И так, и сяк, и наперекосяк

его глаза боятся, а руки делают. его пальцы дрожат, а сердце в бешеном ритме заходится. зрение мутное совсем, а губы сухие с трещенками поджимаются в обиде. — ты бросаешь меня? смотрит глаза в глаза. чужие карие теперь не кажутся теплыми и родными, теперь они как бездонная пропасть, засасывающая все светлое и живое. акума в эту бездну падает с головой и совершенно неожиданно, без подготовки какой-либо. летит быстро настолько, что в ушах свистит ветер. он летит, чтобы в конце концов разбиться. в груди сердце трещит надломленное или его кости. — нет, — курсед за переносицу берется спешно, вздыхает, подходит ближе и ладони худые на плечи кладет, успокоить пытается чужую накатывающую, как цунами, истерику — ты меня, блять, послушай хоть раз. сережа дает ему шанс, терпит жгучие касания, сейчас чужие пальцы для него — разогретые над адским пламенем прутья. ждет чуда, а внутри все с хрустом падает, бьется на осколки и он в этих осколках лежит, режется об острые углы. черт возьми, любовь — это слишком больно. — я не бросаю тебя, мне просто нужно уехать, — заставляет смотреть на себя неотрывно, сжимая пальцами плечи покрепче, — это на время. я обещаю, что вернусь. обещаю, буду писать тебе каждый день. сережа не верит ни одному слову. он замечал, он подозревал, он хотел доверять и довериться киру, но не мог. чужие переписки, чужая откровенная ложь, чужие надежды на совместное будущее и планы на жизнь — все то, чем кормил его парень, это все пустое, это все не имеет значения. это больно. акума жалеет сейчас больше о том, что довел все до пика, когда привязался так наивно эмоционально по самое не хочу, когда дышать без чужого присутствия уже невозможно, когда ритм сердца напрямую зависит от теплого бархатного голоса над ухом. казалось бы обыденное «доброе утро», чего только стоит. кир не по делам уезжает, сережа знает это точно. но слезы все равно тыльной стороной ладони стирает почти что нервно, внутри истерический смех закрадывается, но парень вместо этого произносит осипше: — хорошо, я верю тебе. в грудь утыкается щекой, чувствует, как руки по спине гладят, на лопатках выпирающих запинаются. а под мягкой плюшевой толстовкой тепло кожи, чужое сердцебиение, акуму это ничуть не успокаивает. и даже, когда губы пухлые касаются макушки темной, когда пальцы тянут домашнюю футболку вверх, когда курсед особенно ритмично вбивается в него, беря сзади, когда утром целует на прощание, акума не ощущает себя дома. а кир читал в чужих стонах сомнение, чувствовал напряжение в мышцах больше обычного. он как будто и сам знал, что сережа не верит, он и сам себе не верил почти всегда. но за руку парня хватал насильно, заставлял перенимать вредные привычки. когда долго живешь с человеком — сам начинаешь быть похожим на него. они два лгуна, но признаться друг другу не в состоянии, себе не верят и другим. в одинокой утренней постели холоднее, чем в сибири, на душе вьюга, простыни белые, как снег хрустят под телом бледным. акума не винит себя, что соврал, они, получается, квиты. теперь уж точно подходят друг к другу. а алые капли капают так мелодично: «кап-кап».