И так, и сяк, и наперекосяк

у курседа красивая девушка с пышными темными волосами до пояса, с мягкими чертами лица и выразительным высоким смехом. ее мини юбка в клетку опасно задирается, когда та наклоняется к столу за стаканчиком с колой-водкой, открывая вид на худые бедра с редкими родинками. она что-то хихикает на чужие слова, отпивая с края, пачкая его малиновой помадой и кокетливо поглядывая на кира рядом. в глазах ее блеск, а вокруг компания близких друзей, оглушающей музыки и бухла. акума шот залпом выпивает, как-то совсем громко ставя его обратно на столешницу в кучу чужих стаканов. его черные пряди запутанны, они сухие и ломкие из-за краски, его тело худое с выпирающими повсюду костями, под глазами болезненные синяки, а от одежды не пахнет том форд черри. он не девушка, он не красив и ему нечем похвастаться, но почему-то взгляд курседа на нем чувствуется слишком явно. как горящий язык по нему проходится снизу-вверх, рассматривает и даже не скрывает того, что девушка подле него не заботит. немыми взглядами встречаются, читают друг друга прямо так через стол и в кругу множества общих знакомых, не боясь, что кто-то заметит — все слишком пьяны. а курсед времени не теряет, спешит за акумой вслед, удаляясь от компании. уходят, скрываясь. уходят, чтобы наконец-то воссоединить души и сердца порочные. — я скучал. — прошу, меньше слов. и целует так, будто вечность не виделись. целует крепко, вжимаясь губами в губы, тело к телу, кожа к коже, обхватывая пальцами ловкими в татуировках под ребра хрупкие. чувствует, как чужое сердце загнанно бьется, как свое повторяет тот же ритм. и от этого все узлом скручивает от нетерпения и жажды. хочется больше-быстрее-ближе. курсед тело парня в своих ладонях держит, под футболку не стесняясь, лезет. бока худые оглаживает, растирает до алых пятен и льнет впритык, дыша тяжело в чужой рот. — ну скажи же, что скучал. я же знаю. к бледной шее губами припадает, кожу всасывает, ответа не слышит сверху и прикусывает в отместку. вместо ответа теперь скулеж настоящий, сережа кажется сдерживаться перестал. думается, что с киром всегда на максимум, всегда громко и много. он в этом утопает, как в вязком болоте. и, боже, ему это нравится. — пожалуйста, не останавливайся. а кир слушается, сам только льнет ближе, прикусывая игриво явно выпирающие ключицы и предплечья, оставляя пару десятков ярких меток. с сережей получается грубо, нетерпеливо и это заводит еще сильнее, распаляя. внутри все грохочет, падает с такой силой, что мурашки в бесконечном водопаде по телу бегут, а виски ноют. взглядами встречаются прямо, как там — за столом, прямо, как в первую встречу — на дне рождении маппа. только кир со своей девушкой, а акума снова один. парень головой качает, пряди в бок скидывая, губу закусывая игриво и улыбку сдерживая. свои теплые ладони на чужие щеки кладет и прижимается ближе, губами тонкими сцеловывая чувства тайные, спрятанные за тремя замками, известные только им двоим. это их общий секрет. сережа от удовольствия в стонах заходится, дышать становится трудно, а лицо раскрасневшееся блестит от испарины. губы искусанные, опухшие и влажные. кир чмокает парня вновь и вновь, остановиться будто не в состоянии. переходит на скулы, а затем и острую линию челюсти. — ха-! подожди, — в ухо протяжно тянет, попутно за рукава лонга чужого хватается и тянет от себя. — мгновение назад ты просил совершенно о другом. — нас будут искать, не будь дураком. «с тобой сложно быть в трезвом уме, » — не озвучивает вслух, но это и так очевидно. в щеку наскоро клюет, последний раз смотря в темно-зеленые. а в зале уже все в сопли, никто не искал, но были рады возвращению неожиданному. никто будто внимания совсем не обращает на лица красные и на рты блестящие, метки на коже и смятую одежду. только девушка на кира вешается вновь, что-то увлеченно рассказывая. сережа одними губами шепчет, что скучал, опрокидывает в себя еще один шот и вливается в разговор.