Черные и лакированные

— Какого… хрена? Нечаев удивлённо наблюдал за Штокхаузеном, уверенно вышагивающим вдоль комнаты на высоченных каблуках. Казалось, это не доставляло ему никаких проблем, все было по старому: уверенная, немного нервная походка, периодическое легкое спотыкание, но в целом, он держался очень хорошо, даже не обращая внимания на зашедшего в комнату майора. — Эй, Шток, это что, какая-то ваша очередная разработка? Что на этот раз? Визуальный обман? — Нечаев чуть отодвинул от стола стул, усаживаясь и рассматривая, как его дорогой немец расхаживает туда-сюда. А посмотреть и правда было на что. Черные, лакированные туфли на шпильке смотрелись на, к удивлению, аккуратной ноге очень к месту, а открывшиеся щиколотки так и притягивали взгляд при каждом шаге. — Это называется «туфли», товар'ищ майор', — очаровательно картавя отозвался Шток. — И разр'аботка это не совсем наша. Конкр'етно эти изобр'ели несколько лет назад во Фр'анции, выглядят прекр'асно, не правда ли? — Правда, правда, — отозвался Нечаев все так же завороженно осматривая Штока с ног до головы. Ему на удивление шли эти туфли и… И все. Нечаев просто был не в состоянии подобрать какие-то другие описания, кроме того, что выглядело это крышесносно. Поднявшись, он задвинул стул на место и отошел к радио, включая музыку. Из приемника, как по заказу, полилась какая-то медленная, приятно тягучая мелодия. Слегка усмехнувшись, Нечаев повернулся к удивленному Штокхаузену и, преодолев расстояние меж ними в пару широких шагов, немного поклонился, протягивая руку. — Герр Штокхаузен, не согласитесь ли вы потанцевать со мной? — Ну как же вам отказать, товар'ищ майор'? — с небольшим промедлением ответил тот, принимая протянутую руку. Нечаев вел уверенно и Штокхаузену оставалось только следовать заданному темпу. Иногда он, конечно, оступался, но сильные руки не давали и шанса упасть, то прижимая ближе, то давая почти полную свободу. Мелодии сменяли друг друга, но для них двоих время как будто остановилось, а пространство схлопнулось до этой небольшой комнаты и рук друг друга. Во время очередной тоскливо-протяжной мелодии, Нечаев притянул Штокхаузена вплотную, почти обнимая, а тот в свою очередь положил голову ему на плечо. Однако, ему это быстро надоело. Сейчас их рост был одинаков, из-за каблука, поэтому он поднял голову, посмотрев в глаза Нечаеву, а потом медленно поцеловал, прикрыв глаза. Порой ему казалось, что он излишне доверял майору, но с другой стороны, кому как не ему он может настолько довериться, что готов закрыть глаза и продолжать шагать на каблуках, совершенно без страха оступиться и упасть. После длинного поцелуя, Нечаев уткнулся в лоб Штокхаузена своим и они застыли в полной тишине прекратившейся музыки. Где-то за окном пели птицы, но, кажется, они их не слышали, поглощенные друг другом. Объятия сейчас были слишком правильными, слишком нужными, поэтому они положили головы на плечи друг друга, прижимаясь поближе. Первым тишину нарушил Нечаев, не поднимая головы тихо шепча на ломаном немецком: — Werd’ ich zum Aug… Augen… blicke sagen: Verweile doch… du bist so schön. — Ich liebe dich auch, — улыбнулся Штокхаузен, намереваясь потом выяснить, где его майор откопал эту фразу и как долго учил