Имя твоё несёт беду

— И долго ты собираешься изображать святую невинность? — пациент лениво перебирал ягоды малины, выбирал самые крупные и сочные, а мелкие и неказистые отбрасывал в сторону. — Тут мой дом, — ровно ответил Рёкок, не отрывая взгляда от того, что делали руки: мягко разминали листья остьи, чтобы не превратить их в склизкое месиво. Когда сосредотачиваешься на каком-то действии, мысли не так достают своей назойливостью. — Дом? — глумливо отозвался гость. — Тут? Думаешь, эти увальни безграмотные за тобой не придут? Когда узнают, кто ты есть на самом деле. — А кто я? — всё тем же ровным голосом спросил арь. Послышался громкий стук перевернутой деревянной миски, несколько ягод докатились до его босых стоп, собрав по пути частицы пыли. Горячее тело прижалось к нему со спины и сдавило грудь в стальных объятиях. Перед глазами заплясали черные точки, дыхание перехватило от злого шёпота: — О! Рассказать тебе кто ты? То, что пришло время платить по счетам, Рёкок нисколько не сомневался. Даже не взирая на то, что прошлое лишь смутными пятнами, блеклыми вспышками вспарывали вуаль памяти, арь прекрасно понимал, что вся его жизнь до этого была далека от святости, даже более того, руки его были по локоть в крови. Сны, обрывки съеденной чем-то в прошлом яви, не оставляли в том сомнений. Осознание этого заставляло нутро бунтовать, тошноту подкатывать к горлу, наполняя кислой слюной рот. Пока шли деревенские на прием, было ещё хоть как-то терпимо, но стоило ему только взять перерыв, как тени прошлого с мерзким хохотом вновь тянули шипастые руки. — Какой ты сделался добренький… Не то, что раньше! — Раньше? — бесцветным голосом спросил Рё. — Да, хороший мой, раньше, — смех, словно стая забавляющихся гиен, заставил его вздрогнуть. — Так забавно наблюдать, как ты строишь из себя святую невинность, когда до этого сжигал такие, как эта деревеньки, до самого тла… Рассказы леденили жилы и высасывали душу, пядь за пядью раскрывали темное прошлое, в которое до слёз, до оглушающего визга не хотелось верить. Он не мог… не мог так поступать. Убивать ради удовольствия? Золота? Наживы? Не мог… Не мог быть тем, кем его описывали злым подлым голосом! Происки Морока, не иначе! Рё сжимал от бессилия пальцы в кулаки, но ничего не мог поделать: шёпот не умолкал ни на минуту: — Забыл, как вырезал деревни, не щадя ни женщин, ни детей? Забыл?! О как удобно, не так ли? Рука хватала за волосы, больно оттягивая их назад. Запрокинув голову, Рёкок глотал слёзы, слушая ядовитый голос, что втыкал в него не менее ядовитые иглы правды: — И ты уже не грешник, высекающий на груди мёртвых свой знак, а святой, верой служащий этим недалёким людишкам. — Прекрати!.. — выл Рё, пытаясь вырваться из крепкой хватки. — Прекратиии… Я не мог… Я не мог убивать детей! Не мог… — О, ты делал это с особым удовольствием на глазах у их матерей… Мы это делали! Ты и я! — Не мог… Я не мог! — отчаянный всхлип был перехвачен губами, впитан в себя и растворен в жадной похоти, хватавшей его в свои агонизирующие объятия. — Ты делал это, хороший мой… — шептали ему, впиваясь в бедра пальцами, — а я держал их головы. *** — Этот шрам… — губы горячим мазком освежили память, — промахнись я всего на два пальца вверх и увиделись мы бы с тобой уже только в аду… Но ты и этого не помнишь, да? — Не помню, — сипло ответил Рёкок с закрытыми глазами. Видеть чужое лицо было невыносимо, слышать его голос, ощущать жалящие прикосновения… Хотелось закрыться и не помнить вовсе. Забыть всё. Прошлое, настоящее и будущее. — Само собой… А как зовут тебя, помнишь? — Рёкок, меня зовут Рёкок, — своё имя чудится чужим, но нет, увы не чудится, оно и впрямь чужое, придуманное крестьянами, сляпанное на скорую руку. — Ошибаешься, — бедра разводят в сторону, заставляя обхватить талию и скрестить ступни на спине, — тебя зовут Юнги… Юн-ги, слышишь меня? Юн-ги! Юнги… И впрямь звучит знакомо, эфемерное чувство, как будто в воздухе мелькает аромат знакомого-незнакомого цветка, который крутится на острие мысли и вот-вот должен вспомниться, но без чужой помощи никак. Юнги — имя, данное ему при рождении? Или он сам в последствии взял себе его? Юнги — это одновременно облегчение и агония. Облечение, потому что да, нечто внутри вибрирует на его отзвуки, агония… Агония потому что значит все эти рассказы о стылом прошлом не выдумка больного воображения. — Думал сбежал от меня? — толчки переходят на быстрый темп. — Предал прошлое и начал жизнь с нуля?.. Нет, хороший мой, нет, прошлое тут, у тебя перед лицом. Взгляни на меня! Взгляни, я сказал! Сильные пальцы до боли сжали подбородок и Рёкок, нет, Юнги, открыл глаза с лихорадочно блестящим взглядом. Сосредоточиться на чертах лица сложно, они плывут сквозь пелену захлестываемых эмоций, не давая рассмотреть детально. Но память и тут вдруг предает, подкидывая когда-то давно бывший обыденным образ: темные раскосые глаза, хищно следящие за выражением его лица, тонкие крылья носа, плотно сжатые губы, упрямый подбородок с маленьким шрамом, уходящим на шею. — Ты не сможешь сбежать так просто, — чужие глаза стали близко-близко, можно различить черные, расширенные от ярости зрачки, — не от меня, Юнги, только не от меня! Запомни моё лицо и имя! Где бы ты ни находился, я, Чон Чонгук, всегда тебя найду! Всегда!