюдать, по каким слепым зонам он или она ошивается в свободное время. Покурить и всякое.       Чувствительно сжимаю пальцы Кея под столом, вспоминая, как он с лукавой улыбкой спрашивал, каким таким «всяким» можно заниматься. Оказалось, в этой теме шарил он не хуже меня, просто подразнить решил.       — Мы можем поступить также. — Поглаживая мою ладонь в ответ, произносит Кей. — Будем знать, за кем приглядывать в первую очередь.       — Исключено, Стоун. Месье Гюлер распорядился не вмешиваться в жизнь интерната. У сотрудников даже мысли не должно возникнуть, что вы что-то разнюхиваете. Любой из них может быть информатором.       На миг прикрываю глаза, собирая по кусочкам шаткую башню из логики и аргументов, что мы с Кеем выстроили. Остается шпиль.       — Речь не о сотрудниках. О детях.       Уэйн придавливает меня тяжелым взглядом:       — Поясните.       — Нам все равно придется задавать вопросы. Подростки видят куда больше преподавателей, слухи расползаются быстро. Условно говоря, если какой-то пирокинетик на занятии «подымить» не смог или кто-то на простом упражнении кровавые слезы словил, языками чесать будут. Даже вытягивать не придется, только направить разговор в нужное русло.       Уэйн долго не моргает. По его лицу бегают тени и неоновые блики от непрестанно вращающейся голограммы символа Церкви. Из-за них почти невозможно распознать его эмоции, и я кошусь на Кея в надежде, что хоть он улавливает, дадут нам карт-бланш или отправят в пешее эротическое.       Спокоен. Неподвижен, как статуя.       Мысленно снимаю с него очки, представляю задумчивый взгляд темных глаз, блуждающий далеко за пределами комнаты. Почему кажется, что Кей действительно уже обдумывает другой план?       Плечи и лопатки отдаются ноющей болью. Понимаю, что сижу в напряжении уже несколько минут, и с выдохом расслабляю мышцы. В такой позе Йонас всегда перед мордобоем стоял, а я сама на допросе также сидела. И сейчас чувство, будто готова защищаться. Значит… дело зацепило?       Капеллан поднимается с кресла, поправляет пиджак и растягивает руки по швам:       — Наше главное преимущество — преступники не знают, что Корпус в курсе их следующего шага. Раскроетесь и можете подыскивать себе конуру у Периметра. Я вам разрешения дать не могу.       Крэп.       — Месье…       — Скажу лишь: действуйте по собственному усмотрению.       Замолкаю на полуслове, сводя брови к переносице. Одобрение без одобрения. Удобно Уэйн устроился.       — То есть, когда в обход приказа действуем, отхватываем. Когда выкладываем план, тоже в случае чего отхватываем.       — Не переживайте, Рид. В случае чего я — как вы выразились — отхватываю вдвойне. За каждого из вас. — Его взгляд едва смягчается. — Все равно запреты текут мимо ваших ушей, как городской бюджет мимо простого народа.       Кей коротко смеется, и я не могу удержаться от лукавой ухмылки.       — Ха-ха.       Три шага до скрытого жалюзи высокого окна Уэйн делает нарочито медленно. Руки сцеплены за спиной, идеально выглаженная форма слегка топорщится на спине, а в голосе появляются низкие суровые ноты:       — Работайте. Я выясню расписание доставок и посещений в интернат на ближайшие недели. И поделитесь своим планом с остальной командой.

***

      С Эваном и Мэл сталкиваемся прямо на выходе из кабинета Уэйна и ждем, пока они отчитаются. За опоздание тоже.       — Чертов костюм трещит по швам! Пришлось везти его зашивать. Полгорода обкатали, пока искали, кто работает. — Эван на пробу поднимает руку, ткань пиджака натягивается, жалобно скрипят нити. — Видели?       Хрупкая ладонь Мэл ложится поверх его локтя:       — Опусти, если не хочешь и тут порвать.       — Не хочу. Мне хватает тройного шва на заднице. Прямо в…       — Я. Знаю.       Они обмениваются нежными взглядами. Синяки, которые поселились под глазами после новостей о возможной угрозе их дочери, у Эвана исчезли совсем, у Мэл… вернулись в обычное состояние. Смирение или просто здоровый сон, но мне становится легче от мысли, что эти ребята чувствуют себя лучше.       Не скрывая насмешки, оглядываю габаритную фигуру мужчины, скованную строгой синей формой социального инспектора. Плечи пиджака тянутся к ушам, пуговицы рубашки держатся на честном слове, штаны так вообще слишком сильно обтягивают те места, в которые кровь должна поступать в должной мере.       Готова спорить — это он на синтетическом протеине так пухнет.       Усмехнувшись, Кей складывает руки на груди:       — Могу попросить Нарсиса поставить запрет доступа в спортзал на твою биометрию.       — Ага. Так он и будет ерундой страдать.       — Замечал, как он задерживает дыхание каждый раз, как ты в дверной проем боком заходишь?       Эван морщится:       — Да иди ты. Просто завидуешь моей надбавке за хорошую физическую форму.       Кей поднимает руки вверх в знак капитуляции. Одергиваю собственную одежду с улыбкой, от которой уже сводит щеки. Сейчас забавно, а вчера сама жаловалась:       — Эван, ты попробуй в юбке походи. Потом в штанишках будет, как в раю.       Переводит на меня взгляд «и ты, Брут», обнажая ряд белых ровных зубов:       — Обойдусь, Рид. На такие ролевые игры не встает.       Если бы не Кей, сменивший тему, я бы подавилась воздухом от следующего после этой фразы хитрого прищура Мэл. Та еще парочка. Сначала не приглянулись, а теперь дырки на заднице за завтраком обсуждаем.       Мелькает мысль позвать их в Утконоса как-нибудь. В Термитник… пойдут ли? Не псионики же. Да и Йонас закипит от концентрации сотрудников КС на квадратный метр.       Приглаживаю рукой потрепанные и уже не такие тугие кудряшки на голове, будто выпроваживаю бредовую идею. И все же возможно. Когда-нибудь.       После всего этого.       Ребятам Нарсис частично дал инструкции, но все равно приходится подробно излагать план еще раз. Эван и Мэл делятся, что сами не обнаружили способа проникнуть в интернат иначе, чем через единственный вход и выход с пропускным пунктом, тем более вывезти кого-то с территории незамеченно, поэтому запросили информацию о всех, кто имеет доступ. Больше всего интересуют новые лица — сотрудники, устроившиеся недавно — или те, кого предположительно можно купить. Долги, наркотики, семья, которой могут шантажировать — факторы риска. Список не маленький. И это в первом интернате. Второй в разы больше.       Посовещавшись, решаем совместить обе тактики. На споры, что рискованнее и как правильнее, времени не остается.       Пока ждем машину, решаю набрать Йонаса. Шесть его пропущенных навязчивой шторкой делят экран телефона пополам со вчерашнего вечера.       — Лу, твою мать!       — Не ори.       — Думал, ты оглохла. Какие еще причины весь вечер звонки игнорить?       Взгляд непроизвольно останавливается на торчащих из карманов пальцах Кея, скользит по ткани брюк…       — Я спала.       Озадаченное молчание в трубке забивает уши ватной тишиной, а после Йонас недоверчиво фыркает:       — Когда? — Правильный вопрос «с кем?». — В девять вечера?       — Ну, устала. Звонил-то зачем? — Внутренности вдруг неприятно сжимаются от страха. — Что-то случилось?       Оказавшись в отстранённой от реальности безопасности объятий Кея, мне вчера даже в голову не пришло, с чем связана настойчивость Йонаса. Хотелось отключиться. Хотелось взорвать нахрен мир за пределами шелковых простыней постели. Временное помутнение, что б его. Я так устала думать и бояться, что разрешила себе на одну короткую ночь закрыть глаза и запереться в собственном маленьком мире, делать, что вздумается, отбросить сомнения и быть с тем, с кем давно и совсем не в тайне хотела. Там, где я могла контролировать свою жизнь.       Черт, но снаружи проблемы никто кроме меня не решит. И все же на момент слабости я имею право. Отдохнула — отлично, пора разгребать дерьмо. Лишь бы ничего фатального не произошло.       — Не суетись, нормально все. — Звук хлопающей двери и следующий за ним свист ветра в динамике заставляет все же напрячься, Йонас понижает голос. — Помнишь наш разговор в Утконосе?       Смутно, если честно. В основном болтали о всякой ерунде, а в остальное время Йонас обрабатывал свою пассию. Хотя во время перекура…       — О моем деле?       — Ага.       Крэп, не зря волновалась.       — Ты чем слушал? Я же просила не лезть.       — Ну охренеть, Лу, я тут помочь пытаюсь.       — Себе помоги. Из псиоников смузи делают, Йонас, а ты…       На волне раздражения слова соскальзывают с языка прежде, чем я успеваю сомкнуть зубы. Лишнего сказала. Прикрываю глаза, быстро соображая, как бы сойти с темы, но хилер будто и не замечает последнего предложения:       — Я за твое здоровье переживаю вообще-то. Клятву давал людей спасать. Даже долбанутых.       Отворачиваюсь от дороги и непроизвольно шагаю обратно ко входу в здание Корпуса. Кей остается на месте. Скрывать от него что-то касаемо нашего общего расследования смысла нет, да я и не собираюсь, но перепалка с Йонасом — совсем другое. Кей докапываться не будет даже теперь, когда мы вроде бы вместе. Вроде бы?       Слова недоверчивым полушепотом тянутся между губ:       — Клятву, говоришь?       Йонас скучающе вздыхает и также скучающе произносит, будто был готов к такому повороту диалога:       — На работу твою плевать с высокой башни, а вот смотреть, как тебя в переулках всякой дрянью обкалывают, не собираюсь. Даже не проси.       — Ты и не видел.       — К словам не придирайся. Слушать будешь, что накопал, или еще погавкаем?       Шуршание колес за спиной. Черт, как не вовремя. Кей что-то говорит водителю и, повернувшись, мягко улыбается. Он не может различить мой благодарный взгляд, поэтому сразу утыкается в телефон, предоставляя столько времени, сколько потребуется.       — Что там? — спрашиваю у Йонаса.       — Знакомый есть. Сбывает товары. Нелегальные.       — Наркоту?       — В том числе. — Голос друга становится еще тише, еще осторожнее. — Оружие, технику, особые услуги. Поинтересовался у него про препарат с похожим действием, как тебе вкололи. Есть такой. На основе тех же составляющих. От небольшой дозы вырубает на несколько часов, а просыпаешься в охренительном состоянии. Никаких побочек, если не перебарщивать.       — И большой спрос на такую дрянь?       — Больше пятидесяти покупателей.       — Крэп. Это… дохрена.       — Но, Лу, я бы на твоем месте, присмотрелся не к покупателям, а к производителям. Одна ампула стоит, как моя хата со всем содержимым, в том числе с моими органами. Тот барыга тщательно контролирует, кому, что и в каких количествах продает.       — С такими расценками кто-то из верхов.       — Ага. Для себя любимых берут, молодость члена продлевают. Ну, и всего остального.       Чистые у власти вполне могут позволить себе выкупить партию. Но тратить на похищения псиоников, чтобы потом убивать… Зачем? Извращенные игры богатых? Как версия пусть живет, однако чувство, будто тут совсем другое.       Йонас прав — надо присмотрится к другой стороне, к исходной. Там и доступ неограниченный и… Крэп.       — Лу?       Сердце стучит как бешенное. Встречаюсь взглядом с непроглядной чернотой очков, снова смотрю мимо них, прямо в обеспокоенные карие глаза. Кей чувствует смену моих эмоций, даже не касаясь, напрягается, но терпеливо ждет.       Голос Йонаса пробивается через вибрации пульса в ушах:       — Лу! Ты здесь?       — На поставщиков твой знакомый может вывести?       Секундная заминка.       — Рискованно, да и нахрена ему это делать?       — Черт.       — Но я попробую узнать о них больше.       — Спасибо. Йонас, правда, ты не представляешь, как много делаешь для меня. Если смогу чем тебе помочь…       — Вот опять. Мы что, в магазине? Ты мне, я тебе. Хрень эту выкинь из головы.       Медленно выдыхаю, приводя дыхание в норму. Преступники больше не кажутся неуловимыми фантомами, они обретают лицо, возможности, мотивы. Пока шаткие, но вполне осязаемые.       Еще раз благодарю друга, вкладывая в одно слово все и даже больше:       — Спасибо.       — Без проблем. Наберу позже.       — Пока.       В машине разговариваем вполголоса. Я подробно рассказываю, что узнала от Йонаса и что за картина сложилась в моей голове.       — Итого: два неизвестных широкому населению препарата. Один позволяет похитить, не причинив вреда, но временно подняв показатели здоровья на максимум, второй каким-то образом вынуждает пси способность убить собственного хозяина. — Ловлю свое встревоженное отражение в черных линзах. — Что если убийство псиоников — не цель?       Мы столько головы ломали: зачем, для чего, кому это надо? Искали связи между жертвами, проверяли окружение, вытачивали мотивы из пустоты — целились в мишень, а стреляли холостыми.       — Побочный эффект. — Кей кивает, задумчиво скрещивая руки на груди. — Результат неудавшихся экспериментов.       — Именно так я подумала. Но чего они хотят? Денег? При том, что и на одной поставке имеют постоянную прибыль.       — Или нечто более ценное — признание.       Куда уж банальнее. От дела к делу меняются средства, а цели все те же.       Губы растягиваются в лукавой усмешке:       — Что, за разработку наркотика для трудоголиков по головке не погладили, и они решили повысить ставки?       Кей пожимает плечами:       — Научное сообщество могло отказать в патенте по ряду причин: невостребованность, дорогое и редкое сырье, или же препарат мог сместить все себе подобные на рынке.       — И обиженные пошли варить месть из трупов псиоников.       — Не они первые, не они последние.       Перегородки между передними и задними сидениями нет. Водитель вряд ли слышит наш разговор, но я все равно кошусь в его сторону и наклоняюсь к Кею еще ближе.       — Кей, если получится выйти через Йонаса… Ему не надо светиться в отчетах. Барыге тому тоже.       Он накрывает мою ладонь своей:       — Само собой, напарник.       От сидений пахнет средством для обработки кожи с нотками цитруса. Синтетического, конечно. Теперь же нос улавливает ненавязчивый парфюм или аромат геля для бритья. Запах отвлекает на несколько непозволительных мгновений, представляясь сначала чистыми прохладными простынями, а после воспоминаниями о проведенной вдвоем ночи.       Кей читает. Залихватски улыбается, качая головой, отворачивается к окну. Повторяю за ним и до конца пути полностью отдаюсь мыслям о рваных поцелуях, взмокших телах, протяжных стонах и ласковом шепоте в полудреме, намеренно не размыкая сцепленных рук.       В этот день присмотреться к подросткам не получается. Нарсис четко дает приказ в первую очередь закончить с датчиками по периметру участка. На них уходит все время до позднего вечера, еще пару часов мы с Кеем пишем отчеты, а потом надолго зависаем каждый в своих мыслях за чашкой кофе и пиццей из доставки, то тихо переговариваясь, касаясь пальцами и встречаясь усталыми взглядами, то слушая дыхание друг друга в комфортном молчании.       Предложение Кея снова остаться ночевать у него звучит слишком соблазнительно, но я прямо говорю о желании побыть одной на своей территории и не встречаю сопротивления.       Только долгий нежный поцелуй на прощание. Кей держит мое лицо в ладонях, поглаживает кончиками пальцев, плавит кости уверенной лаской языка, поэтому порог своего жилого блока я переступаю уже после полуночи. Пока стирается одежда, успеваю навести хоть какой-то видимый порядок и три подхода подтягиваний на турнике. Чтобы думалось меньше. К счастью, контрастный душ из остатков теплой воды, не смывает сонливость, и я вырубаюсь, едва коснувшись головой подушки.       На следующей утренней планерке Эван клюет носом, пропускает мимо ушей по-отечески язвительные комментарии Уэйна и выглядит совсем не сосредоточенным. Капеллан дает всем четверым выходной, сославшись на то, что по его данным завтра в интернатах посетителей не ожидается, но все равно ставит несколько дополнительных людей в наблюдение.       — Перестраховаться не помешает, — поясняет он.       Я вижу в этом и другой смысл — наша с Кеем теория его не убедила.       Выходной оказывается как нельзя кстати. К моему удивлению, выведав невесть откуда о свободном дне, Тина сообщает, что «застолбила» меня, и отговорки не принимаются. Сначала хочется соскочить под любым предлогом, но после пары часов бесцельного брождения по жилому блоку, выйти проветриться кажется отличной идеей.       А потом по темноте можно будет пару кругов на мотоцикле намотать.       Мы с Малой прогуливаемся по магазинам, непринужденно болтая. Мне удается затащить ее в свой любимый отдел за новой полиролью для байка, ей — уговорить меня прикупить парочку новых шмоток. После сидим в знакомой кафешке. Уплетая маленький желейный десерт, я уже предвкушаю долгую дорогу домой, освещаемую размытым светом фонарей, пахнущую нагретым пластиком и свободой, когда Тина неожиданно меняет тему.       — А у Кея сегодня тоже выходной? — на мою скептически поднятую бровь она размашисто дергает руками. — Что? Просто интересно.       — Часто думаешь об этом?       — Интересоваться парнем преступление?       Пристально смотрит в глаза, слегка щурясь от любопытства.       Какая-то долбанутая ирония, что б ее. Единый, если он есть, задыхается от смеха, наблюдая, как я второй раз проваливаюсь в одно и то же дерьмо по колени. Снова Тина невзаимно увлекается парнем постарше. Снова я оказываюсь в его постели. Когда узнает, опять в молчанку будет играть или на хрен пошлет?       Крэп, не могла же она втрескаться всего за пару встреч. Мы трое с Йонасом знаем друг друга большую часть жизни. В какой момент у Тины возникли чувства? Были с самого начала? Бред. Первый год в интернате мысли только о том, как по стеночке ходить, чтобы не отпинали. Сейчас спокойно. Поэтому иначе?       У меня тоже иначе, Малая.       — Выходной, — прикусываю кончик языка, наблюдая за реакцией подруги.       — Круто. Может с нами в Утконоса его позвать? Доган подскочит, а там и Ирма с Томой, как на ферме закончат.       У самой такая идея промелькнула, но Кею нужно было вырваться за город навестить бабушку. Предложил поехать вместе, хотя настаивать не стал. Понял ответ, когда я остолбенела.       — Не думаю. Говорил, дела есть. Да и я сегодня пас.       — Почему?       — Выдохнуть хочу.       Тина расстроенно хмурится. К счастью, она ограничивается еще несколькими вопросами о Кее и делится, что снова хочет попробовать подтвердить четвертую ступень. Разговор уплывает в безопасную зону, я расслабляюсь, надеясь, что нас не долбанут знакомые грабли.

***

      Рослый пацан сжимает пальцами свои светлые волосы на макушке:       — Его выгонят, если я настучу? Папаша у него в полиции, я не совсем идиот.       Совсем. Из интерната не то что вылететь, сбежать нереально. При всем желании. С какого такого хрена попрут?       Стараюсь сохранить бесстрастное понимающее выражение, но экран планшета в моих руках пестрит красными заметками на полях списка учеников, а в голове каша из подробностей их внеурочной жизни. Не то чтобы совсем впустую время потратили, но успешным день не назовешь. Те, кого удается вывести на диалог, часто противоречат друг другу. Оно и понятно — на остальных похрен, но свою социальную группу принято защищать. Большинство так вообще опасливо проходят мимо или ограничиваются ответами «нормально» или «не в курсе».       Попадаются и такие, как Луи Маггон.       — Прижимать меня не надо.              — Вопрос безобидный. — Кей понижает голос до доверительного полушепота, будто делится секретом. — Если кого-то и накажут, так это преподавателей, раз они не в силах контролировать, как ученики используют свои пси-способности.       Разговаривает в основном Стоун, у него отлично получается, я же конспектирую, изредка вставляя свои пять копеек.       Нескладное тело пацана выпрямляется почти в гордой осанке.       — Правда?       Оглядываю его с ног до головы, отмечая слишком потрепанную даже для интерната одежду. Знакомая форма протерта в нескольких местах и сильно не по размеру. Штанины не прикрывают щиколотки, плечи пиджака сильно натянуты, а рукава оголяют половину предплечья. Луи теребит лямку рюкзака, отчего ткань задирается еще выше, выставляя на всеобщее обозрение свежую метку пси и…       Быстро проверяю список, чтобы быть уверенной. Бинго.       Ложь печет губы:       — Интернаты призваны в первую очередь научить псиоников пользоваться своими способностями и применять их по назначению. Мы лишь хотим убедиться, что это предписание выполняется.       Кей, если и удивляется, то виду не подает. Размашисто одергивает рукава рубашки, на мгновение касаясь руки пацана. Читает. Цепляется за то, что чувствует, и дожимает парнишку одной хлесткой фразой:       — Везде должна быть справедливость.       Спустя несколько минут на заднем дворе становится слишком людно. Я вношу последние записи в документ, обводя очередное имя кроваво-красным цветом, и мы с Кеем, освещаемые закатным солнцем, медленно идем к въездным воротам, куда в скором времени подъедет машина.       Ветра нет. Несколько по-настоящему солнечных дней отвоевали себе место в середине осени, и природа кругом старается впитать в себя каждое мгновение, пока не наступили холода.       Краем глаза замечаю, как оранжевые блики играют в черных линзах очков Кея, как они ютятся в складках одежды и замирают на губах. Зализанная прическа, с которой я в последнее время вижу его чаще всего, слегка растрепалась. Так и манит растормошить еще, а потом зарыться пальцами в мягкие волосы на затылке и притянуть к себе.       От усмешки удержаться не получается. Кей спрашивает:       — Что такое?       Зажимаю улыбку губами, выдавливая признание:       — Мы будто на нормальном свидании.       — Что для тебя значит «нормальное»?       — Как мама рассказывала. Вечер, двое в странной одежде гуляют и болтают.       Кей тоже тянет уголки губ вверх:       — Только на свиданиях о работе говорить не принято. Тем более о такой, как наша.       — Похищения, трупы — чем не романтика? — Приходит осознание, что от всего этого уже тошнит. — Хотя, ты прав. Надо сменить тему.       — Нет, Лу. — Кей останавливает шаг, мягко разворачивая меня к себе. — Когда мы пойдем на настоящее свидание, оно точно будет в другом месте и при других обстоятельствах.       Мой взгляд, желая встретиться с его, упирается в препятствие, но это не мешает представить теплоту и уверенность, излучаемую темно-карими глазами.       Так прямо…       Смущенно прерываю контакт, вынуждая идти дальше. Черт, а я ведь теперь буду ждать.       — Почему ты так сказала? — спустя несколько мгновений спрашивает Кей.       — Ммм?       — Луи. Я считал, как он воодушевился после твоих слов.       Возвращаюсь мыслями к зашуганному парнишке и, как наяву, вижу стянутую кожу, не скрываемую одеждой.       — На его руках ожоги. Я заглянула в список — не пирокинетик и не хилер, а криокинез такого сделать не может. Значит, кто-то другой. Не похоже, что случайно. На его месте я бы больше всего жаждала чувствовать себя в безопасности от всяких отморозков.       — Дела, — тянет Кей. — Молодец, что заметила.       — Если б еще полезно было.       — Будет. Мы знаем имена, ты видела некоторых. Будем за ними приглядывать.       — Уже восемнадцать детей, а мы только начали.       — Нужны те, которые упоминались большинством. Я запомнил одного — Патрик, кажется.       — Это которого «гравитацией» прозвали, потому что телекинез только на притяжение работает? — Сначала пытаюсь вспомнить фамилию, а, сдавшись, открываю планшет. — Хорошо, что он только легкие тренировочные предметы может двигать, а то прилетало бы не слабо. Вот — Патрик Дюран.       — Да, хорошо бы знать его в лицо. Судя по всему, парень еще и одиночка. Идеальная цель.       Звучит логично. Однако все это похоже на поиск слабого участка в колесе байка — знаешь, что оно лопнет в любой момент, но, где именно надо залатать, можно лишь гадать. Так и тут.       Уже на подходе к воротам, Кей резко останавливается:       — Лу, слышишь?       Замираю на месте. Сквозь гул толпы детей в отдалении слуха касается яростное шипение:       — А ну иди нахрен отсюда! Я в прошлый раз непонятно объяснила?       Голос девчачий.       Кругом пустырь: забор, въездная дорожка и торец здания без единого окна. Никого не видно, но звук хорошо различим, кажется близким.       Провожу взглядом по стене. Помнится, здесь был выступ.       — Крышу не поделили, — поясняю для Кея, указывая на торчащую пожарную лестницу. — Вон там, в нише, одноэтажная пристройка. Туда можно забраться, но место маленькое, вот и поцапались.       Разворачиваемся, намереваясь уйти, когда снова раздается угрожающий, чуть срывающийся голос:       — Если ты не свалишь, Патрик, я тебя сама скину.       Ноги врастают в землю. Переглядываемся со Стоуном и, не сговариваясь, меняем направление движения.              В углублении метр на метр ржавеющая лестница держится на трех полуживых креплениях и жалобно скрипит, пока Патрик неуклюже спускается на трясущихся руках.       — И шмотки свои не забудь.       Рюкзак, гремя содержимым, шмякается о землю у его ног. Парнишка поспешно поднимает, намереваясь уйти.       — Эй, стой.       Два напуганных детских взгляда царапают мою кожу, ползут мурашками по лицу, по скрытым одеждой плечам и оседают на вшитом в пиджак значке социальной инспекции.       Патрик — крупный темнокожий с близко посаженными карими глазами и нелепой кучерявой прической — отмирает первым. Несколько царапин на его лице искажаются от выражения ужаса и страха — все-таки прилетало по голове и не раз, — а потом он бросается прочь, к единственной двери, ведущей в здание.       — Да погоди ты! — кричу ему, порываясь погнаться следом, но запястье сжимает крепкая ладонь Кея.       — Лу, не надо. Проверка не будет гоняться за детьми.       — Черт.       — Запомнила его?       — Да.       — Вот и хорошо.       За целый день этот мальчишка ни разу не попался нам на глаза. Ну, мне. Поговорить с ним, подтвердить или опровергнуть слухи, узнать, где проводит свободное время, — было бы шагом вперед. Крохотным, неуверенным, но внушающим надежду. Хотя Кей прав. Броситься догонять было бы глупостью. Вызывать подозрения — последнее, что мы должны делать.       Девчонка на крыше свешивается с парапета так, что видна только ее светловолосая макушка. Кей складывает ладонь в козырек над очками, обращаясь к ней:       — Привет. Спустишься? На пару слов.       Голова исчезает. За минуту молчания, показавшуюся вечностью, я пробую оценить прочность лестницы. Должна выдержать.       — Я ничего плохого не сделала.       — Мы тебя не обвиняем, — продолжает Кей. — Просто хотим поговорить.       — Я ничего не знаю.       — Давай, ты спустишься, и мы со всем разберемся.       — Спрашивайте так. Хорошо же слышно.       Солнце заходит за спиной, но небо такого яркого персикового оттенка, что, глядя вверх, приходится щуриться. Кей, наверное, вообще свет в конце тоннеля видит. Три метра по вертикали, разделяющие нас с девчонкой, ощущаются пропастью, расшатанной лестницей, доживающей последние дни, пока кто-нибудь с нее не грохнется и не свернет себе шею. Растущее во мне раздражение готово рискнуть:       — Тогда мы к тебе поднимемся.       Спутанные длинные волосы вновь мелькают в поле зрения.       — Да ну?       — Думаешь, не смогу?       Я одним легким движением сбрасываю туфли и уверенно приближаюсь к покореженному металлу. Если сорвется, успею телекинезом затормозить падение? Вот сейчас и проверим.       — Лу… — тихо предупреждает Кей, но я не обращаю на него внимания. Нам нужна информация о Патрике, да и о самой девчонке тоже. Неспроста же она за уединенное место чуть в клочья не порвала.       Железная ступень врезается в стопу острым холодом. На пальцах остаются оранжевые следы ржавчины.       Крэп. Долбанная юбка. А Эван не соврал — швы хлипкие. Не хватало задницей отсветить.       — Ладно! Я слезу. — Теряя боевой настрой, кричит девчонка. — Только… отойдите. Подальше.       Когда я, проклиная неудобную форму, снова натягиваю туфли, невысокая фигура спускается и прижимается спиной к стене. Кей придерживает меня за локоть, пока я снова не могу твердо стоять на ногах.       Для двенадцати-тринадцати лет, а это именно тот возраст, когда впервые проявляются пси, девочка выглядит слишком миниатюрной. Еще младше? Редкость, как Тина, но и такое бывает. Волосы струятся по ее плечам непослушным каскадом, губы сжаты в тонкую полоску, под глазами залегли глубокие тени, а тонкие побелевшие костяшки пальцев стискивают в кулаках остатки дерзости, что она не стеснялась проявлять с ровесником.       Кей, наверняка ощущая напряжение, не подходит ближе:       — Ты недавно в интернате?       — Почти год, — покорно склонив голову, отвечает она.       Сколько же ей… Со зрением Кея возраст не прикинуть на глаз, но он бы тоже удивился.       — Первый год самый сложный.       — Вам-то откуда знать?       — Как тебя зовут?       — Какая разница?       И снова боевой настрой. Переобувается она быстро. Маленькая зашуганная девочка выпускает шипы, даже зная, что перед ней представители Инквизиции. Смело. И глупо.       Только не мне судить.       Кей снова пробует наладить контакт:       — Вы с тем парнем не поделили место?       — Нехрен там делить. Я первая нашла.       — А выглядело все так, будто ты пришла, когда он уже был там.       Ровный доброжелательный тон напарника плавно меняется низким строгим голосом со стальными нотками. Одно из двух: либо ему тоже надоело терять время, либо надоело любезничать с детьми, которые в ответ базар не фильтруют.       Девчонка смягчается:       — Все знают, что я сюда вместо столовки хожу. Даже преподаватели. Спросите у них, если не верите. Мне разрешили. — Она нервно сглатывает, оборачивая метку пси на запястье пальцами другой руки. — Патрик повадился здесь ошиваться, когда его «гравитацией» дразнят. Пусть другое место ищет.       Лишь бы не нашел в могиле.       От промелькнувшего в сознании маленького изувеченного тела бросает в жар. Ну уж нет. Если надо, я тут каждый сантиметр камерами завешу.       «Бюджет не резиновый, Рид».       В следующий раз прямо поинтересуюсь у Уэйна, во сколько Корпус оценивает человеческую жизнь.       — Не проще было подвинуться? — спрашиваю, прогоняя наваждение.       — Я же не просто так на вонючей крыше обедаю. Чтобы не было никого рядом.       Черты лица девчонки вдруг складываются в привычное глазу выражение. А потом снова кажутся незнакомыми. Как картинка в калейдоскопе — вот узор, который ты и хотела найти, но одно неосторожное движение, и он становится совершенно иным.       Неосознанно двигаюсь навстречу, силясь разглядеть поближе. Девочка вжимается в стену, часто дышит.       — Ты как вообще… нормально?       Кей хмурится. Что-то считывает или просто догадывается?       — Все хорошо, — осторожно произносит он с поднятыми вверх ладонями. — Пропусти их через себя.       — Не подходите! — Надрывный голос эхом отражается от стен. — Не волнуйтесь!       Это такое «отвалите»?       Кошусь на напарника, в тревоге хватая его за локоть, чтобы привлечь внимание.       — О чем это она?       — Не уверен, но…       Еще шаг навстречу. Протянуть руку, и можно коснуться обернутых вокруг хрупкого тела рук девочки. Поняв, что попытки залезть на стенку безуспешны, она обессилено сползает вниз.       Кей садится перед ней на корточки:       — Послушай, тебе нужно дышать. Глубоко.       — Почему вы так нервничаете?!       Да как тут не нервничать, когда у тебя на глазах двенадцатилетку бьет припадок?       — Смотри на меня, — командует Кей. — Вдох-выдох. Вот так.       Твою ж мать. И сделать-то ничего не могу. Беспомощно наблюдаю за попытками успокоить бурю, но Стоуна девчонка слушается. Выступившие слезы она сдирает ногтями, царапая бледные щеки. Пальцы сдавливают виски, лихорадочное дыхание медленно приходит в норму.       Шаг назад. Еще один, когда рождается предположение.       — Как тебя зовут?       Крик директрисы глушит голос ребенка, однако губы их складываются в один ответ:       — Селин!       Ну ни хрена ж себе.       — Ого… — шокировано роняю я.       С губ Стоуна срывается шумный выдох. Больше он никак себя не выдает.       — Мадмуазель Райт, месье Брик, прошу прощения. Я уведу эту проказницу.       Мадам Анри отрывает ладонь Селин от головы вместе с клоком волос.       — Не трогайте меня!       Тащит как мешок картошки к двери, за которой исчез Патрик, пока та рыдает и вырывается, словно от этого зависит ее жизнь.       — Эй, полегче!       Жду, что Кей осадит меня за неосторожные слова, но его челюсти сжаты, проступающие вены на шее напряжены, будто он сам еле сдерживается.       Сжимаю его запястье в беззвучной мольбе:       «Держись. Вмешавшись, мы сделаем только хуже.»       Кей дергается. В его крови звериная доля самоконтроля и холодного расчета.       — Мадам Анри, — начинает он, цедя каждое слово сквозь зубы. — Вам стоит быть с девочкой повежливей, если не хотите увидеть в отчете о проверке пометку о жестоком обращении.

***

      Вечерняя рутина арендует мою печенку на длительный срок и съезжать не собирается, но отчеты сами себя не заполнят. Чтобы хоть как-то сменить обстановку, в этот раз мы с Кеем располагаемся у меня. Для удобства один поддон выполняет роль стола, на другом сидит Стоун, а я полулежа разваливаюсь на кровати.       И все идет нормально, пока Кей не перестает реагировать на мои вопросы. Вообще перестает реагировать.       — Кей!       — А… — Он фокусирует взгляд на планшете. — Прости, отвлекся.       — Селин? — Позволяю себе тяжелый вздох, прежде чем отпустить признание. — Я тоже иначе себе ее представляла. Со всеми эмпатиками поначалу… так?       Кей щурится, вспоминая:       — Со мной было по-другому. Тоже сложно, но способности Селин слишком велики для ее возраста. Она сопротивляется, не хочет принимать их, пытается вытеснить из головы инородные чувства. Отторгает неотделимую часть себя.       Его рука находит подвеску под рубашкой, пальцы перекатывают ярко-синий камень с черными вкраплениями, натягивая цепочку до красных следов на шее. Очки отброшены за ненадобностью, их черные линзы отражают приглушенный свет ламп и облезлый потолок с торчащими кое-где проводами.       Видеть карие глаза становится чем-то сокровенным, дорогим, тем, что недоступно другим, и я особенно сильно ценю эту возможность именно в такие моменты. Когда отблески эмоций мелькают в зрачках, собираются морщинками в уголках, отражаются в задумчивом взгляде.       — Не отвечай, если лезу не туда. — Сажусь на кровати, опираясь обеими руками о ее край. — С другими пси чем выше ступень, тем лучше. Что плохого в сильной эмпатии?       Однажды они с Эваном замяли тему, но теперь Кей не думает лишний раз, прежде чем поделиться:       — Сильные эмпатики редко живут долго. Заканчивают жизнь суицидом.       Охренеть.       — Крэп. Почему?       — Представь, что ты чувствуешь чужие эмоции настолько сильно, что уже не можешь отличить от своих. Внезапная радость, грусть, злоба. Это сводит с ума. Находиться среди людей становится проблемой. Мало кто выдерживает.       — Кей…       Его ладонь накрывает мою.       — За меня не переживай. Психика стабильная. Плюс после потери зрения я прохожу контроль каждые полгода.       — Черт, и почему такое не рассказывают в интернатах.       — Чтобы не пугать. Не отталкивать от эмпатиков. Многие и без того одиноки.       Сказать подобное со спокойной уверенной улыбкой на лице… Да, в этом весь он. Надежный, выносливый, честный, заслуживающий доверия. Тот, кого не надо контролировать. Нереальный, но настоящий. Константа моей жизни, появившаяся так внезапно, но прочно засевшая глубоко в сердце.       Где-то там рождается решительность.       У тебя есть я, Кей.       Произнести не могу, но это и не требуется. Он читает, улыбается. Эмпатик.       — А Селин…       — У нее гиперзаботливый отец, понимающая мать, но это не тоже самое. Сама знаешь.       — Да уж. Как думаешь, что с ней будет?       — Не знаю, Лу.       Мы надолго замолкаем, переваривая неизвестность.       В гудящей тишине чувства обостряются. Кран в ванной капает чуть громче, свет отбрасывает тени темнее обычного, запах летнего вечера смелее проникает из открытого окна. Подушечки пальцев гладят нежнее, ощутимее.       — Мои эмоции напрягают?       Однобокая ухмылка сама по себе ответ.       Ладонь скользит вверх по запястью, плечу, не достает до ключиц. Кей присаживается рядом на кровати. Так, что наши лица оказываются в нескольких сантиметрах друг от друга.       — Разве то, что ты испытываешь… мы оба испытываем, может напрягать, Лу?       Клянусь, в этот момент я бы нашла в себе силы совершить революцию.       Губы растягиваются в лукавой ухмылке, хотя щеки покрывает предательский румянец. Смущение не скрыть. Не от него.       Кей касается лбом моего:       — Я счастлив, что ты появилась в моей жизни, лучик.       Поцелуй. Мягкость губ и трепетное предвкушение. Язык по губам. Руки, минуя ремень, проникают под одежду.       Ладонь давит на макушку, вынуждая прильнуть еще ближе. За закрытыми веками мигает свет, и вот я сижу на его коленях, принимая ласки. Лаская в ответ.       Волосы щекотно ползут по плечам. Его губы прижимаются к шее, ловят бешеное биение пульса. Спускаясь, прикусывают соски через майку.       Нахер майку.       И уже не важно, кто первый начал, главное, что ни один не готов остановиться.

***

      Дождь жалит кожу. Одежда противно липнет к телу и совсем не спасает от холода. Даже ступни в ботинках насквозь сырые.       Как, твою мать, так вышло? Мы были на шаг впереди, они оказались на сотню. Долбанные неравные гонки!       Ноги дрожат от напряжения. Сдавливаю тело байка коленями сильнее, чтобы стало еще больнее, еще невыносимее, еще поганее, а потом добавляю скорости. Мотор отвечает слабым урчанием и покорно наращивает темп.       — Сколько?       — Двадцать три.       — Сколько?!       — По меньшей мере.       Почти две дюжины детей… Детей, которые даже осознать не успели, что являются носителями пси-гена. Напуганных, брошенных в неизвестность, оторванных от семьи. Похищенных.       — Как они это сделали?       — Перехватывали родителей еще до обращения к представителям Инквизиции. Обещали помочь скрыть способности. Специально искали семьи с низкой лояльностью, чтобы не донесли.       — Как долго это продолжалось?       — Десять дней. Пока одна мать не решила сдаться. Начались проверки. Не досчитали двадцать три ребенка от десяти до четырнадцати лет.       Дорога рябит пыльными отражениями. Гром резонирует в грудной клетке, бьет ребра на осколки. Дышать нечем.       Они знали. Знали, где мы ищем, поэтому пошли другим путем и сразу ва-банк.       Свернув в грязный переулок, спрыгиваю с байка еще до полной остановки. Кругом кирпичные глухие стены. Их шероховатая поверхность царапает краги. Еще и еще. Пока фаланги не начинают гореть следами ударов, но крови нет.       Мусорный бак рядом потряхивает телекинезом, а потом он и вовсе взлетает, вбиваясь в стену торцом. Громкий скрежет металла остужает. Я сажусь прямо на бетонную отмостку и закрываю глаза, позволяя ритму дождя диктовать ритм собственного сердца.