Аромат горечавки

      В Облачных глубинах стояла глубокая зима, и вереница похожих друг на друга дней тянулась особенно медленно. Горы сковало снегами, и теперь в белые траурные одежды были одеты не только ученики ордена, но и вся резиденция Гусу Лань. Вероятно, учитель Лань был этим как никогда доволен.       Лань Сичень отбыл разбираться с мертвецами, а Лань Ванцзи не давал никому спуску на занятиях, ведя себя едва ли не строже старика Лань. Дни текли монотонно, и порой Цзян Чэну становилось так скучно, что он сам подбивал брата Не на какую-нибудь шалость вроде выпивки. Не Хуайсан без поддержки и запала Вэй Усяня немного робел нарушать правила, но в итоге соглашался, изнывая от скуки похуже самого Цзян Чэна.       Иногда приходили письма из Пристани лотоса, ненадолго согревая теплом и запахом родного дома. Сестра писала, что у них всё хорошо и рассказывала о новых забавах Вэй Ина, но между строк Цзян Чэн читал, как они скучают и переживают за него. Впервые отлучившись из дома так надолго, он и не думал, что это окажется так тяжело, тем более теперь, когда даже Лань Сичень уехал.       Цзян Чэн ждал его возвращения с трепетом и содроганием. Никто прежде не вызывал у него такого душевного волнения, как Лань Сичень, и в чём была причина, он не понимал. Цзян Чэн никогда не слыл трусом и был уверен, что не оробел бы даже перед могучим Чифэн-цзюнем, но почему-то боялся вновь предстать перед изящным и любезным Цзэу-цзюнем.       Это была уже совсем не та робость, которую он испытывал в самом начале их знакомства. За время обучения они сблизились, и теперь Лань Сичень не был в представлении Цзян Чэна богоподобной статуей, он был человеком. У него были свои привычки, маленькие слабости и на редкость тонкое чувство юмора, чего юноша никак не ожидал, учитывая строгость и аскетичность всего ордена Гусу Лань.       Однако именно это очеловечивание образа Лань Сиченя сыграло с Цзян Чэном злую шутку. Оставайся он в его глазах кем-то вроде небожителя, юноша и не посмел бы даже думать, что странная, колючая дрожь, вызванная прикосновением и красноречивым взглядом, могла быть выражением зародившегося влечения. Самого обычного плотского влечения. Осознав этот факт, Цзян Чэн вскипел, как вода, и едва не искрошил зубы в пыль, испытывая сильнейшую злость. Это что ещё за постыдные мысли?!       Как он посмел даже думать об этом? Однако вскоре пришлось признать, что он давно смотрит на Лань Сиченя слишком уж заворожённо. Эта мысль вызвала новый приступ неконтролируемой ярости. Цзян Чэн даже порадовался, что Вэй Усяня сейчас не было рядом, ведь он бы никогда не смог объяснить брату, в чём причина его ужасного негодования. Он никогда и никому бы не смог об этом рассказать. Он знал, что романтические отношения между мужчинами — это вполне естественно и даже не то чтобы порицаются. Но мечтать о Лань Сичене?       Даже если забыть о том, что они оба наследники великих орденов и о том, что каждый из них будет обязан жениться, разве Лань Сиченя могут заинтересовать подобные отношения? Они и Цзян Чэна-то вообще не интересуют! По крайней мере, так он думал, пока его не пленила бесконечная глубина ореховых глаз.       Все твердили, что два нефрита ордена Гусу Лань похожи друг на друга как две капли воды, однако Цзян Чэн был абсолютно с этим не согласен. То необычайное ласковое тепло, которым лучились глаза Лань Сиченя, полностью преображало лицо, делая его живым, мягким и светлым, в то время как Лань Ванцзи был холоден и строг как снаружи, так, возможно, и внутри. Цзэу-цзюнь был всегда так добр и приветлив, ласков и обходителен. Неужели Цзян Чэну хватило всего лишь пары нежных взглядов, чтобы потерять покой? Или он всё себе придумал, включая свою увлечённость?       Потратив не один день на раздумья и представляя то длинные тонкие пальцы, то идеальную нефритовую кожу высоких скул, то губы, изогнутые в мягкой улыбке, то крепкий, словно высеченный из камня торс, просвечивающий сквозь тонкие тренировочные одежды, Цзян Чэн с тоской и отчаянием всё же признал, что восхищался Лань Сиченем не только как человеком, но и как мужчиной. Прекрасным, молодым мужчиной, который никогда не обратит внимание на вредного, вспыльчивого и неуверенного в себе мальчишку.       Но разве Лань Сичень уже не обратил на него внимание? Хотя, возможно, именно несмышлёного мальчишку он в нём и видел и хотел помочь из жалости. Впрочем, кому бы Лань Сичень стал помогать из жалости так это Не Хуайсану, а никак не Цзян Чэну. Может, он просто видел в нём друга? Но его глаза в тот вечер перед отъездом кричали вовсе не о дружбе. Как бы Цзян Чэн хотел сказать, что было бы куда проще подойти и выяснить всё напрямую, но он знал, что никогда в жизни не осмелится заговорить об этом с Лань Сиченем.              А что, если он неверно всё понял (а, скорее всего, так и есть)? Что, если подобным предположением он оскорбит Цзэу-цзюня? Лучше Цзян Чэн будет молчать о чувствах до конца своей жизни, чем лишится дружбы Лань Сиченя. Тем более чувства едва ли смогут ужиться со статусом наследника. Если бы, к примеру, Цзинь Цзысюань родился девушкой, то мать бы поженила их с Цзян Чэном быстрее, чем он успел бы что-то возразить. Юноша не смел надеяться, что ему самому позволят выбрать себе невесту, что уж говорить о привязанности к мужчине.       А привязанность, будь она проклята, действительно, была. С каждым днём Цзян Чэн всё больше скучал по Лань Сиченю, а тот как на зло не торопился вернуться. Хотя с другой стороны, его отсутствие оттягивало неизбежную встречу, которую Цзян Чэн хотел также сильно, как хотел избежать её. Что, если он невольно выдаст себя? Ведь он уже решил, что лучше обо всём помалкивать и надеяться, что трепет души окажется лишь юношеским, ничего не значащим увлечением.       Между тем прошла уже пара месяцев с тех пор, как Лань Сичень покинул Гусу, и ему, определённо, пора было вернуться. Зима отступила, снега медленно сходили с гор, вдоль дорожек теперь бежали холодные ручейки, а Цзэу-цзюнь никак не возвращался. Цзян Чэн уже не на шутку обеспокоился, но не мог же он спросить учителя Лань напрямую, куда тот отправил племянника, и всё ли с ним хорошо. И уж тем более он не мог спросить об этом у Лань Ванцзи. Поэтому приходилось только угрюмо бродить по Облачным глубинам и гнать изо всех сил нарастающие беспокойство и тревогу.       В очередной раз дойдя до полюбившейся ему поляны, Цзян Чэн добрёл до одинокого дерева и присел на удачно выпирающий из земли корень. Снег уже почти сошёл с более оживлённых мест на территории Облачных глубин, но здесь, на отдалённой поляне сапоги Цзян Чэна ещё утопали в мокром снежном покрове, оставляя после себя чёткие следы. Он мог бы не пробираться сюда, но почему-то очень полюбил это место, тем более что большинство встреч с Лань Сиченем проходило именно здесь.       Юноша снова тяжело вздохнул и нахмурил тонкие брови. Цзэу-цзюнь — искусный заклинатель и отличный воин, но что, если с ним и правда что-то случилось? Тряхнув головой, Цзян Чэн велел себе не впадать в уныние и вытащил из рукава сложенный листок бумаги. Сестра прислала очередное письмо, и он еле дождался свободного часа, чтобы прочесть его в тишине под деревом.       В письме не было никаких срочных и важных новостей, но юноше до дрожи было приятно читать о домашних делах и заботах своей семьи, выведенные аккуратным почерком А-Ли. В самом конце слева была приписка, написанная торопливо и размашисто — явно рукой Вэй Усяня: «Привези «Улыбку Императора»!». Цзян Чэн фыркнул и закатил глаза, но после всё же улыбнулся, представляя, как брат, увидев письмо в руках сестры, стал просить, как большой несносный ребенок: «Сестра, я тоже хочу написать! Дай я напишу!».       Юноша свернул письмо и убрал в рукав, задумавшись о том, как сейчас выглядит Пристань лотоса. Озёра, должно быть, уже освободились из-подо льда и скоро начнут зарастать свежими листьями и кувшинками. Леса — наполняться проснувшейся живностью, и Вэй Усянь будет каждый день приносить новых фазанов.       — Вижу, вам тоже полюбилось это место.       Внезапный голос вырвал Цзян Чэна из водоворота мыслей и заставил резко вскочить на ноги.       — Цзэу-цзюнь! — слишком радостно пролепетал он, не сдержав эмоции. — Вы вернулись!       Цзян Чэн пришёл в такое возбуждение, что уже успел сделать два торопливых шага к Лань Сиченю, чтобы… Чтобы что? Обнять? Поняв это, юноша залился таким пылающим красным румянцем, что, кажется, даже снег вокруг начал таять быстрее. Чтобы как-то сгладить свой неловкий порыв, Цзян Чэн сложил руки перед собой и поклонился, низко опустив голову, чтобы не было видно его пылающего лица.       Однако в следующее мгновение он покраснел едва ли не ещё больше, когда Цзэу-цзюнь накрыл его ладони своими, останавливая и заставляя выпрямиться.       — Лань Сичень, — мягко напомнил он и прежде чем опустить руки, легко сжал ладони Цзян Чэна.       Тот в свою очередь почти забыл, как дышать. Он так ждал, когда Лань Сичень вернётся, и в то же время так боялся этого. И вот он, стоит перед ним невредимый, румяный и такой красивый, что Цзян Чэн никак не мог решить, чего больше хочет — смотреть вечно или сбежать.       — Надеюсь, я не помешал, — чуть наклонив голову, произнёс Лань Сичень.       — Нет, вовсе нет, — пролепетал Цзян Чэн, наконец опомнившись. — Мне нравится бывать здесь. Тут… — он зачем-то обернулся к дереву, будто забыл, как выглядит место, и тихо сказал: — Так спокойно.       — И я нахожу здесь умиротворение, — кивнул Лань Сичень. — Вы не против, если я составлю вам компанию?       — Конечно, нет, — выпалил Цзян Чэн слишком поспешно.       Он обругал себя за несдержанный язык и, сжав подрагивающие пальцы в кулак, попытался вернуть себе самообладание, пока собственное сердце не пробило ему грудь. Присев на корень дерева, Цзян Чэн сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться и отрезвить мысли. Сейчас не время выставлять напоказ свои чувства. Главное, что Лань Сичень вернулся, и с ним всё в порядке.       — Вас долго не было, — начал он, стараясь звучать как можно спокойнее.       — Ситуация оказалась куда серьёзнее, чем я думал, поэтому пришлось задержаться.       — Насколько серьёзнее? — Цзян Чэн нахмурив брови.       — Ночные нападения на южные деревни оказались лишь вершиной горы. Я очистил лес, но мертвецы приходили снова и снова. Тогда я отправился дальше, в земли, удалённые от крупных орденов и не попадающие под их защиту, — Лань Сичень сделал короткую паузу, слегка нахмурив брови, и повернулся к Цзян Чэну. — Мне удалось отыскать место скопления тёмной силы, побуждающее всех мертвецов в округе покидать свои могилы.       Юноша слушал его очень внимательно, и при упоминании тёмной силы его брови нахмурились ещё сильнее. Дело, действительно, принимало нешуточный оборот. Неужто кто-то решил побаловаться с тёмным заклинательством?       — Я уже рассказал обо всём дяде. Через пару дней мы отправимся туда, — неожиданно в глазах Лань Сиченя серьёзность сменилась предвкушением охоты, и он взглянул на собеседника с лукавым прищуром. — С источником тёмной силы разберутся дядя и старейшины, но нужно зачистить лес от мертвецов.       Поняв его намёк, Цзян Чэн вскинул бровь и насмешливо хмыкнул, не упустив возможности слегка подначить господина Лань:       — Выходит, Лань Сиченю всё же нужна помощь?       Цзэу-цзюнь улыбнулся и опустил глаза, явно припомнив, что сам отказался от помощи. Он взглянул на Цзян Чэна из-под ресниц и каким-то особым, доверительным тоном спросил:       — Надеюсь, Цзян Ваньинь не откажет мне?       У юноши на мгновение перехватило дыхание, но усилием воли он заставил себя отвести взгляд от невероятно красивых глаз. Цзян Чэн отвернулся и, сжав зубы, довольно резко бросил:       — Нет.       Он тут же пожалел о том, как грубо прозвучал его ответ, и нахмурился сильнее. Он не хотел грубить Лань Сиченю, но сдерживать себя в его присутствии теперь оказалось ещё сложнее. Однако, не желая лишаться его дружеского расположения, Цзян Чэн вновь заговорил, в надежде сгладить острый угол, тем более что пауза уже весьма затянулась.       — Вы сказали «тоже», — тихо пробормотал он и немного повернулся к Цзэу-цзюню. — Значит и вы любите это место?       — Да, — улыбнулся Лань Сичень, будто и не заметил странной перемены. — Я прихожу сюда, потому что здесь очень тихо, — мечтательно протянул он, и Цзян Чэн уже было открыл рот, чтобы узнать, где в таком случае в Облачных глубинах бывает «громко», но господин Лань неожиданно тяжело вздохнул и, опустив взгляд, тихо добавил: — И потому что это место напоминает мне о матери.       Юноша даже немного растерялся, расслышав глубокую печаль в голосе Лань Сиченя. Он бы хотел как-то утешить его, но понятия не имел, что сказать. Так же, как и не знал, что именно случилось с женой нынешнего главы ордена Гусу Лань.       — Простите, Лань Сичень, — тихо начал он, — но признаться, я никогда не слышал о госпоже Лань.       Цзян Чэн не смел спрашивать об этом напрямую, всё-таки он не член ордена Гусу Лань и не близкий друг Цзэу-цзюню. На последней мысли он удручённо вздохнул.       — Неудивительно, — ответил Лань Сичень и слегка нахмурил брови. — Думаю, сейчас не самое лучшее время для этой истории, — он взглянул на сидящего рядом юношу и, заметив, как тот опустил голову и плотно сжал губы, немного смягчился. — Однажды я обязательно расскажу вам, но не сегодня.       Вскинув взгляд, Цзян Чэн прочитал на лице Лань Сиченя некое обещание и удивился ещё больше. Он подумал, что Цзэу-цзюнь деликатно ушёл от ответа, посчитав, что Цзян Чэн не тот, с кем он мог бы поделиться подробностями о своей семье. Однако теперь он смотрел так доверительно, что у юноши всё снова перемешалось и в голове, и в душе. Он не понимал, что должен чувствовать, но одно знал наверняка — Цзян Чэн хотел быть Лань Сиченю другом. Пусть даже это означало, что он будет ему только лишь другом.

***

      Ледяной дождь почти насквозь пропитал плащ и противно холодил кожу, отчего то и дело по спине пробегали мурашки. Ночная охота на мертвецов в сыром, едва освободившимся от снега лесу с самого начала не слишком задалась.       Цзян Чэн не рассчитывал, что они отправятся на охоту вдвоём с Лань Сиченем, и присутствие ещё нескольких учеников он бы воспринял спокойно. Однако на охоту в итоге отправились практически все ученики, которые на данный момент проходили обучение в Гусу. Поэтому всю дорогу рядом с Лань Сиченем летел Лань Ванцзи, а Цзян Чэну дышал в затылок Цзинь Цзысюань.       По прибытии к указанному Лань Сиченем месту, Лань Цижэнь направился к источнику тёмной силы, а ученики освобождали ему путь, убивая мертвецов. Рядом с Цзян Чэном бились несколько не слишком умелых учеников, судя по жёлтым лентам в волосах, из ордена Ланьлин Цзинь, и ему, скрипя зубами, приходилось иногда прикрывать их. Помимо того, что безлунной дождливой ночью мертвецы рассвирепели больше обычного и выскакивали почти из-за каждого дерева, так ещё и понабрали всяких неумех, которых приходилось выручать. Ещё бы Не Хуайсана притащили в этот лес!       Пока учитель Лань пытался обуздать тёмную энергию старинного артефакта, его племянники были заняты тем, что не подпускали к нему мертвецов, поэтому остальными учениками командовали Цзян Чэн, Цзинь Цзысюань и ещё один адепт ордена Гусу Лань. И всё шло неплохо, пока откуда-то из глубины леса не вышел лютый мертвец. Эта тварь обладала пугающей силой, его переполняла и буквально разрывала изнутри затаённая злоба. Что же произошло с этим человеком при жизни, если после смерти он стал таким?       Лютый мертвец бушевал, управляемый тёмной энергией амулета, который пытался защититься от воздействия учителя Лань. В какой-то момент над лесом поплыла сплетённая мелодия сяо и гуциня, и мертвец взревел с ещё бо́льшей силой. Ученики насели на него большой толпой, но под ногами жутко мешались обычные мертвецы. Цзян Чэн отбивался, ловко управляя мечом и следил за тем, чтобы никто из учеников не пострадал.       Он замахнулся в очередной раз и одним ударом отрубил полусгнившую, скалящуюся голову. Мертвецы словно почувствовали, что их пришли истреблять, окончательно взбесились и обезумели. Оставалось непонятным, как такое количество мертвецов долгое время могло оставаться не замеченным.       Смахнув с лица рукавом холодную влагу дождя, Цзян Чэн выругался себе под нос и сбросил промокший тяжёлый плащ прямо на землю. Всё равно от него уже не было никакого проку. Усилив натиск, мертвецы посеяли среди учеников хаос, и им пришлось дать команду отступить и не сражаться по одиночке. Лютого мертвеца взяли на себя ученики Ланьлин Цзинь и Гусу Лань, а Цзян Чэн с остальными пытался прикрывать их и отступающих.       Внезапно из глубины леса раздался мощный гул, затряслась земля, закачались деревья, а после всё стихло, в том числе и музыка. Лютый мертвец рухнул на землю, а остальные бросились кто куда, словно пытались от чего-то спастись. Вероятно, амулет удалось взять под контроль, но вместе с тем началась полная неразбериха. Одни мертвецы кинулись в разные стороны, другие падали замертво, а третьи начали нападать с ещё бо́льшей яростью.       Цзян Чэн пытался задержать их, чтобы не дать разбежаться по окрестностям. Внезапно за его спиной раздался чей-то пронзительный крик. Обернувшись, Цзян Чэн увидел примерно в пятнадцати чжанах от себя какого-то ученика — мертвец схватил его за горло, прижав к стволу дерева и не давал дотянуться до выпавшего из рук меча. Цзян Чэн сжал зубы, понимая, что не успеет прийти на помощь, даже если встанет на меч, поэтому взмахнув рукой, он послал вперед оружие. Саньду промчался, словно вспышка молнии, разрезая воздух, как ножницы — тончайший шёлк, и пробил горло мертвеца, почти отрывая ему голову.       Жизнь нерасторопного ученика была спасена, и Цзян Чэн попытался призвать меч обратно, но тот отлетел слишком далеко. Будь у юноши чуть больше опыта, он бы не замешкался и смог быстро призвать меч обратно. Но сейчас Саньду не слушался, а прямо на Цзян Чэна уже неслись два мертвеца. Нахмурив брови, он понял, что пока ему придётся забыть о мече и поспешил выхватить прицепленный к поясу хлыст.       Последние несколько месяцев он тренировался сражаться хлыстом и взял его с собой больше по привычке, но теперь очень порадовался этому решению. Обычное, не духовное, оружие было куда слабее и медлительнее, но и его хватило, чтобы отбить атаку и отпрыгнуть подальше. А в следующее мгновение мелькнула яркая голубая вспышка, и оба мертвеца остались без своих голов.       — Цзян Ваньинь!       Вскинув голову, Цзян Чэн увидел несущегося к нему на мече человека и не заметил, как губы растянулись в радостной улыбке. Лань Сичень.       — Руку! — крикнул господин Лань.       Юноша протянул правую ладонь, и Цзэу-цзюнь на ходу подхватил его, поставив на лезвие Шоюэ.       — Спасибо! Я потерял меч, он должен быть где-то недалеко, — Цзян Чэн оглядел быстро проплывающие под ногами кусты и кочки, но не увидел и даже не почувствовал рядом присутствие Саньду.       — Сюда бежит толпа мертвецов, мы вернёмся за ним позже, — пообещал непривычно серьёзный Лань Сичень и ускорил полёт. — Держись крепче!       Услышав просьбу, Цзян Чэн уже хотел выпалить «за что?», ведь держаться, в самом деле, было не за что. Однако в следующее мгновение он обескураженно охнул, когда удивительно сильные руки обвились вокруг его талии и так крепко прижали к телу Лань Сиченя, что стало трудно дышать. Юноша стоял на мече чуть впереди Цзэу-цзюня и плотно прижимался спиной к его твёрдой груди, зажатый в стальные объятия.       Подумав, что господин Лань просто боится, что он свалится с меча и потому так крепко его держит, Цзян Чэн почувствовал, как заворочалась уязвлённая гордость. Он что какой-нибудь неуклюжий Не Хуайсан, чтобы прижимать его, как девицу? Но в следующий миг он ощутил горячее дыхание над самым ухом и тут же забыл о гордости. Цзян Чэн забыл вообще обо всём.       Были только обхватившие его руки, колотящееся сердце в груди, к которой он прижимался, тяжёлое дыхание над ухом, ощущение прислонённой к его голове щеки. Цзян Чэну вдруг стало так жарко, что захотелось немедленно окунуться с головой в знаменитый холодный источник. Неловкость сковала тело. Он хотел поскорее выпутаться из этих странных объятий и в то же время боролся с желанием прижаться ещё сильнее, завернуться в Лань Сиченя, как в мантию, и просто наслаждаться его близостью.       Однако звуки приближающейся битвы заставили вынырнуть из сладостного марева в реальность. Снизившись, Лань Сичень спрыгнул на землю, а следом за ним и Цзян Чэн.       — Ты без меча, останься здесь, — приказал ему Цзэу-цзюнь и уже повернулся, намереваясь поспешить на помощь, однако остановился, когда в его запястье вцепились чужие пальцы.       — Я могу сражаться, — возразил юноша, продемонстрировав сжатый в руке хлыст.       Мучительное сомнение отразилось на лице Лань Сиченя, но так как на споры не было времени, а господин Цзян был на редкость упрям, он вздохнул и сурово взглянул на него:       — Не отходи от меня.       Позже выяснилось, что тёмный амулет был центром поля заточения силы, и когда учитель Лань обезвредил его, защита пала, обнаружив множество мертвецов. Создавалось впечатление, что кто-то нарочно спрятал их там и выжидал подходящего момента, чтобы выпустить. Каждый строил свои предположения, но и ученики, и учитель негласно сходились в одном — здесь явно не обошлось без ордена Цишань Вэнь.       Лишившись меча, Цзян Чэн старался не путаться под ногами, прикрывая Лань Сиченя и помогая другим ученикам. После уничтожения всех мертвецов ученики собрались на опушке леса передохнуть и помочь раненым. Цзян Чэн устало вздохнул и вытер рукавом лицо от пота и налипшей грязи. Махать хлыстом не то же самое, что махать мечом, поэтому юноша успел порядком устать.       Он не обращал внимания на стоящих неподалёку учеников с жёлтыми лентами в волосах, пока до него не долетел обрывок фразы:       — … даже свой меч удержать не смог.       Цзян Чэн машинально повернул голову и увидел в руке одного из учеников Саньду. Это же тот самый тип, которого он спас! Значит этот бездарь, оказывается, просто сбежал и прихватил с собой меч, поэтому Цзян Чэн не смог призвать его! Оскалившись, он направился к этому ученику потребовать свой меч назад, но замер, услышав высокомерный тон Цзинь Цзысюаня.       — Вслед за первым учеником стоило отослать и наследника, всё равно толку нет.       Цзян Чэна захлестнуло такой яростью, что пар едва не повалил из ушей. Да чтоб он ещё хоть раз вступился за кого-то из ордена Ланьлин Цзинь! Сжав кулаки, он направился прямиком к Цзинь Цзысюаню, в этот раз намереваясь последовать примеру Вэй Усяня и хорошенько проехаться по лощёному лицу. Заметив его, золотой павлин лишь насмешливо вскинул брови. Он понял, что Цзян Чэн прекрасно его слышал, и нисколько этого не смутился, однако внезапно его взгляд переместился куда-то за спину юноши.       В тот же миг кто-то крепко ухватил Цзян Чэна за руку, не позволяя ему наломать дров. Короткое мгновение, пока юноша думал, кто там такой смелый решил помешать ему, а после тонкие пальцы нежно погладили кожу запястья, пытаясь успокоить.       — Господин Цзинь, — зазвучал ровный, но непривычно отдающий сталью голос Лань Сиченя, — да будет вам известно, что, если бы не Цзян Ваньинь, на одного ученика ордена Ланьлин Цзинь теперь было бы меньше. Господин Цзян спас ему жизнь, рискнув своим мечом.       На лице Цзинь Цзысюаня отразилось короткое замешательство, а после, нахмурив изящные брови, он грозно глянул на юношу, держащего в руках Саньду. Тот сразу же весь сжался и побледнел, словно увидел собственную смерть в глазах господина Цзинь. Стало очевидно, что Цзысюаню он рассказал совсем другую версию, и теперь из-за него наследник Ланьлин Цзинь оказался в глупом положении.       Испепелив взглядом болтуна, Цзинь Цзысюань повернулся к Цзян Чэну. Тот всё ещё плотно сжимал губы, пытаясь справиться с гневом, и встретил взгляд золотого павлина более, чем враждебно. Однако вопреки его ожиданиям Цзысюань тяжело вздохнул и с явной неохотой, но всё же заставил себя выпрямить спину и поклониться.       — Приношу свои извинения брату Цзян, — произнёс он, цедя слова сквозь зубы.       Цзян Чэна весьма удивил его поступок, однако фыркнуть в ответ на столь неискреннее извинение захотелось ещё больше. Возможно, он бы так и сделал, если бы не был наследником, мог не соблюдать приличия и не блюсти честь ордена. И ещё если бы Лань Сичень не следил сейчас за каждым их движением и взглядом. Набрав в лёгкие побольше воздуха, Цзян Чэн коротко поклонился в знак того, что принял извинения. В конце концов даже Цзинь Цзысюань поборол гордость и сумел сохранить достоинство. Может быть, на самом деле он не так плох?       Выпрямившись, господин Цзинь вновь устремил прожигающий взгляд на нерадивого ученика своего ордена:       — Верни меч и поблагодари господина Цзян, — отчеканил он стальным тоном.       Ученик на негнущихся ногах неловко вышел вперед, поклонился и протянул меч, держа его на подрагивающих, вытянутых руках:       — Спасибо, Цзян Ваньинь, — пролепетал он, покрываясь испариной под ещё одним уничтожающим взглядом.       Цзян Чэн подхватил меч за рукоять и нарочно оставил лезвием порез на потной ладони, сделав вид, что это вышло случайно. Получив «наказание», ученик тихо пискнул, сжал ладонь в кулак, и поторопился скрыться в толпе своих собратьев. Конфликт был исчерпан, поэтому ученики с жёлтыми лентами в волосах под предводительством Цзинь Цзысюаня отошли подальше.              Оставшись вдвоём с Лань Сиченем, Цзян Чэн заметил, как тот гордо и по-доброму улыбается, словно мать, наблюдающая за малыми детьми. Юноша мог бы закатить на это глаза, если бы не чувствовал, как всё ещё горит кожа запястья, которой ласково касались длинные, тонкие пальцы. Следом почему-то вспомнились крепкие объятия, обжигающее дыхание, и Цзян Чэн, быстро поблагодарив Лань Сиченя, убрался с его глаз, пока лицо не закипело от смущения.       По возвращению в Облачные глубины он старался как можно реже попадаться Цзэу-цзюню на глаза, уже совершенно не понимая, что между ними происходит. Если Лань Сичень настроен к нему лишь дружески, то почему его прикосновения говорили совсем о другом? Тогда в лесу он явно переживал за Цзян Чэна и даже позволил себе переступить некую черту формальностей в общении, но было ли то волнение за него, как за ученика или друга, или кого-то ещё более близкого?       Лань Сичень — образец порядочности и обходительности, он бы никогда не позволил себе неучтивость и фамильярность без веской на то причины. Могли ли этой причиной стать пришедшие в возбуждения чувства? Впрочем, наивно полагать, что именно из-за Цзян Чэна, он пришёл в такое волнение.       Юношу раздражали все эти странности и неопределённость, но разве он мог спросить напрямую? Что бы он сказал? И что бы сделал, услышав ответ? И какой именно ответ он бы хотел услышать? В его голове было так много вопросов, и ни на один из них он не знал ответа. Порой это сводило его с ума и заставляло ужасно злиться.       Однажды вечером Цзян Чэн вышел прогуляться и сам не заметил, как ноги принесли его к заветной поляне под деревом. За прошедшее время воздух успел прогреться, земля окончательно оттаяла, и трава медленно начала прорастать, разбавляя зелёной краской холодный пейзаж. Лишь повернув к дереву, Цзян Чэн заметил под ним статную фигуру, облачённую в белые одежды. Лань Сичень стоял к нему спиной и ещё не догадывался о его присутствии.       Юноша всё ещё не знал, что ему сказать, поэтому решил уйти, дабы избежать неловкой встречи. Однако не сделал он и пары шагов, как зазвучал ровный голос:       — Цзян Ваньинь.       Замерев на мгновение, Цзян Чэн удручённо вздохнул и нехотя подошёл ближе.       — Как вы поняли, что это я? — спросил он у всё ещё стоящего к нему спиной Лань Сиченя.       — Я узнал ваши шаги, — господин Лань через плечо обернулся к Цзян Чэну, одарив его тёплой улыбкой.       Юноша вновь ощутил, как неловкость сковывает движения, и по лицу ползёт румянец. Неужели он никогда не перестанет краснеть перед Лань Сиченем, как девица? Эта мысль так разозлила Цзян Чэна, что он покраснел ещё сильнее, но теперь уже от злости. Однако мягкий голос не дал ему вскипеть до высшей точки, остудив спокойствием и умиротворённостью:       — Нам не удавалось побеседовать с самого возвращение с ночной охоты, — начал Лань Сичень, повернувшись к собеседнику. — У вас всё хорошо?       Глядя в его ясные, добрые глаза Цзян Чэн испытал болезненный укол совести. Цзэу-цзюнь переживал за него, а он просто бегал от встреч, как последний трус.       — Да, всё в порядке, — пробормотал он и, отступив назад, сел на корень дерева, виновато опустив голову. — Лань Сичень, почему вы так добры ко мне?       — А разве с другим я зол? — ответил господин Лань, и последовавший за фразой тихий смех подсказал, что это лишь шутка.       Однако эта лёгкая насмешка напомнила Цзян Чэну, что Цзэу-цзюнь, действительно, добр со всеми, и очень глупо с его стороны считать себя каким-то особенным. Хотя где-то очень-очень глубоко в душе именно этого он и хотел — быть для кого-то особенным. Для Лань Сиченя.       Пока юноша пытался найтись с ответом, Цзэу-цзюнь присел рядом с ним, глубоко вздохнул и неожиданно признался:       — Вы напоминаете мне младшего брата.       — Лань Ванцзи?! — Цзян Чэн вскинул голову и так громко выпалил имя, что явно нарушил этим все приличия.       Однако Лань Сичень лишь коротко усмехнулся, совсем не обидевшись:       — Понимаю, это звучит странно, — господин Лань вдруг понизил голос и устремил свой взор вдаль. — Но у вас обоих есть одна общая черта — вы прячете свои чувства. Я не проявил должной чуткости в детстве и позволил Ванцзи замкнуться внутри себя, — он обернулся к Цзян Чэну, устремив взгляд ореховых глаз, казалось, в самую душу. — Вы прячете боль и обиду, чтобы не огорчать дорогих вашему сердцу людей.       Юноше вдруг стало не по себе от того, что для Лань Сиченя оказалось очевидным то, что он пытался ото всех скрыть. Он стиснул зубы и нахмурился, опустив взгляд. Цзэу-цзюнь явно хотел помочь и говорил не из злобы или насмешки, но слова всё равно больно задели закрытую даже для самых близких душу.       — Хотите сказать я не должен этого делать? — негромко спросил Цзян Чэн, чувствуя себя очень уязвлённым.       — Я не смею указывать, — мотнув головой, заверил Лань Сичень, — хочу лишь помочь, чтобы вы не заперли все свои чувства на замок, как это сделал Ванцзи. Поймите меня правильно, он замечательный, но я чувствую вину за то, что не помог ему.       Господин Лань сделал паузу и, вдохнув по глубже, продолжил говорить, понизив голос, а Цзян Чэн весь невольно превратился в слух.       — Наш отец провёл пол жизни в уединении, и нам не хватало его заботы, дядя всегда был холоден, а мать... Нашу мать мы могли видеть лишь раз в месяц.       Юноша припомнил, что Лань Сичень пообещал рассказать ему о госпоже Лань, но до сего момента не был уверен, что он сдержит слово. Всё-таки Цзян Чэн — всего лишь ученик из другого ордена, и сугубо личные дела семьи Лань его совершенно не касаются.       Однако тихо и с печатью грусти на лице Лань Сичень поведал ему о судьбе своей матери. О том, как она убила учителя его отца, и отец, влюблённый в неё, спас ей жизнь, женившись и поселив в уединённых покоях. Оставаясь в заточении, она родила двух сыновей, но ей позволяли видеть детей лишь раз в месяц. А когда Лань Ванцзи было шесть лет, госпожа Лань скончалась.       — Каждый месяц мы с нетерпением ждали встречи с матерью, и когда она умерла, безмерно тосковали, — Лань Сичень тяжело вздохнул и сжал в ладони край своей белой мантии. — Я был немного старше, чем Ванцзи и нашёл спасение в тренировках и самосовершенствовании, тогда как должен был обратить внимание на брата. Возможно теперь он был бы другим.       Лицо Цзэу-цзюня на миг подернулось болью, и Цзян Чэну нестерпимо захотелось прикоснуться к нему. Провести по нефритовой коже, коснуться печально опушенного уголка губ, дать понять, что он не один. Господин Лань винил себя в том, что, не уделяя внимание брату, заставил его думать, что он со всем должен справиться сам. В итоге Лань Ванцзи окончательно закрылся, и теперь Лань Сичень чувствовал себя одиноким из-за его отстранённости.       Глядя на безупречный, сверкающий образ Цзэу-цзюня, Цзян Чэн никогда бы не подумал, что он может страдать от одиночества. Совсем как сам Цзян Чэн. Опустив взгляд на его пальцы, крепко сжимающие мантию, юноша робко протянул свою руку и накрыл ею ладонь Лань Сиченя. Когда Цзян Чэну нужна была поддержка, Лань Сичень был рядом и одного касания руки хватило, чтобы обуздать его гнев. Возможно, сейчас Цзян Чэн сможет помочь ему хоть немного избавиться от тоски?       — Уверен, вы сделали всё, что было в ваших силах, — тихо произнёс он. — И потом вы ведь тоже были ребёнком.       — Я знаю, но теперь мне порой очень не хватает его, — Лань Сичень коротко улыбнулся, выражая благодарность за поддержку, и его пальцы перестали сжимать ткань слишком сильно.       Цзян Чэн вовсе не ожидал, что Цзэу-цзюнь сможет открыться ему и поделиться своими личными переживаниями. Юноша прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Он никогда и ни с кем не делился тем, что лежало у него на сердце, но теперь знал, что может довериться Лань Сиченю. Откровенность за откровенность.       — Мой отец не обращает на меня внимания, — нахмурив брови, пробормотал Цзян Чэн. — Он очень любит Вэй Усяня, а я не интересую его ни как сын, ни как наследник. Он меня совсем не любит. С матушкой они всё время ссорятся из-за этого. Порой я чувствую себя бесполезным и очень одиноким.       Откровенность всегда давалась Цзян Чэну очень тяжело, и он не заметил, как сильнее сжал руку Лань Сиченя. Однако господин Лань лишь накрыл его ладонь второй рукой и наклонился чуть ближе.       — Я уверен, отец дорожит вами, но, возможно, не знает, как это показать, — мягко проговорил он. — В любом случае, если вдруг почувствуете себя одиноко, вы всегда можете написать мне. Я буду рад помочь.       Цзян Чэн заставил себя улыбнуться уголком губ.       — Спасибо, Лань Сичень. Я также буду рад получить от вас письмо.       Он был благодарен Цзэу-цзюню за его откровенность и поддержку. Ещё никто не относился к Цзян Чэну так, как он. Однако вместе с нежным трепетом в его душе разлилась тоска. Лань Сичень хорошо относился к нему потому, что видел в нём младшего брата. Теперь на все вопросы, которые так мучали Цзян Чэна, он наконец получил ответ. Лань Сичень всего лишь проявлял заботу, которую бы хотел проявлять по отношению к Лань Ванцзи, а всё остальное Цзян Чэн придумал себе сам.