La haine entre nous

Он ощущает, как тонет. Вода всегда была для него родной стихией, утробой в которой зародилось его начало, но в этот раз что-то не так. Нет, не так. Вода не окутывает мягким движимым покрывалом-оболочкой, плавно продавливая лёгкие и позволяя ему дышать собой, заменяя кислый на корне языка воздух, вынуждая глупые мешки альвеол отринуть человеческую природу, выцепляя нужный ему кислород из молекул воды. Что-то мешается, царапает кожу и давит изнутри, вынуждая дергаться в едва ощутимом окружающем пространстве, цепляясь пальцами за муть дна, поднимая вверх мешанину грязи, песка и тины, окутывающей его и поднимающей изнутри древнее чувство страха. Что-то не так. Он делает вдох, вливает воду, но та режет лёгкие, дерёт горло, и он кашляет, вжимая ладонь поверх кадыка. Слишком остро и оседает привкусом металла на языке, разбавляя почти чёрную воду вокруг проблесками разбавляемого движением воды красного. Красный..? Слишком много, не должно, нет... Это кровь. То, что должно оставаться внутри его тела находится снаружи, а что-то, что должно было наоборот быть снаружи, теперь внутри и приносит ему боль. Знакомую, серебристую и тошнотворную, плавящую внутренности и заставляющую кожу слезать лоскутами с плоти, обнажая под ней желтоватые кости, выбивающую крик из содранного в хрип горла и неотвратимую, несмотря на угрозы, мольбы и попытки торговаться. Слишком знакомую, чтобы он чувствовал себя в порядке от одного упоминания о ней. Кислота? Нет, хуже. Травит, вытравливает, никакого... Не... Хва-..тит... Так уже было, слишком давно, чтобы помнить чётко, но он помнит. Колодцы, людей, силу и могущество над жизнями в руках. Плакаты с зелёной фигурой скелета в балахоне и с косой, пролетающей над толпой и пожинающими всех, кто только попадётся, подчёркнутой звонким «Le choléra», которое оканчивалось перестуком гвоздей в крышках сотен тысяч гробов. Неограниченные возможности и миллионы падших ниц из-за ошибки в человеческой нужде, но... Потом была боль. Белая пыль, жгущая кожу, выжигающая лёгкие и разбивающаяся красными каплями, как рубинами по снегу. Боль, боль, боль и только боль. Как сейчас, только хуже. Его выдёргивают из воды хваткой за плечи. Вытаскивают на сушу, под солнечный свет, режущий привыкшие к мраку глаза, и переворачивают на бок, с которого он перекатывается на четвереньки, кашляя и давясь смесью слюны и воды. Кашель переходит в рвотный порыв, освобождая организм от отравленной воды, пытающейся ранить ещё сильнее саднящее горло. Хлор и натрий, чёрт его побери. Он устало заваливается в сторону, прикрывая глаза и пытаясь дышать неглубоко. Больно, но бывало хуже. — ...ально? — осторожное тормошение за плечо вынуждает приоткрыть один глаз, и — oh mon dieu, — лучше бы он этого не делал. Солнце никуда не делось и продолжает слепить, но на его выжигающем сетчатку фоне он видит того, кого не хотел бы видеть желательно никогда больше в своей жизни, неизвестно почему. По крайней мере эту рожу, на которой появляется слабая улыбка, едва её владелец замечает чужую реакцию. — Живой? — Лучше бы мёртвый, — шелестят в ответ и вновь смыкают веки. Холодно, промозгло, горло и кучу мелких царапин от песчинок ощутимо жжёт — хочется обратно в воду. В ту, откуда он и пришёл изначально, а не ту, из которой его вытащили. Эта не позволяет ему дышать, жить и хотя бы просто существовать. Слишком непривычно и горько до кислого привкуса на корне языка. Эта мысль подгоняется более простой: лишь бы не рвало снова. И без этого плохо. — Умирать нельзя, камрад, — а хочется. И эта мысль, о том, что после смерти он будет в тепле и привычной движимой невесомости, без чувств и ощущений, греет. Почти физически ощутимо греет. — Не, так не пойдёт. Ты не засыпай. На спящую красавицу ты не тянешь даже с натяжкой и ящиком водки сверху, — на языке крутится что-то едкое в ответ, но раздаётся лишь судорожный вдох, когда он хватает воздух ртом, ощущая осторожную тяжесть на боку, под которой становится тепло и за которую он рефлекторно хватается, сжимая до дрожи и побеления пальцев. — Только не ерепенься, а то уроню, — тон становится гораздо серьезнее, как и неожиданные движения, которые сквозь наплывающую в сознании муть можно расценить как то, что его подняли и куда-то несут. Легко, будто он не взрослый мужчина, а перышко. Тепло чужого тела рядом размаривает, и он осторожно, почти незаметно для себя, прижимается чуть ближе, уткнувшись лбом кажется в плечо. Неудобно и ему должно быть мерзко от того, кто именно его касается, но... — Не спи, — шепотом просят, но сил на сопротивление уже нет. Тьма мягко обволакивает сознание, утаскивая в спокойное никуда без сновидений. Просыпается он медленно, выплывая из небытия в реальный мир, слабо пробивающийся через слипшиеся ресницы, которые он освобождает приложив чуть больше усилий к тому, чтобы открыть глаза. Боль надоедливо сверлит виски, а накатывающая усталость заставляет с силой провести ладонями по лицу, растирая кожу и стирая тонкий слой грязи. Мерзко и ощущается как что-то схожее с похмельем, которое испытать было также сложно, как и в целом напиться. Он встряхивается, с шумом втягивая воздух через нос, и оглядывает комнату. Простая спальня, что наводит на смутные подозрения, которые заменяются лёгкой паникой, когда он понимает, что одежда на нём другая. Не привычный плащ с водолазкой, а что-то другое и ему непривычное, пусть и удобное. Его кто-то — и он знает кто конкретно — переодел. Пока он был без сознания. Эта мысль загорается вспышкой гнева, от которой он скидывает тонкий плед, поворачивается и встаёт с кровати, делая пару шагов, прежде чем его догоняет усталость, вынуждающая ухватиться за стену и попытаться дышать чуть глубже. Лёгкие в ответ хрипло скрипят вне ритма, ноги подрагивают и медленно подкашиваются, благо стена позволяет на пол медленно осесть, а не грубо упасть. — Ну и куда ты попёр, Лера, — рядом на колени опускается знакомая фигура. Без фонового солнца ему удаётся разглядеть того, кто говорит, и первым же пониманием становится то, что мужчина перед ним высокий. Высокий, с тёмно-рыжими волосами и добрыми серыми глазами. Освещения комнаты не достаточно, но он точно знает, что у него есть веснушки. Были. — Н-Не... — он кашляет с присвистом, сглатывает вставший в горле комок, но затем всё же произносит: — Не зови меня так, — мысли в голове роятся, жужжат надоедливо-мерзко, а затем замирают. Он упустил самую важную деталь, которую никак не может восстановить. Он помнит, кто он, откуда он, что он из себя представляет, но не одну конкретную вещь, самую нужную для любого живого существа — имя. Он не помнит, как его зовут. Но точно не Лера, пусть это и отдаёт теплом за рёбрами и ёканьем в груди с вспышкой карточки-воспоминания: солнечный день, ярко пахнущее сено, мягкие прикосновения и нежная улыбка. Что-то упущенное, но не потерянное. — Буду звать тебя как хочу, пока ты не сможешь дать мне сдачи, — его приподнимают, удерживая за плечи и подводя обратно к постели. — Хороший стимул лежать в кровати и отсыпаться, не так ли? — Я не, — он дёргает головой, отчего та начинает кружиться. — Я хочу пить. — Сейчас принесу тебе воды, попьёшь. Есть хочешь? Его хватает на подрагивающий кивок. Опустошенный от воды и желчи желудок болезненно сжимается в узел от пустоты внутри. Человеческие потребности неожиданно давят на весь организм, выставляя его таким уязвимым. — Хорошо. Тогда я сейчас всё сделаю и... Ну, в кровати тебе будет неудобно есть, придётся идти на кухню. Если я тебя под ручку возьму, то нормально, камрад? — он хмурится на чужую улыбку и долго выдыхает. — Я сам. — Сам с усам, убьёшься ведь по пути, — знакомец качает головой. — Я позову — придёшь. Не придёшь — я тебя на руках принесу. Его оставляют одного, но вместо того, чтобы терпеливо сидеть на месте он изучает комнату. Медленно встаёт с кровати и, опираясь о стены и мебель, сначала оглядывает неинтересную спальню в минималистичном стиле, а затем ванную, небольшую, но привлекающую вниманием зеркалом над раковиной. Отражение показывает измученное бледное лицо с парой тонких царапин и огромными синяками под глазами в окружении отросших чёрных прядей, лезущих в них секущимися кончиками, которые он прихватывает пальцами, стаскивая из них пару выпавших с корнем волосков и несколько водорослей, которые умудрились застрять. Выглядит он как воскрешенный труп и чувствует себя также. В несоразмерной одежде это выглядит особо заметно на фоне его природной худобы и болезненной бледности. И всё же он слишком живой для того, кто умер... Умер ведь? У него не было и шанса на то, чтобы дать отпор. Сотни лет эволюции, направленной на уничтожение конкретного вида, не могли ничего противопоставить человеческому умению изучать мир ударными темпами. То, что природа создавала тысячи лет они уничтожат за десяток-другой, так было всегда и, по всей видимости, ничего не изменилось и не изменится. Как бы сильно он не хотел быть властителем судеб, но люди придумали белые кирпичи. Белый — цвет смерти — был таковым, как минимум, — и он это осознал слишком поздно. Эта мысль настигла его в тот момент, как ему стало больно. Он сжимает края раковины до сухого треска мышц и скрипит лёгкими, всё ещё двигающихся вне нормального ритма, загребая больше воздуха, чем они могут вместить. Не время думать о том, что было. Тогда он умер, да, но теперь-то он живой, а значит он может вновь делать то, для чего был создан: ужасать человечество, слабое и ничтожное. Выкашивать миллионы и— В прикрытую дверь ванной раздаётся слабый стук. — Ну и куда ты думал деться? Идём, еда готова, — его из ванной утаскивают на небольшую, по истине простенькую кухню со столом, стульями, фурнитурой и несколькими непонятными металлическими конструкциями. — Садись, вот ложка, — он хмурится, принимая столовый прибор, и утыкается взглядом в глубокую тарелку с чем-то дымящимся. — Это... Что это? — содержимое тарелки чем-то напоминает комья земли вызывает у него желание отодвинуться. Может он и голоден, но пока ему хватает гордости и разума не есть грязь. — Каша, камрад. Обычная гречневая каша. — Фу, — он кривится, рефлекторно приподнимая верхнюю губу в отвращении. — Мерзость. — Нормально, ешь. Приятного аппетита, — звучит мягко, заботливо, будто этому знакомцу важно, чтобы он это съел. Будто у него есть выбор. Небольшая порция каши на ложке ощущается отчасти действительно мерзко, но это становится неважным после того, как та оказывается во рту. Желудок недовольно урчит, и как-то неожиданно для него он съедает всю тарелку, разваливаясь на стуле от непривычного ощущения сытости и тяжести в животе. Чуть лучше становится, когда перед ним ставят гранёный стакан с водой, к которой он принюхивается, выцепляя едва ощутимый запах его смерти, свербящий фантомной болью на кончике языка. Шипение вырывается изо рта от одного только холодящего прикосновения к внутренней стороне щёк — опасно, ядовито, смертельно. — Убить меня собрался? — выдыхает он, и это должно было звучать агрессивно, а не так устало, как получается в итоге. — А, да, точно, — знакомец встаёт со стула напротив, открывает железный ящик и достаёт оттуда бутылку. — Я забыл, что ты поехавший в этом плане. На, — он всем своим видом показывает желание её кинуть, но останавливает себя от его исполнения, ставя её на стол. К содержимому бутылки тоже приходится принюхаться, чтобы скривиться от её состава. Кислит, пусть и слабее, чем вода в стакане, но всё ещё. Будь у него выбор, он бы сделал его в сторону воды из лужи, но тут лишь два варианта: чистый яд и яд послабее. Первый же слабый глоток жжёт язык и щёки, а затем и горло, но в целом не так ужасно, как он себе представлял. От пятого глотка начинает слабо подташнивать, и он отставляет бутылку в сторону. — Теперь главный вопрос: сколько ты помнишь? — Помню что? — Например, ну, меня? Он хмурится, вглядывается в чужое чуть растерянное лицо, и качает головой. Помнит, но не так, чтобы это можно было назвать чётким воспоминанием как то, что было в прошлом. — Поня-я-ятно, — знакомец протягивает через стол ему руку, — ты меня ещё вспомнишь, но до этого момента я должен представиться. Радимир. Радимир Калинин. Радимир Васильевич Калинин, если очень неинтересно. — А... я? — Дамиен Гауэйн, олицетворение Холеры. Дамиен... Дамьен... Дами... Пазл медленно складывается, восстанавливаемые участки воспоминаний подтверждают сказанные ему слова односложным «я — Холера» смешанным с чёткими событиями прошлого, неся в себе логику. Но если он Холера, то тот, кто назвался себя Радимиром — Радимом — скорее всего является... — А ты — олицетворение Бешенства? Радимир широко и довольно улыбается: — В точку, Лера. Я удивлён тому, как ты— — Быстро додумался? — прерывает Дамиен. — Я может не так давно воскрес, но я точно не идиот. — Рад видеть, что твоя зловредность возвращается на место, я уж было начал волноваться. Хотя, ты мне больше нравишься растерянным. Такой маленький и тихий, даже не верится что под всей этой милой девчачьей внешностью скрывается откровенная падла, — это не укол в сторону внешности, понятно сразу. С милой девочкой его сейчас может перепутать только ослепший или в стельку пьяный, никак уж не трезвый взрослый мужчина. — Не привыкай, — фыркает Холера, потянувшись к бутылке с водой. Утоление жажды прерывает судорожный кашель в рефлекторно прижатую ко рту ладонь, который заканчивается железисто-медным привкусом на языке и россыпью крошечных красных капель на ладони. Паники нет, есть лишь непонимание первопричины подобного вместе с верой в то, что это относительно нормально. Слишком много натрия и всего того, что он не хотел бы пихать в себя. Радимир на появившееся молчание протягивает ему салфетку, о которую Дамиен вытирает рот и испачканную ладонь, игнорируя чужой тяжелый взгляд: — Гадкий кашель. — И без тебя знаю, — скомканная салфетка отправляется в замеченное ведро, точно попадая в него будучи кинутой издалека. — Нужна другая вода. — Из речки? Лужи? Канализации? — последнее звучит с чуть нервной усмешкой. Все три варианта оптимальны, пока там нет промышленной очистки воды. Даже если там будет марганец, Дамиен не против — лучше потерять аппетит и трезвое сознание, чем выжечь себя изнутри хлоридом натрия, — Я знаю одно местечко, где можно набрать пару пятилитровок, но пока придётся потерпеть. — Пока меня не рвёт кровью каждые три минуты — у тебя есть время, — в горле першит достаточно ощутимо и начинает першить ещё сильнее, когда он делает пару глотков воды. — Где мы? — У меня в квартире. Дамиен нетерпеливо выдыхает. Конечно же. — А поточнее? — В России, в Санкт-Петербурге двадцать первого века. Район подсказать? — Нет, — короткий ответ. Россия... Не так плохо, как могло бы быть, тем более Петербург. Мировые воды вполне могли выкинуть его где-нибудь в Африке, поближе к Сахаре, а не в городе на болоте и на костях. Здесь достаточно грязной воды и достаточно влажно, чтобы он не испытывал дискомфорт от нахождения в сухом климате. Жара такой же его враг, как и хлор с натрием. Жара, средства для очистки воды, люди... Другие болезни тоже наверняка захотят от него избавиться, если предоставится возможность, и как бы ему не было противно, но Радимир тот, кому он может доверять. Если бы Бешенство хотел его смерти, то точно не стал бы доставать из воды, чтобы привезти к себе домой, переодеть, накормить и напоить. Это не имеет никакого смысла. Стоп, переодеть?! — Ты меня раздел?! — шипит больше от шока, чем от гнева Холера. Калинин театрально закатывает глаза: — Как будто я там что-то не видел. — Ты раздел меня пока я был без сознания и тебе не хватает мозгов хотя бы сказать вшивое «прости»? — Пока ты был без сознания в промокшей одежде, да, не забудь про это. Я, конечно, мог бросить тебя на полу в прихожей, но посчитал, что, возможно, ты скажешь мне спасибо за тёплую постель, сухую одежду и гостеприимство. А, да, чуть не забыл, и за спасение твоей тонущей задницы. Всегда пожалуйста, Лер, — Дамиен открывает рот, чтобы резко ответить, но потупляет взгляд, опуская его в стол, прикусывая щёку изнутри. Как бы ему не было неприятно это признавать, но Радимир прав целиком и полностью: вместо того, чтобы наезжать, ему бы следовало сказать «спасибо». — Я... — начинает Холера, облизывая губы. — Прости. И спасибо. — Без проблем, — без обиняков пожимает плечами Бешенство, вставая из-за стола и убирая грязную посуду в раковину. — Нет, я серьёзно. Прости. Мне не стоило... — он прикусывает язык, ощущая кислящий налёт на нём. Дополнение к привычке заставляет его скривиться от неожиданного привкуса. — Ты хотел как лучше, а я начал устраивать сцену. — Что-то в лесу сдохло или передо мной серьёзно извиняется мусьё Гауэйн? — со смешком произносит Радимир, избавляясь от повисшей в кухне атмосферы неловкого разговора. Дамиен одновременно рад и недоволен этому. Может быть чуть больше рад, чем недоволен. — Иди ты, — слабо улыбается Холера, чуть краснея. — Я-то пойду, ты куда денешься, красавица? — перед Холерой опускается небольшая тарелка с бутербродами с небольшими кусками мяса. От запаха желудок вновь скручивает в пружину, будто он всё время на кухне голодал, а не съел перед этим тарелку это-точно-не-земля-это-гречка каши. — Приятного аппетита, заморыш. — Я тебя ненавижу, — хмурится Дамиен, а затем совсем тихо добавляет: — Спасибо. — И я тебя люблю, — отвечает Радимир, также тихо добавляя: — Пожалуйста.