La haine entre nous

Дамиен выплывает из зыбкого сна, едва ощущает, как прогибается рядом матрац. Секундная паника от вторжения чужака в личную зону сна прерывается тихим «я это, тише» и шелестящим дыханием над ухом. Радим. Это значит, что Холера всё ещё в чужом доме, в чужом для него мире и с наимутнейшим будущим, в котором ему предстоит выживать. И он всё ещё в чужой кровати, которую приходится делить с Бешенством из-за нежелания последнего уступить спальню — «диван, Лер, он для гостей, не для меня» — и неозвученного Дамиеном страха быть в одиночестве. Темнота всё ещё пугает мельтешащими по углам комнаты тенями и отсветами долетающего через окно яркими бликами, сгущающими тьму ещё сильнее, но темнота под веками пугает сильнее фантомным ощущением боли, будто в любую секунду он может оказаться не в холодной, но уютной стихии, а в воде, разъедающей его плоть. — Спи, — сонно бурчит Калинин, приобнимая Холеру за живот, слабо притягивая к себе и утыкаясь носом ему в шею. Дамиена внутри что-то подначивает прошипеть что-то обидное в ответ и ткнуть локтем наглое олицетворение бешенства, но он только прикусывает щеку изнутри, мазнув языком по зубам. Радимир тёплый и рядом с ним чувствуется слабая, но безопасность, гарантия того, что новый ни разу не дивный мир не схлопнет свои челюсти на слабом Холере, чтобы прожевать и выплюнуть оставшийся огрызок некогда великой болезни. Будь у него выбор, Дамиен бы никогда и близко бы даже не подошёл к Калинину, обходя его по большой дуге и не пересекаясь вовсе, но такую роскошь ему не предоставили. Как и причину, по которой он подобное осуществил бы. Этот кусок памяти, как и десятки других, выпали из его головы, но рано или поздно вернутся в полном объёме. Последствия смерти и воскрешения, не иначе. Холера вытягивается в постели, зевает и переворачивается на другой бок, совершенно забыв о том, что позади него Бешенство. Тот недовольно всхрапывает, на лице отражается недовольство, которое исчезает, едва его рука находит бок Холеры, и больше ничего не происходит. Дамиен облегченно выдыхает. Не хотелось бы сейчас натолкнуться на полусонный разговор по душам, который наверняка случился бы — если Радимир не спит, значит он бесит. Спящий он гораздо лучше. Нет привычной наглой ухмылки, а глаза прикрыты, не позволяя увидеть искры смеха в обычной серости. Даже морщины — не возрастные, от эмоций, в особенности от этой бесящей улыбки — разглаживаются, делая лицо моложе. Дамиен протягивает ладонь, осторожно прикасаясь к едва заметным полоскам в уголках глаз с левой стороны, проводя по ним кончиками пальцев, которые спускаются чуть ниже, на покалывающую пробивающейся щетиной щеку. Сердце от подобной наглости гулко стучит в груди, подкатывая нервный ком к горлу, мешающий дышать и вынуждающий тяжело сглотнуть воображаемую помеху, но ладонь он не убирает. Контраст привычно-холодной руки с по-приятному тёплой щекой бьёт мурашками вдоль позвоночника. Бешенство что-то бурчит, двигаясь и хватая Дамиена за запястье, направляя ладонь себе на шею, вынуждая приобнять, а затем затихает, уютно потеревшись щекой о подушку. Холера замирает, пытаясь отдышаться от промелькнувшей в голове мысли, что Радимир проснулся, но нет. Продолжает спать как убитый, незаметно для себя облапивший Холеру и облапанный им же. С губ срывается нервный смешок, и Дамиен принимает решение спать, прежде чем сделает ещё что-нибудь странное. Руку он с чужой шеи не убирает. Второй раз он просыпается с ощущением разбитости и ломоты во всём теле, отдающей болезненной пульсацией в виски, на которые он давит пальцами. Мягкая постель должна была поспособствовать отдыху, но никакая, даже самая нежная, перина не может перебить ощущение, будто он восстал из мёртвых несколько часов назад, что является правдой. Вчера утром он был мёртв, а сегодня жив и не испытывает по этому поводу никаких хороших чувств, ощущая только слабый ноющий голод в животе и сухость в горле. Последнее навевает мысли о том, что ему придётся вновь столкнуться с щиплящей язык и гортань болью, и это не улучшает его настроение. Оно стремится к нулю, когда Дамиен встаёт с кровати, сталкиваясь с накатившей слабостью и трясущимися коленями. Подташнивает. Приходится сесть обратно, медленно вдыхая и выдыхая до тех пор, пока слабость не отойдёт на второй план, что не происходит. Хреново, но, наверное, так и должно быть. Было бы у кого спросить, как происходит возвращение в мир живых, но рядом есть только Радимир, который точно не умирал. Нельзя убить то, от чего нет лекарства и таких сильных уязвимостей, как боязнь "чистой" воды. Надо будет спросить, боится ли он воды в целом. Потом, позже, когда перед глазами перестанут плыть чёрные пятна, а в ушах перестанет звенеть. — ...ядь, — на щеках ощущаются чьи-то ладони, слабо похлопывающие по коже, вынуждая открыть глаза — когда он только успел их закрыть? — и посмотреть на опустившегося перед Холерой на колени Калинина, заметно обеспокоенного. — ...ышишь меня? Дамиен слабо кивает. На большее ему не хватает сил. — А пальцев сколько я показываю? — он убирает одну из ладоней, показывая четыре пальца, которые пару секунд расслаиваются, будто мозг не успевает наслоить одну картинку на другую. — Четыре... — Считать умеешь, хорошо, — Радимир слабо улыбается, но затем вновь хмурится, и Холере это не нравится. — Перестану оставлять тебя одного, раз каждый раз решаешь потерять сознание, или что это у тебя за коматоз был. — Будто я хотел этого, — Дамиен отмахивается от чужих рук, пытается встать с кровати и заваливается вперёд, едва не падая на Бешенство, который его подхватывает. — Лер, я тебя конечно очень люблю, но для подобного ещё рановато. Так что давай обратно в кроватку, а я тебе молочка принесу. Тебе же молоко можно? Аллергии нет? — Холера качает головой, позволяя усадить себя обратно на постель. Пить хочется до невозможности и от нехватки жидкости в организме начинает ссыхаться весь организм, показывая всю свою запущенность шелушащейся покрасневшей кожей на руках, будто он стёр себе ладони в кровь, и теперь под покрасневшем слоем эпидермиса показывается красное мясо. От сравнения вновь подташнивает. — Сиди, подожди, не умирай, я запрещаю. От последних слов прорывает на слабый, чуть нервный смешок, который Дамиен не сдерживает. Один раз он уже умер, второй раз не будет ощущаться хуже, разве что он опять окажется в ядовитой для него реке. В первый раз было больнее, когда его плавило до костей и выкручивало нервы адской агонией, пока нервы не перегорели под напором хлора, когда он кровью захлёбывался, ощущая как крошатся зубы, будто его обили и заставили выпить самую сильную кислоту, созданную специально для его уничтожения. И, конечно же, никто не дал ему выбора не принимать её. Оказывается даже будучи человекоподобным, выбора, как у людей, ему подобным не дают. Maudite humanité. Радимир возвращается с большим стаканом молока, который он не передаёт Дамиену в подрагивающие руки, слабо прижимая грань к губам Холеры, беззвучно требуя не сопротивляться и пить. Первый глоток бьёт по зубам холодом, но облегчает боль в горле, отчего Дамиен едва не стонет, угрожая себе возможностью подавиться, но этого не происходит. Одного стакана оказывается недостаточно, чтобы утолить сосущее ощущение нехватки воды, но достаточно, чтобы ему стало лучше. — Спасибо, — едва слышно благодарит Холера, когда опустевший стакан отставляют на прикроватную тумбочку, заваленную кучей бумаг, которые сдвигают в сторону. Бешенство отвечает ему быстро меняющейся мимикой, которая застывает на нервной улыбке, почти привычной, но всё ещё выдающей некоторые переживания Калинина по поводу произошедшего: — Не за что, Лер, — он выдыхает, вставая и вплетая ладонь в волосы, встряхивая тёмно-рыжие пряди. — Хоть какая-то польза от форумов по ебучей крапивнице. — Форумы? — интересуется Дамиен, не понимая о чём говорит Радимир. — Штука современности. Там обсуждали что делать с тебе подобными, кто воду из-под крана не переносит. Писали, что воду можно заменить молоком и молочными коктейлями, — Холера дёргает губами в слабенькой улыбке, тронутый подобной заботой. — Как придёт шампунь, придётся что-то с тобой делать. До тех пор я тебя отсюда не выпущу, от тебя воняет тиной и гнилью, — Калинин театрально морщится, сжав переносицу пальцами. — Да и как тебя мыть я тоже пока не знаю. — Я не ребёнок, чтобы меня мыть, — оскорблённо отвечает Холера. Он слаб, да, но не настолько, чтобы кто-то крутился под боком всё время, чтобы обслуживать его, как маленького. — Да это-то понятно, тебя душ напугает, — на очередной непонимающий взгляд Радимир качает головой. — Не, это не дело. Ты ничего из современного мира не понимаешь. Иди сюда, — Дамиен с подозрением встаёт, сузив глаза. Внутреннее чутьё подсказывает об опасности, но если бы Бешенство хотел навредить, он бы уже это сделал. — В обморок не грохнешься из-за передачи? Хочется ответить, что нет, не грохнется, но не получается. Процесс передачи пусть и быстрый, но тратит силы в зависимости от полученной и переданной информации, чей объём в его случае будет слишком велик, чтобы передать всё разом. Можно, конечно, попытаться поделиться всем и сразу, но шансы на то, что он останется в сознании и целостности невероятно низки, и то, при условии, если бы Бешенство был олицетворением бактерии, а не вируса. У них всё гораздо проще и легче, они спокойно делятся друг с другом за секунды и огромными пластами информации — около двух сотен лет прогресса вирусы наверняка передадут за минуты. Бактерии? Чёрт его знает, Дамиен никогда подобным не занимался и не интересовался. — Я дам тебе последние двадцать лет, хорошо? — Холера кивает, подняв ладони и зажмурившись в ожидании фантомного удара током по нервным окончаниям — созданной временной связью для передачи информации. Что делать он помнит: поднять руки ладонями в сторону передатчика, закрыть глаза и соприкоснуться пальцами и лбами, затем ждать. Как этот процесс происходит у вирусов он не знает, но точно не сильно иначе, в них не так много различий. Радимир тихо фыркает, подходит ближе и берёт лицо его в ладони, прижимаясь губами к губам Холеры, умудряясь углубить поцелуй за пару секунд шокированного отсутствия сопротивления. Дамиен сжимает правую руку в кулак в инстинктивном порыве защититься, но белая вспышка под веками выбивает всё желание ударом тока вдоль позвоночника и непереносимым наплывом ощущений, ударяющим в мозг. Мешанина обезображенных картинок и неправильных запахов, какофония звуков, в которых едва ли можно разобрать человеческую речь и музыку, заметно искажённую и смазанную, режущую чувствительный слух. Это не должно быть так. Должна быть ускоренная съёмка, будто кто-то быстро перелистывает страницы, без этого прогорклого ощущения на языке и режущей боли в уголках глаз. Из передачи его выбрасывает, как полудохлую рыбу, и ощущает он себя с ней схоже, начав хватать воздух в попытке отдышаться. В глазах печёт, будто он плакал, и на коже ощущаются влажные подтёки, которые он стирает пальцами, едва не размазав их по лицу. На подушечках остаётся тёмная густая кровь. Почти такая же оказывается у него на языке, и Дамиен её случайно нервно сглатывает, ощущая сильный привкус соли. Не сразу он обращает внимание на отошедшего Радимира, задумчиво почёсывающего щеку и наблюдающего за Холерой. — Нормально? — ответом ему служит пощёчина, звучащая слишком громко в тишине квартиры. Зубы неровно щёлкают от столкновения челюстей, и Калинин слабо прикусывает язык, согласно покачав головой и потерев слабо наливающийся красным след ладони. — Понятно. — Не делай так больше, — шипит Дамиен, растирая болящие участки у глаз. Кровавых слёз больше нет, но ощущение распухшей от прилива знаний головы никуда не девается, пульсируя в висках и затылке. — Даже если сильно хочется. Не. Смей. — Не очень-то и хотелось, Лер. Я тебе информацию дал так, как умею. Не нравится — интернет в помощь, знаешь как им пользоваться, — в Холере бурлит живое желание нарваться на конфликт, и манера Бешенства разговаривать с ним по-детски вкрадчивым тоном, будто он нерадивый мальчишка, добавляет этому силы. Но Дамиен только долго выдыхает, дёргая щекой. Сам виноват отчасти, мог и спросить для начала, как процесс передачи происходит у вирусов и только потом соглашаться, но и Калинин виноват тоже — мог предупредить. — Обиделся? — На тебя? — фыркает Холера. — Обидеться тут можешь только ты, жизнь обидела. — Ага, послала мне такую занозу в заднице, — соглашается Радимир, улыбнувшись. Желание врезать ему медленно растворяется, как залитый водой костёр. Вода... — Опять пить хочешь? — Дамиен с подозрением хмурится, и Бешенство добавляет: — По глазам вижу, что да. — Но не видишь, что ты меня бесишь, — ухмылка парализует остаток фразы в горле. Точно. «Бесишь» — одно из десятка слов, которые описывают Бешенство и его проявления. И ведь от этих слов не избавиться, аналоги давно смыло прошествие времён бок о бок с бешеными собаками, что в городах, что в деревнях. — Va au diable, — бурчит Холера, отводя взгляд. — Я-то пойду, но тебе, камрад, идти некуда. Разве что в душ, — внимание Радимира привлекает звук уведомления на телефоне, которое тот сразу же проверяет. — Как раз доставка прибыла. Полчаса и можем идти тебя топить. Звучит весело, но по коже Дамиена пробегают мурашки липкого страха и дыхание учащается. Ему нельзя в воду. Как бы сильно он не мечтал о нормальной горячей ванне, чистых расчёсанных и уложенных волосах и приятном запахе мыла — вода его уничтожит, как кислота надоедливый металл. Он захлебнётся кровью и болью, не получив никакого наслаждения от привычной ему процедуры. Подумать только, он, порождение воды, до дрожи в костях боится коснуться родной стихии. Нет, не коснуться и не родной. Он боится именно этой ядовитой воды, полной хлора и натрия, чтобы уничтожить холеру и его вместе с ней. Для этого человечество и придумало этот серый порошок, выедающий человеческие лёгкие на полувдохе и плавящий со временем вольфрам. — Эй, эй, эй, — Калинин аккуратно берёт его за плечи, едва ощутимо встряхивая. — Ты чего? Испугался? Я же пошутил, я не идиот, чтобы топить тебя. В доставке сухой шампунь, помоем тебе волосы без воды. И пачка салфеток, не содержащих воду. Пара пакетов молока ещё, тоже для тебя. Ну чего ты, Лер, — на лице Холеры появляется жалкое выражение по всей видимости, раз Бешенство становится более серьёзным, чем обычно. — Ты не понимаешь, — слабо отвечает Дамиен, облизнув пересохшие губы. — Так объясни. — Эта вода... Я... — он пытается сформулировать словами то, что чувствует, но не получается даже с натяжкой. Он шипит ругательство сквозь зубы, делая небольшой шаг и хватая Радимира за футболку на груди, сжимая в пальцах ткань для уверенности, а затем ни разу не уверенно тычется губами в губы. Бешенство принимает связь неуверенно, будто боится неадекватных действий со стороны Холеры, но в итоге получает короткий промежуток чужих воспоминаний, ощущая, как его топит в нём. Топит в невыносимой боли, отчаянии и страхе за собственную жизнь, а затем наступает пугающая темнота, и Дамиен отстраняется, опуская голову и не расслабляя пальцы. — Блядь, — выдыхает Калинин. Больше ничего в голову не приходит, кроме одного короткого слова. — Именно, — слабо отвечает Холера. — Так ты поэтому дёргался всё это время? И ночью не спал тоже по этой причине? — По этой и потому, что ты храпишь. Радимир фыркает. — Впервые слышу о том, что я храплю. Никто такого не говорил. — Впервые слышу о том, что у тебя кто-то был, — парирует Дамиен. В груди становится легче. Бешенство не лезет к нему с расспросами и попыткой залезть под кожу, чтобы выведать десяток другой воспоминаний, пытаясь осознать то, что Холера ему показал. Ему достаточно того кусочка чужой памяти для удовлетворения любопытства и понимания ситуации. — Пока тебя не было, Лер, у меня была парочка людей. Но никто не засел в моем сердце так, как ты. — Просто я не могу умереть от бешенства, в отличие от них, — ни умереть, ни заболеть. Полный иммунитет к воздействию любых болезней, будь они вызваны бактериями, вирусами или грибком. В ином случае это вызывало бы казусы при взаимодействии друг с другом и с их собственными болезнями. Дамиен и так, без всякого влияния бешенства в теле, боится воды. Ему этого достаточно. Терпеть ещё что-то он не намерен — тем более бешенство вот оно, прямо перед ним в своём вымораживающим изнутри олицетворении. — Хочешь проверить? — Радимир улыбается шире, показывая более крупные, чем у обычного человека, клыки. Холера даже бровью не ведёт. Если бы он мог, то его наверняка уже бы крутило от двух совершенно разных желаний: избавиться от воды и потребить ещё большее её количество. Как там было? Если тебя укусила бешеная собака в ногу, то у тебя есть шансы, если в руку — пятьдесят на пятьдесят, а в шею — смерть? Если Дамиен помнит правильно, то так однажды ему сказал один очень умный учёный муж, прежде чем наткнуться на бешеного волка, решившего забежать к нему в дом. Тогда бешенство ему не угрожало — разорванное горло не дало ни шанса болезни развиться. — Держи свои зубы, свой рот и, желательно, всего себя подальше от меня, хорошо? — мягко произносит Холера, и в его голосе даже не сквозит привычное недовольное шипение. — Будь хорошим пёсиком. — Ауч, — смеётся Калинин. — Поосторожнее с подобным, Лер. А то подумаю, что ты хочешь меня. — Ни в жизнь. Я не зоофил. Радимир кивает, принимая ответ, а затем потягивается, вновь впериваясь взглядом в экран телефона. Секунду хмурится, но затем вновь улыбается, не имея на то ни одной звучной и логичной причины. По-видимому, этой причиной радости является полный уколов разговор почти по душам с Дамиеном. Последний точно не признает, что скучал по подобному. Нет, точно нет. — Сейчас сбегаю в пункт доставки и притащу тебе гостинцев, порадуешься. Разрешаю даже по мне скучать, пока я буду ходить туда-обратно. Холера фыркает, вкладывая в звук дыхания всё своё немаленькое высокомерие. Нет, точно не скучал.