Dein Weg ist Mein Weg

«Нисидзуми не колеблются». «Нисидзуми не ломаются». «Нисидзуми не плачут». «Когда перед Нисидзуми есть цель, то они стреляют». «Когда Нисидзуми стреляют, то попадают в цель».       Сделав несколько глубоких вдохов, Махо вернулась в настоящее. Ее ритуал был завершен. Она прочла свои уроки, слова матери эхом отдавались в ее сознании, а шрамы выжгли в ней все ее знания и умения. Ее разум был тих и пуст, и в нем не было ничего, кроме битвы. Все случайные мысли были заглушены, и она молча сидела в командирском кресле «212» с закрытыми глазами, ожидая сигнала, как тигр, ожидающий нападения.       Сигнальная ракета была выпущена, осветив пасмурное небо. Начался финальный матч 62-го национального чемпионата, и Махо подняла руку к микрофону, прижатому к ее горлу. «Всем танкам — Panzer vor».       Воздух леденел по мере того, как она говорила. С помощью единственного приказа, переданного через эфир, Куроморимине перестали быть сотней отдельных людей. Словно наложив заклинание на свою команду, каждый танк и каждый член экипажа слились в единое существо. Единое бессмертное существо, мозгом которого была Махо, а конечностями — ее подчиненные. В своем сознании она видела поле боя, раскинувшееся перед ней, и знала положение каждого танка так же, как знала каждый сантиметр своей собственной кожи. Ее приказ был верховным, и ее «тело» беспрекословно следовало за ним.       Это был стиль Нисидзуми. Стиль ее семьи. Стиль ее матери. Ее стиль. Она была Махо Нисидзуми, первенец ее матери и наследница стиля Нисидзуми. Она была Куроморимине, а Куроморимине была ею, слившись воедино в единую силу природы. Победа была лишь формальностью, вопросом времени. ------       Битва действительно была всего лишь формальностью. Первая встреча между «Правдой» и силами Махо была ничем иным, как бойней. Обходя русские танки с флангов и действуя как молот и наковальня, сорок танков на поле были быстро сокращены до двадцати пяти, когда «Правда» бежала с оставшимися семью танками, а Махо преследовала ее с подавляющим преимуществом в восемнадцать.       Ее атака была настолько ошеломляющей, что, казалось, сами боги плакали над поражением «Правды», а на поле боя обрушился дождь, устранив всякую видимость на поле. Но это только еще больше благоприятствовало Махо. Ей не нужны были глаза, чтобы увидеть врага. Достаточно было закрыть глаза и прислушаться, чтобы почувствовать каждое их движение.       Сражение близилось к концу. Она чувствовала это. Времени не хватало даже на крещендо. «Правда» проигрывает, но не с грохотом, а с хрипом. Следуя за русскими танками между обрывом и рекой, она видела, как пресловутая петля затягивается на шее вражеского командира. Все было кончено. В конце пути был лишь тупик, а у нескольких Т-34 и ИС-2, противостоявших ей, не было ни единого шанса.       Она приказала выстроить боевую линию вдоль небольшого плато, чтобы исключить возможность побега, и отдала приказ открыть огонь. Раздалась симфония пушечных выстрелов, и русские танки сомкнули ряды под огненным дождем, жалкая попытка защитить свой флагманский танк в надежде на перелом в последнюю минуту. Но Махо не собиралась позволить им даже надеяться на это. «Танк 217, продвигайтесь к точке 3-L-7 и атакуйте их правый фланг. Мы выбьем из них все живое». «Есть, командир», — ответил голос, и Panzer III начал сворачивать вдоль кромки реки. Смертельный удар был неминуем. ------       Вызов по радио нарушил мысли Махо. Она постаралась не обращать на него внимания и сосредоточилась на текущей задаче: Победе. Но тут звонок повторился. «Мэйдэй, Мэйдэй, это Комэ Акабоси из КММ-217. Мы теряем скорость и нуждаемся в немедленной помощи!». Крик Комэ оторвал Махо от ее планов, и она посмотрела туда, где по ее приказу должен был находиться Panzer III. Его там не было. Ее пронзила досада, и она стала осматривать поле в поисках неисправного танка, пока не нашла его. Он лежал на краю обрыва, с которого открывался вид на реку внизу, его гусеницы бешено вращались, пытаясь закрепиться на земле.       Снаряд с линии «Правды» ударил в землю под Panzer III, другой врезался в его переднюю броневую плиту, и земля полностью обрушилась, заставив танк скатиться с обрыва.       Время замедлилось. Снаряды висели на месте, а дождь превратился в одинокие капли воды, парящие в воздухе. Тем временем мысли Махо проносились в ее голове быстрее пулевого поезда. КММ-217 упал. Ей придется послать вместо него другой танк, чтобы ликвидировать брешь в своих рядах. А как же Комэ? С Комэ все было в порядке. В Сенша-До постоянно бросали танки. Важен был матч и победа. Она покончит с «Правдой» здесь и сейчас. Она раздавит их за их мелкую дерзость, считая, что они могут противостоять ей. Она сделает это… но что, если она не в порядке? Что, если бы танк упал в реку? Нет, судьи следили за ходом битвы. Вскоре они вернут Panzer III. И если бы возникла непосредственная опасность, они, конечно, объявили бы перемирие. Конечно, они так и сделают. Штурм был важнее. Она пошлет 103-ю на место 217-й. Они отвлекут «Правду» надолго… Надолго для чего? Станция эвакуации была далеко. А что, если они не увидят, в какой опасности находятся Комэ и Эми? Ее мысли мчались все быстрее и быстрее, пока битва вокруг нее застывала в безмолвной диораме.       Но, конечно, время не стояло на месте. Ей нужно было принять решение. Ей нужно было принять решение и отдать приказ. «КММ-101, прием», — холодно сказала она в эфир. «КММ-101 слушает, вас понял КММ-212», — ответила Михо. Ее «Тигр» был ближе всех к месту, где Panzer III Комэ упал с обрыва. «Выходите из боя и осмотрите место, где KMM-217 упал с обрыва. KMM-334 займет ваше место. Мы должны убедиться, что вице-командир Акабоси и ее команда в безопасности». «Нет, командир. С ними все будет в порядке, мы должны использовать преимущество и уничтожить оставшиеся силы «Правды». Организаторы матча разберутся с любыми подбитыми танками». «Возможно, но не думаешь ли ты…» Убежденность Михо заставила Махо засомневаться в себе. Может быть, она просто слишком остро реагировала. Комэ и ее экипаж, несомненно, будут в порядке еще пять минут, пока они закончат сражение? «Это путь Нисидзуми, командир. Победа неминуема. Они будут в порядке. Ваши приказы?» «Э-э… я…», — сказала она, не зная. «Приказываю… Вернуться к бою». «Да, командир.»       Она покачала головой и несколько раз хлопнула себя по щекам. Ей нужно было сосредоточиться. Но, несмотря на все ее попытки, она не могла. Что бы ни делали ее ритуал и таблетки, чтобы очистить ее разум от отвлекающих факторов, это перестало работать. Воспоминания о Комэ и Эми мелькали в ее голове, где должны быть позиции и тактика танков. Но также в памяти всплывали и уроки ее матери. Она застыла на месте, не в силах пошевелиться. Невидимые руки и пылающие нити удерживали ее на месте, а шрамы вспыхивали все сильнее.       Она глубоко вдохнула, собираясь с силами, пока вокруг нее продолжалась битва. Она положила руку на турель '212 и почувствовала, как сила и мощь, заключенная в ней, течет через нее. Она была Махо Нисидзуми. Ее разум был железным, а сердце — бронированным. Она была живым воплощением танка. Она почувствовала, как эта геркулесова сила течет через нее, и в одно мгновение приняла решение. Она направила всю свою силу и вырвалась из невидимых оков, спрыгнула с командирской башни на землю и помчалась по полю боя. ------       Проливной дождь резал ей лицо и ноги, когда она бежала сквозь битву. Пушки с обеих сторон стреляли по другим, и те отвечали в свою очередь. Но одно за другим орудия Куроморимине начали замолкать.       Шальной снаряд с линии «Правды» чуть не лишил ее ног, когда она проходила мимо одного из Panzer IV в авангарде, и, наверное, так бы и случилось, если бы она бежала быстрее. Вместо этого она ударилась о землю в нескольких метрах от него и споткнулась, но это не могло ее остановить. Она была Махо Нисидзуми, и ничто не могло остановить Нисидзуми.       По мере бега скала становилась все ближе, но когда она миновала обломки «Пантеры» с развевающимся над ней белым флагом и ее экипажем, надежно спрятавшимся внутри, ее взгляд на цель сменился взглядом на землю. Она поскользнулась в грязи и упала лицом в почти жидкую землю.       Колено пронзила боль, и она инстинктивно выгнулась, хватаясь за источник боли. Она сделала несколько вдохов сквозь стиснутые зубы, пытаясь заглушить боль в ноге, прежде чем ее миссия вернулась в ее разум. Несмотря на боль, она перекатилась и поднялась на ноги и продолжила свой путь.       Но когда она достигла края плато, где упал Panzer III Комэ, она невольно потеряла весь импульс. Когда она смотрела через край в мутную воду внизу, что-то внутри нее кричало «нет», борясь с собой, чтобы не идти дальше. Темные воды и борьба за воздух промелькнули в ее сознании с невероятной ясностью, как будто из забытых воспоминаний. Ее бессознательное, казалось, пыталось отпугнуть ее от реки. Не давая разуму броситься в еще большую опасность, ее тело делало нервные шаги от края, бессознательно уводя ее от явной опасности. И все же, помимо нахлынувших темных воспоминаний, она увидела Комэ. Она видела Эми. Если река представляла опасность для нее, то она наверняка представляла опасность и для младших девочек.       К этому моменту ее тело отступило на несколько метров от края, где остановилось, видимо, сочтя ситуацию безопасной, несмотря на окружающие ее взрывы. Ей хотелось просто прыгнуть в реку и найти своих друзей, но тело не позволяло этого сделать. Ее подсознание захватило полный контроль, пользуясь каким-то забытым страхом, чтобы держать ее разум в заложниках. Она почувствовала, как снаряд летит в ее сторону, отскочив от стоящего в тишине Tiger II, и ее тело упало на землю, снаряд пролетел над ней, забрызгав ее грязью и тиной. Почему она не могла двигаться? Почему она не могла освободиться от этого страха, источник которого она не знала?       Но было что-то еще. Что-то еще, что пыталось прорваться сквозь блокаду в ее сознании. За воспоминаниями о темных водах и борьбе за воздух она услышала голос. Она не могла разобрать, чей именно, но, приложив все усилия, смогла разобрать, что он говорит. «Только когда нам страшно, мы можем быть храбрыми».       Вспышка света, словно молния, пронзила ее сознание, и Махо поднялась на ноги. Она сжала руки в кулаки и сделала один глубокий вдох, набираясь сил. Это мгновение не продлится долго. Если она будет ждать, ее тело просто перестанет двигаться. Она издала леденящий кровь крик, возобновила бег к краю и спрыгнула с него в воду, нырнув в мутную реку в поисках Panzer III. ------       Вода была холодной и темной. Не было никаких звуков, кроме приглушенных взрывов над головой, и она едва могла видеть свою руку перед собой. Единственным ориентиром была слабая струйка пузырьков, поднимавшихся снизу вверх, и она следовала за ними вниз, пока не увидела слабый свет фар Panzer III. Она нашла путь к люку командира и открыла его, используя сочетание силы и адреналина. Увидев, как мимо нее в воде проплывают какие-то слабые тени, и почувствовав, что ее легкие кричат, требуя воздуха, она поплыла к поверхности — свет взрывов от бушующей битвы направлял ее туда.       Вынырнув на поверхность, она задыхалась. Все ее силы ушли на то, чтобы удержать голову над водой, но ее сознание было сосредоточено только на изучении реки вокруг нее. Она увидела четыре головы, покачивающиеся в воде, когда Комэ и ее команда плыли к берегу в нескольких метрах от нее. Четыре головы. Четыре головы из команды в пять человек. «ГДЕ ЭМИ?!» — крикнула она Комэ, которая судорожно оглядывалась вокруг, задыхаясь и кашляя водой. Кровь струйкой стекала из неприятного на вид пореза в правой части ее брови. «Я не знаю! Я не слышала, чтобы она что-то говорила, когда мы тонули! Я думаю, она все еще в танке!» Комэ прервала свой собственный ответ, чтобы накричать на нее, в то время как Махо сделала глубокий вдох, насколько смогла, и нырнула обратно под поверхность.       След пузырьков уже исчез, и единственное, на что Махо могла опираться, — это на собственное чутье, пока она плыла ко дну. Чистым чудом она снова нашла Panzer III и заползла внутрь башни. Заглянув в недра танка, она увидела, что Эми все еще сидит на своем месте, не двигаясь, из ее головы стекают слабые красные струйки.       Она выбралась из танка и поплыла к люку водителя, хватаясь за ручку и дергая ее. Ее силы начали подводить ее. Но ей было все равно. Она не могла позволить себе остановиться. Она была Нисидзуми, и ничто, даже ее собственная смертная катушка на исходе не остановит ее. С последней вспышкой энергии в венах, когда ее резервы были полностью исчерпаны, она открыла люк и потянулась вниз, просунув руки под мышки Эми и подтягивая ее к себе. Как только она вытащила ее хилое тело из танка, она положила одну руку под колени, а другую за спину, с помощью ног выталкивая их обеих на поверхность. ------       Первое, что поразило Махо, когда она достигла поверхности, — это то, как тихо здесь было. Не было ни взрывов, ни пушечных выстрелов, ни гула двигателей. Она задыхалась и старалась держать голову Эми над водой, пока пробиралась обратно к берегу. В нескольких метрах от кромки воды ее ноги наконец-то нащупали твердую почву, и она выбралась на сушу, осторожно держа на руках тело Эми, словно та была сделана из стекла. Теперь, когда они больше не были под водой и было хотя бы немного света, Махо смогла увидеть всю тяжесть ранения Эми. Ужасная рана пересекала левую сторону ее головы, скрывая лицо за густой и липкой кровью, которая теперь текла свободно, не разбавляемая водой реки. Организаторы подоспели с носилками, и Махо почти неохотно передала Эми медикам. Комэ и остальные члены ее команды не наблюдались, но Махо полагала, что их уже увезли с поля. Неразумно было оставлять девушек бегать рядом с зоной активных боевых действий.       Но если битва все еще продолжалась, почему было так тихо? Может быть, организаторы объявили перемирие, пока она была под водой? Она быстро поднялась по отвесной скале на плато, где происходило сражение. Она не хотела, чтобы битва затянулась дольше, чем это необходимо только ради нее. Но когда она поднялась на вершину, то наконец поняла, почему было так тихо.       Русские и немецкие танки, многие из которых были разбиты, были разбросаны по плато с воронками и густой грязью на земле. А на дальнем краю плато, сквозь все еще льющийся дождь, Махо увидела «212». Его левая гусеница лежала на земле разбитая вдребезги, а пушка безвольно свисала с башни. Картину дополнял белый флаг, высунувшийся из корпуса. 212, флагманский танк Куромориминэ, выбыл из боя, а значит, они проиграли.       Стоя среди металлических обломков, усеявших поле, она увидела своих товарищей по команде, на лицах многих из которых были видны разочарование и досада. Краем глаза она заметила, что оставшиеся девушки из «Правды» празднуют со своим командиром там, где стояли их собственные танки.       Махо всегда представляла, что проигрыш — это ужасное чувство. Она представляла себе, что это чувство, будто из твоей груди вырывают душу. Она представляла, что это чувство невероятного стыда и печали. Так ее учили всю жизнь. Что потеря равносильна потере души, и что это то чувство, которым она должна была наслаждаться, причиняя его другим.       Но она не чувствовала никакой печали. Она не чувствовала ни стыда, ни боли, кроме той, что была в колене. Она не чувствовала, что у нее вырвали душу. Она просто чувствовала душевную пустоту. Она чувствовала опустошенность и бездну, и она была уверена, что проигрыш не имеет к этому никакого отношения. Она была слишком уставшей и переполненной эмоциями, чтобы беспокоиться об этом, пока она ковыляла по полю, а ее товарищи по команде смотрели на нее с глазами, молча и безэмоционально. ------       Тишина была оглушительной. Несмотря на то, что зал был полон звуков: царапанье ручек по бумаге, тиканье часов, редкие гудки или звонки по громкой связи, здесь не было ничего, кроме оглушительной тишины. Махо и Комэ сидели бок о бок на скамейке в приемном покое главного госпиталя Шварцвальда, крупнейшего медицинского центра на борту «Граф Цеппелин», и молча ждали. Комэ и остальные члены экипажа были почти сразу же пролечены врачами. Порез на лбу был зашит, и ей дали одеяло, чтобы согреться. Теперь они просто ждали известий об Эми.       Радистка Комэ пришла в свежей одежде, но Махо все еще была в своей помятой и грязной форме. Она пришла в больницу, как только вернулась на «Граф Цеппелин», и не собиралась уходить переодеваться, пока они не узнают, в каком состоянии Эми.       Они сидели там уже несколько часов и ни разу не заговорили. Они, конечно, пытались, но всякий раз, когда кто-то из них говорил, другая просто кивала или хмыкала в ответ, и снова наступала тишина. Говорить было не о чем, и сказать было нечего. Было только молчаливое ожидание. «Командир Нисидзуми?»       Махо не слушала. Она лишь продолжала смотреть на двери в отделение интенсивной терапии напротив нее, надеясь, что в любой момент оттуда выйдет Эми и накричит на них обоих за то, что они позволили ее форме промокнуть. «Командир Нисидзуми! Маи Огава, из Комитета общественной морали». И снова Махо не послушалась. «Командир…» Комэ сказала низким голосом и подтолкнула ее плечом: «Я думаю, вас хотят видеть».       Наконец Махо оторвала взгляд от мятно-зеленых дверей и посмотрела на девушку рядом с ними. У нее были длинные каштановые волосы под серой шапочкой с черным ободком и логотипом Куромориминэ спереди, в тон ее серому пальто; униформа Комитета общественной морали Куромориминэ. «В чем дело?» — спросила она, незаинтересованная и пустая. «У вас встреча, командир. В вашем кабинете». «Это не важно…» «Командир, я думаю, что это важно. Вас вызвали в ваш кабинет. Глава ассоциации выпускников хочет поговорить с вами.» «Она может идти к черту». «Командир, — сурово сказала девушка, — мне приказано проводить вас в ваш кабинет, и если вы не придете добровольно, я приведу вас в любом случае.» «Идите.» Комэ взяла руку Махо и немного сжала ее. «Мне здесь будет хорошо. Если что-нибудь случится, или появятся какие-нибудь новости об Эми, я сразу же дам вам знать».       Махо посмотрела на Комэ, которая натянуто улыбнулась, затем вздохнула и встала со скамейки. ------       Махо положила руку на дверь в свой кабинет и глубоко вздохнула. Она попыталась взять себя в руки, успокоить свой разум и сосредоточить мысли. Ей это не удалось. Тем не менее, она чувствовала, как глаза офицера по общественной морали смотрят на нее, и поэтому толкнула дверь и вошла. «Ты проиграла матч». Ее мать говорила холодными фактами и негодованием, сидя в кресле за столом Махо. Внезапно Махо предстала не проверенным в боях командиром великой команды, а молодой девушкой, которую собираются отчитать за неудачу. По ее позвоночнику пробежали мурашки, а в мыслях она почувствовала себя так, словно снова оказалась в кабинете матери, с голой спиной, прислоненной к стене в ожидании своего «урока». «Нет, это не так». «Ты покинула свой пост и своим бездействием и некомпетентностью отдала победу врагу. Как это называется?» Слова матери леденили ее позвоночник и резали свежие раны на коже с каждым слогом, когда она оглядывала Махо с ног до головы, с явным отвращением глядя на ее жалкое состояние. «Я попыталась спасти своих товарищей, когда они были в опасности. Я только…» «Ты покинула свой пост, и в результате потеряла чемпионат для своей команды.» «Я только пыталась…» «Если ты так хотела бросить мою команду на произвол судьбы, ты должна была передать командование своему вице-командиру». «Мой вице-командир был на дне реки. Это чудо, что она еще дышит, чего не скажешь о ее водителе. И при всем уважении, мама, я — командир. Команда моя, а не твоя». Ее мать насмехалась. «Что ты знаешь об уважении? Ты знаешь, сколько денег семья Нисидзуми жертвует этой школе, чтобы сохранить репутацию программы Сенша-До как лучшей в стране? Я думаю, что нет. Я создавала эту команду на протяжении многих лет, задолго до твоего зачатия, а до этого моя мать делала то же самое. Я — глава семьи Нисидзуми, и эта команда — моя, и я поступаю с ней, как хочу». «Мама, я ни на секунду не собиралась проигрывать матч, и я никогда не хотела тебя разозлить». «Нет, ты только выставила своим поступком Куроморимине посмешищем, и меня заодно. Ошибку ты исправишь». Она недобро посмотрела на Махо и указала на лист бумаги на своем столе. «Ты подпишешь это, уйдешь с поста командира и со временем раскаешься в этой ошибке».       Махо подошла к столу и взяла лист бумаги. Это было письмо с пустой подписью. Мать поднесла к ней ручку, ожидая, что она подпишет письмо, но Махо вместо этого начала читать. Она хотела знать, что подписывает.       Письмо было пропитано яростью, неодобрением и презрением ее матери. В нем описывались многочисленные «ошибки» Махо, утверждалось, что они являются результатом чрезмерного напряжения и стресса ее юной психики. В нем утверждалось, что ее слабая психика не выдержала в пылу сражения, и что ее поспешное спасение экипажа Panzer III было ошибкой, совершенной в горячке момента без всякой мысли о последствиях запаниковавшей и испуганной девушкой, нервы которой просто не были настолько подготовлены для командования, как она сама об этом думала. «Она плохо соображала», «Она действовала по иррациональному побуждению, которое ей следовало подавить», «Она глубоко сожалела о своем поступке и надеялась искупить свою ошибку». «Что это такое?» «Это признание и извинение за свои промахи».       Махо напряглась. Она собрала все остатки сил, которые еще оставались в ее теле, и посмотрела на свою мать, говоря вызывающим тоном. «Я не подпишу это. Я знала, что делала, и я бы сделала это снова. Без малейшего колебания».       Ее мать поднялась со стула и начала ходить вокруг стола. «Позволь мне кое-что прояснить, Махо. Ты подпишешь это письмо, а затем передашь свое заявление об отставке в ассоциацию выпускников, и тогда твоя сестра займет твою должность. Она доказала, что способна следовать стилю Нисидзуми, а ты, похоже, слишком ничтожна, чтобы сделать это. Ты в последний раз смущаешь меня своими полетами фантазии, и я больше не потерплю этого». «Я отказываюсь, мама. Я не подпишу это». «ТЫ МОЯ НАСЛЕДНИЦА, И ТЫ БУДЕШЬ ДЕЛАТЬ ТО, ЧТО ТЕБЕ ГОВОРЯТ!» Мать была уже в метре от нее, и пламя ее ярости унесло всю холодность ее голоса. «Нет…» Махо медленно покачала головой, воспоминания об Эми и Комэ промелькнули в ее сознании. «Я не подпишу это». Она повторила, прежде чем сжать бумагу и разорвать ее пополам. «Конечно, твоя драгоценная команда сможет лучше справиться с собой без такого ничтожного слабака, как я, который будет постоянно держать их за руку на протяжении всей битвы?» «Ты смеешь бросать мне вызов? Теперь я вижу, что я плохо тебя воспитала…» «Какое воспитание?» сухо сказала Махо. «Ты наглая…» Махо не видела, как это произошло. Мать ударила ее по лицу с такой силой, что она упала на пол, задыхаясь от шока. Подняв голову, с непокорностью в глазах, она увидела, как мать поправляет свою одежду, а затем переступает через Махо, лежащую на полу. «Тебе повезло, что я занятая женщина, Махо. Я займусь тобой позже». Без лишних слов она вышла из кабинета, оставив Махо там, где она была. ------ «Командир!» воскликнул Комэ, когда Махо вернулась в Черный Лес. «Все в порядке?» «Пустяки.» Не было смысла сообщать Комэ о том, что произошло. Это только встревожило бы ее. Кроме того, Махо не хотела говорить об этом. «А что с Эми? Есть новости?» «Врачи закончили минут пятнадцать назад». «Она…» «Она жива», — обнадеживающе сказала Комэ и кивнула. «Но в ближайшее время вы, видимо, не услышите, как она это отпразднует.» «Что?» «Она в коме. Доктор сказал, что это что-то из-за удара по голове, который она получила, когда танк перевернулся». Она смотрела в пол, пока говорила низким голосом. Подняв взгляд, она продолжила. «Вы должны сходить к ней. Даже если она не будет знать об этом, я знаю, что она будет вам благодарна. Мои родители здесь и хотят поговорить со мной, но я зайду позже. Хорошо?» «Да… конечно…»       Комэ на мгновение сжала руки Махо. «Она в палате 217». Она не могла не улыбнуться от иронии. «Забавно, не так ли?» «Нет. Ни разу не забавно…» ответила Махо своим мрачным тоном. Она была не в настроении шутить. ------       Она оставила Комэ и направилась на второй этаж. Спросив дорогу у одной из медсестер, она нашла палату Эми и зашла к ней, глядя на открывшееся перед ней зрелище. Эми лежала на больничной койке безжизненно и безответно, ее волосы были распущены и лежали на подушках. Левая сторона ее лица была скрыта бинтами, аппарат издавал хриплые звуки, накачивая воздух через маску, закрывающую рот и нос, к ней также было подключено множество трубок. Это было одно из самых пугающих зрелищ, которые Махо когда-либо видела. Видеть, как обычно энергичная девушка превратилась в такое существо. Хрупкое тело лежало безмолвно и неподвижно, поддерживая жизнь только с помощью аппаратов и жидкостей. «Привет, Эми…», — кротко сказала она и подошла к стулу рядом с кроватью, где села. «Прости, что не пришла к тебе раньше. Меня отозвали кое для чего. Мама пыталась уговорить меня… нет… нет… Ты ведь не хочешь об этом слышать, правда? Ты, наверное, считаешь меня дурой. Ты всегда так говорила». Она протянула руку и убрала несколько растрепавшихся прядей волос с лица девушки. «Ты никогда не заслуживала этого. Никто не заслуживает. И все же, это должна была быть я, не так ли? Я была эгоистичной, глупой и самоуверенной, и за это должна расплачиваться я, а не ты». Она тихонько хихикнула, но тут же утихла. В этом не было ничего смешного. Ее голос начал дрожать и трястись, когда она заговорила дальше. «Это… Это ты так шутишь? Ткнуть меня лицом во все, что я сделала не так? Это не смешно. Ты не можешь так поступать… Это несправедливо, и ты не вправе так делать! Ты не можешь годами говорить мне, что я полная идиотка, что не позволила твоей сестре помочь моим товарищам по команде, а потом просто впадать в кому, когда я бросаю свою жизнь, чтобы спасти тебя! Ты не можешь так поступать… Я никогда… Я никогда не разрешала тебе… Я твой командир, и ты должна делать то, что я тебе говорю! Я никогда не давала тебе разрешения впадать в кому, и ты, черт возьми, должна очнуться СЕЙЧАС!» Ее голос срывался, и слезы катились по щекам, когда она почувствовала, что начинает выходить из себя. «Просто… просто… ПРОСТО ОТВЕТЬ МНЕ!» Она встала с такой силой, что стул отлетел в угол, когда она кричала на лежащую перед ней без сознания девушку. «ОТКРОЙ ГЛАЗА И ОТВЕТЬ МНЕ! Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ, ТАК ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ПРОСЫПАЕШЬСЯ?! ПРОСНИСЬ И СНОВА НАЗОВИ МЕНЯ ИДИОТКОЙ, КОВАРНАЯ ЭГОИСТИЧНАЯ СКОТИНА!» Она рухнула на колени и начала бить кулаком по груди Эми, пытаясь заставить эту высокомерную соплячку снова открыть глаза. «Я ТОЛЬКО ЧТО ОТДАЛА ТЕБЕ ПРИКАЗ! Я ПРИКАЗЫВАЮ ТЕБЕ ПРОСНУТЬСЯ ПРЯМО СЕЙЧАС, НАГЛАЯ ТЫ ДРЯНЬ! СЛЫШИШЬ МЕНЯ?! НЕ ЛЕЖИ ТАК, Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ! проснись, ты… ты…» Ее удары замедлялись по мере того, как слезы становились все более обильными в ее глазах, пока она уже почти не пыталась. «Командир?!» Комэ вошла в комнату и опустилась на колени рядом с ней. «Что вы делаете?» «Я… я… я… я… я просто…» Махо смотрела на Эми заплаканными глазами и сжимала перед ней кулаки, ее голос был словно сломлен и кроток. «Это нечестно! Я приказала ей проснуться, а она просто… Она просто не отвечает! Я отдала ей приказ, а она отказывается выполнять то, что я ей говорю! Я командир, и я приказываю ей проснуться! Она должна делать то, что я ей говорю, так почему она не выполняет приказ?!» ------       Тик, тик, бип, тик, хрип, тик, бип, тик, тик, бип, хрип, тик, тик, тик, бип…       Ритм комнаты был странным, почти сном. Часы на стене тикали, кардиограф рядом с Эми пищал, а аппарат, выполняющий роль ее легких, хрипел. Этот трагический ритм, выбивающий оду неспособности Махо помочь своей подруге, был всем, что она могла слышать, сидя здесь.       Прошло уже две недели после финала, а Эми все не приходила в себя. Махо проводила каждую свободную минуту рядом с больничной койкой, держа ее за руку и всем сердцем желая, чтобы Эми очнулась, чтобы она открыла глаза и зарычала на нее за то, что она была слишком близко. Но нет. Лишь урчание доносилось из живота Махо. Из-за беспокойства она не могла спать по ночам, а из-за ожидания рядом с Эми изо дня в день она почти не ела. «Знаешь, сегодня на улице очень хорошо и тепло…», — сказала она, глядя в открытое окно. «Если ты проснешься, то, может быть, нам стоит купить мороженого?» Она вздохнула, оглядываясь на неподвижное тело Эми. Как будто это было волшебное слово. У нее заканчивались идеи. Она приказывала, она искушала, она умоляла, она просила и молила Эми открыть глаза и ответить ей, но ничего не помогало. В глубине души она, конечно, понимала, что кома так не работает, но ради себя самой она должна была верить, что можно что-то сделать, если только понять, что. «Мне жаль…», — сказала она и крепче сжала руку Эми. «Я должна дать тебе отдохнуть…» Ее осенила идея. То, что она еще не пробовала. «Это… это то, что ты хочешь, чтобы я сказала? Что я сожалею?» Эми не шевелилась и не двигалась, но Махо все равно продолжала. Она могла бы попробовать. «Эми, прости меня. Прости, что я колебалась… Прости, что я ждала… Если бы меня не волновала битва, я бы сразу же пришла к вам на помощь, и ты не была бы в коме… Вместо этого я просто пыталась все осмыслить и тратила секунды, которых у вас не было… А потом, даже когда я решила, что это не имеет значения, я все еще была слишком слаба и труслива, чтобы броситься за тобой… Прости меня… Пожалуйста, прости меня…» Она положила нежную руку на плечо Эми. «Ну же, Эми… Пожалуйста… Я сказала, что мне жаль… Что еще ты хочешь, чтобы я сделала?» Она рухнула обратно в кресло, поднесла руку к лицу, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Она вела себя глупо. Эми была в коме, и она ничего не могла с этим поделать. Ничего, кроме ожидания и надежды. Прошло несколько минут, и Махо услышала, как открылась дверь в палату Эми. «Есть новости?» «На западном фронте без перемен…», — ответила она мрачно, когда Комэ завернул за угол. «Значит, никаких сюрпризов», — вздохнула Комэ и села на противоположной от Махо стороне от Эми. «Как дела в команде?» спросила Махо, взглянув на форму Комэ. Она снова пришла прямо с тренировки. «На западном фронте без перемен», — повторила она с удрученной улыбкой.       Это не удивило Махо. Даже если она не появлялась на тренировках после матча, Комэ все равно сообщала ей о ситуации. Команда разрывалась изнутри. Часть команды, в основном твердолобые приверженцы стиля Нисидзуми, злились на Махо и Комэ за поражение. Те, кто был против, сомкнули ряды за Михо, а те, кто не был против, изо всех сил старались сохранить бодрость духа и сделать все возможное для будущего, перешли на сторону Комэ. Поскольку Махо отсутствовала, Комэ была фактическим лидером команды. «Вы уверены, что это хорошая идея, командир?» спросила Комэ. «Да…» ответила Махо. Они обсуждали это несколько раз, но Махо была уверена. Ее появление на тренировке сейчас могло только ухудшить ситуацию. Мало того, что она станет еще одной мишенью для тех, кто был зол на ее действия, посеяв еще большее недовольство в команде, но пока состояние Эми не улучшится, толку от нее все равно не будет. Ее тело может быть на тренировке, но ее разум останется в больнице. «Хорошо. Как скажете…»       Некоторое время они сидели в тишине, пока Комэ не подняла взгляд и не посмотрела на Махо. «Вам пора домой, командир». «Нет. Я там, где мне нужно быть…» «Нет, вы не там», — настаивала Комэ. «Я знаю, что вы хотите быть здесь, когда она проснется, и поверьте мне, я понимаю это. Я действительно понимаю. Но вы ничем не поможете, если будете падать в обморок от истощения, когда она проснется».       Махо хотела возразить, протестовать. Но она не могла. Отчасти потому, что слишком устала, а отчасти потому, что знала, что Комэ совершенно права. «Идите.» Она улыбнулась Махо. «Я останусь с ней, пока вас не будет. И если что-нибудь случится, я сразу же позвоню вам».       Махо без слов кивнула в знак согласия и встала со своего места, чтобы уйти. Перед самым поворотом за угол она остановилась и оглянулась на Эми и Комэ. ------       В дверь постучали, но Махо не обратила на это внимания.       Она сидела на краю кровати в своей комнате и смотрела на маленького потрепанного и забинтованного плюшевого мишку в своих руках. Того самого, которого Михо подарила ей так давно. Единственное напоминание о том, кем когда-то была ее сестра.       Снова раздался стук, и через несколько секунд дверь открылась, и Михо вошла внутрь. Махо посмотрела на сестру в форме, но быстро вернула свое внимание к медведю. «Вот.» Михо заговорила холодным и резким тоном и протянула письмо с сургучной печатью Куроморимине. Когда Махо не пошевелилась, чтобы взять письмо из ее рук, она просто бросила его на кровать рядом с ней. Они оба знали, что там было написано. «Ты отстранена от службы. Ассоциация выпускников отменила твоё командование». Сначала Махо не ответила. Она даже не слушала. «Ты меня слышала? Из-за того, что ты не выиграла матч, ты освобождаешься...» «Да. Конечно.» В голосе Махо тоже не было никаких эмоций. Ни грусти, ни нежелания, ни неохотного согласия. «Полагаю, тебя тогда повысили…» «Да.» Даже если Махо не смотрела, она чувствовала, как Михо смотрит на нее. «Изменения вступят в силу в конце месяца. У тебя есть время, чтобы убрать свои вещи из моего кабинета». Михо повернулась на месте и начала уходить. «Ты должна оставить Комэ своим заместителем», — сказала Махо, подавленная и опустошенная. «Она хороший командир, и она тебе пригодится…» «Я назначу на эту должность любого, кого пожелаю», — ответила Михо и повернулась, чтобы посмотреть на Махо, презрение ясно читалось в ее голосе. «Разве мама не учила тебя смотреть на людей, когда они с тобой разговаривают?» Когда Махо не ответила, она отступила назад к кровати. «На что это ты смотришь?» Вопрос был задан не из любопытства, но Махо ответила так, как будто так и было. «Ты дала мне это, давным-давно, помнишь? Ты сказала, что это поможет мне не грустить. Думаю, ты ошибалась…» «Так вот что ты делаешь?» Михо насмехалась. «Ты проиграла нам самый важный матч в истории школы, а теперь просто сидишь здесь и смотришь на глупую детскую игрушку?» Она выхватила медвежонка из рук Махо и подняла его, чтобы посмотреть на него. «Думаю, мама была права. Она была слишком мягка с тобой. Если бы это было не так, возможно, ты не была бы такой слабой». Она схватила голову медведя другой рукой и оторвала ее, выбросив остатки в мусорное ведро рядом со столом Махо, когда выходила из комнаты. ------       Махо отложила ручку и подняла взгляд от своего блокнота, чтобы посмотреть на Эми, где она лежала. «Что ж, думаю, решено… Михо займет место командира», — сказала она, но Эми, как всегда, не ответила. «Если ты не хотела просыпаться раньше, то вряд ли захочешь сейчас…» Она заставила себя улыбнуться, но подруга этого не заметила. «Тем не менее… Было бы здорово, если бы ты это сделала…»       Она сидела рядом с Эми, как обычно, держа ее за руку и разговаривая сама с собой. Она поддерживала односторонний разговор в течение нескольких часов, пока рисовала, надеясь, что любая тема, которую она затронет, заставит Эми проснуться. Но, конечно же, она не проснулась. Она снова опустила взгляд на свой рисунок. Хотя она не могла упрекнуть свою технику, она не хотела на это смотреть. Знать, что Эми просто лежит там безжизненно, было достаточно тяжело. Ей не нужен был рисунок, чтобы напоминать ей об этом, и она не думала, что Эми захочет оставить себе воспоминание об этом событии.       Она вздохнула и вырвала рисунок из блокнота, скомкала его и бросила на пол. «Какой в этом смысл… ты же не слушаешь…» «Кто знает? Может быть, ваше присутствие здесь — это именно то, что ей нужно?» Махо посмотрела рядом с собой и увидела Комэ, прислонившуюся к стене. «Может быть…», — ответила она, не смея надеяться. «Может быть…» Но когда Комэ, ковыляя, подошла к своему стулу на противоположной стороне и сделала несколько тяжелых вдохов, Махо подняла голову и увидела, в каком состоянии находится ее подруга. Ее форма была помята и испачкана, чего и следовало ожидать, учитывая, что она, вероятно, пришла прямо с тренировки, но синеватый отек вокруг правого глаза говорил о другом. «Комэ? Что случилось?» «О, ничего страшного, командир», — ответила Комэ, но тот факт, что она испытывала явную боль и с трудом подбирала слова, выдавал ее. «Просто споткнулась, вот и все…» «Комэ, не ври мне. Что стряслось?»       Комэ несколько мгновений смотрела на Эми, но потом откинулась на стуле и начала отвечать. «Некоторые последователи вашей сестры набросились на меня после тренировки. Сказали, что в том, что вы не смогли выиграть чемпионат, была моя вина». Они сказали и многое другое, но Комэ решила оставить это при себе. Она вздохнула и посмотрела на пол, продолжая. «Эрика возглавляла их… это она оставила мне фингал под глазом…»       Впервые за несколько недель Махо почувствовала, как в ней снова вспыхивают эмоции. В ней начала нарастать буря гнева. «Кто еще?» — сказала она сквозь стиснутые зубы и сжала руки в кулаки, глядя на Комэ. «Кто еще там был?» «Это не имеет значения…» «Еще как имеет! Никто не виноват в том, что случилось, кроме меня, и в следующий раз, когда я увижу Эрику, я позабочусь о том, чтобы ваши глаза были похожи!» «Нет!» огрызнулась Комэ. «Нет, не позаботитесь. От большего насилия ничего лучше не станет. Командир, пожалуйста, забудьте об этом. То, что люди думают обо мне, это моя проблема, так же как и то, что они думают о вас, это ваша проблема». «Но Комэ…» «Нет. Просто забудьте об этом. Мы оба знаем, что они неправы, и этого достаточно».       Махо вздохнула и откинулась назад, чтобы немного снять напряжение в теле. Комэ был прав. «Хорошо… Как скажешь.» ------       Вскоре после этого она вышла из больницы. Она не чувствовала усталости, по крайней мере, физической, поэтому решила прогуляться, а не просто дойти до дома. Она не обращала внимания на окружающую обстановку и направление, и через некоторое время оказалась на корме судна. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в теплые пурпурные, красные и оранжевые цвета. Это было прекрасное зрелище, и если бы внутри у нее не было так пусто и погано, Махо могла бы сесть и запечатлеть этот момент, чтобы показать его Эми, когда та проснется.       Когда она проснется. Не «если». Когда. Она обязательно проснется рано или поздно, разве нет? Конечно, если Махо продолжит быть рядом с ней и разговаривать с ней, однажды она откроет глаза и скажет что-нибудь, правда? А когда она это сделает, Махо сможет переключиться на Сенша-До и заново показать себя своей команде. Она будет доказывать свои способности и силу до тех пор, пока ассоциация выпускников не сможет больше игнорировать ее и не придет умолять ее вернуть лидерство. Потом она разберется с девочками, посмевшими обидеть Комэ, а затем, после окончания школы, разберется со своей матерью. Она поедет в Токио, найдет Ами, устроится на работу в Федерацию, а потом расправится с жестокими методами своей матери.       Она вздохнула и опустила плечи, глядя на бескрайнее море. Она могла сколько угодно уговаривать себя, но она знала, что этого никогда не произойдет. Когда они снова причалят в Кумамото, ее мать вернется на корабль, чтобы «разобраться с ней», и Махо представляла, что вызов на учебу покажется ей просто находкой по сравнению с тем, что ее ждет.       Возможно, она просто отречется от нее и лишит наследства. Нет, это слишком легко сняло бы ее с крючка. Может быть, ее увезли бы из Куроморимине и она стала бы пленницей в семейном доме. Может быть, она приведет с собой жуткого доктора, который будет вводить ей все новые и новые химикаты, пока ее разум не превратится в кашу и она не сможет делать только то, что ей говорят.       Она посмотрела вниз через перила. Когда она только поступила в школу, гид водил всех новых учеников на экскурсию по кораблю, и они упоминали, как высоко находится верхняя палуба. Махо забыла, как именно высоко они находились, но знала, что далеко. Достаточно далеко, чтобы не было риска утонуть, если упадешь. Ты умрешь в тот же миг, как упадешь в воду, или, по крайней мере, будешь без сознания, так что не поймешь, что тонешь.       Она поставила ногу на перила и поднялась еще выше. Сделать еще один шаг через край было бы легко. Через несколько секунд она достигнет воды, и тогда она будет свободна. Больше не нужно будет разбираться с матерью, жалеть о том, что она проложила путь Михо к фанатизму, не нужно будет сидеть сложа руки, пока Эрика и ее соратники избивают Комэ. Больше не придется ждать, пока Эми очнётся. Вместо этого она сама будет ждать. Ждать, чтобы снова увидеть Махо, когда она тоже окажется на том свете.       Махо никогда не была духовной. Хотя ее воспитание нанесло ей глубокий шрам и оставило ее в жесткой оппозиции ко всем ценностям ее матери, прагматизм Нисидзуми было трудно игнорировать. Какой бог или дух мог оставить мир в том состоянии, в котором он находился? Зачем беспокоиться о том, что будет в загробной жизни, если ты не можешь взять все, что пожелаешь, во время своего пребывания на земле? И даже если бы существовала некая всемогущая сила или существо, почему она должна заботиться о каждом человеке в мире, состоящем из миллиардов людей? Триллионов, если считать животных и растения. Насколько ничтожным существом вы должны быть, чтобы поверить, что божество заботится о вас? Нет. Либо «бога» не было, либо он был, но ему было все равно. Остальное не имело значения.       Махо вздохнула и спустилась обратно на палубу корабля. Она опустилась на землю и подтянула колени к лицу. Даже если бы это был быстрый и легкий выход, она была слишком труслива, чтобы сделать это. ------ «Комэ?» «Как дела, командир?» «У тебя все хорошо? В смысле, действительно в порядке?» Сегодня на плече Комэ появился новый синяк. «Думаю, да…» «Комэ… пожалуйста…»       Комэ вздохнула и посмотрела на Махо с другой стороны кровати Эми. «Не волнуйтесь, командир. Я в порядке. Я прошла через вещи похуже, чем небольшое издевательство. Например, чуть не утонула». Она хихикнула и улыбнулась, пытаясь успокоить Махо. «Мне жаль, Комэ… Мне очень жаль…» «О чем? Вы не сделали ничего плохого, что бы кто ни говорил». «Насчет Эрики… Я знаю, что это не мое дело, но все равно, мне жаль…» «О…» Улыбка Комэ исчезла, когда она посмотрела в пол. «Это… Не думайте об этом, командир. Я уже давно перешагнула через это. Это была просто глупая влюбленность. Я знаю, что она никогда бы так на меня не посмотрела. И то, какая она сейчас, я не думаю, что хочу, чтобы она тоже…» «И все же…» «Хотя, она не всегда была такой…» Комэ слегка хихикнула, пытаясь поднять настроение себе, а не Махо. «Раньше она всегда была доброй и веселой. Однажды она даже спасла меня. Я когда-нибудь рассказывала вам об этом?» «Нет, не рассказывала… Мы никогда особо не говорили о том, какой была наша жизнь до Куроморимине…» «Ну, я была изгоем в своей школе. Мы только что переехали, и никто не хотел дружить с новой девочкой, поэтому я проводила время в одиночестве за чтением. Некоторые мальчики дразнили меня за это. Довольно часто… Потом дразнили, потом стали приставать ко мне, а потом это переросло в откровенные издевательства. Но однажды Эрика увидела это и спасла меня. Она была как рыцарь, напугала их, хотя они превосходили ее числом пять к одному… А потом она помогла мне встать на ноги, и после этого мы почти всегда были вместе… Никто больше не приставал ко мне, а потом, ну…» «Достаточно. Можешь больше не рассказывать. Я все поняла», — ответила Махо с полным пониманием. История была слишком похожа на их с Михо, чтобы она могла спокойно выпытывать ответы у подруги. «Хотя…» сказала она неуверенно, противореча собственным словам. Она знала, что это делает из нее лицемерку, но ей было любопытно. «Что случилось?» «Я не совсем уверена… Мы мало об этом говорили, поэтому я могу только догадываться, но через год после летних каникул она стала другой. Она была все той же подругой, которую я знала, но она была другой. Ее мама умерла, я думаю, от рака, а ее отец был… ну, он был не самым лучшим отцом, давайте просто не будем об этом. Примерно в то же время она увлеклась Сенша-До, и я думаю, что все это как-то слилось воедино. Она стала более холодной, и даже если она всегда была вспыльчивой и любила побеждать, она стала ненавидеть проигрывать, всегда говорила о том, что она сильнее всех». Комэ подняла взгляд от пола. Во время разговора она бессознательно наклонилась вперед, сцепив руки перед собой. Теперь она нервно зашевелилась и села прямо. «Я просто брежу… Не думайте об этом слишком много, командир…»       Махо не могла не почувствовать, уголки ее губ сложились в ухмылку. «Разве ты не слышала? Я больше не командир. Тебе действительно следует называть меня просто Махо». «Вы ведь освободитесь только в понедельник, так?» «Наверное. Но все же…» «Тогда вы все еще командир, и мне плевать, что говорят эти старые гарпии из ассоциации выпускников. Вы — законный командир Куроморимине, и, что более важно, вы — мой командир. И ничто, написанное на бумажке, не может этого изменить».       Махо ничего не ответила, и Комэ не стала ее подгонять. Они оба просто сидели молча, ожидая, когда Эми нарушит тишину. «Я закончила…» сказала Махо торжественным, но решительным голосом через четверть часа. «Я больше так не могу…» «Я поняла», — ободряюще сказала Комэ. «Идите домой и отдохните, а мы увидимся завтра…». «Я не это имела в виду. Я имею в виду, что я больше не могу со всем этим жить. Моя мать, моя семья, эта школа, Сенша-До, все это. Я больше не могу так…» «Но тогда… что вы хотите сделать?» «Я ухожу. Когда мы причалим сегодня вечером, я уйду, и я не собираюсь возвращаться.» «Командир, вам не следует этого делать. Куда вы собираетесь идти? Что вы собираетесь делать?» «Я не знаю… Но я знаю, что куда бы я ни отправилась и что бы я ни делала, хуже этого быть не может». «Вы уверены в этом, командир?»       Махо посидела секунду, но ответила. «Да». «И вы уверены, что все продумали?» «Да. Я не могу больше оставаться здесь. Я только усугублю ситуацию, либо для себя, либо для кого-то другого». Она посмотрела на Комэ. «Так ты собираешься меня остановить?» «Какой смысл?» Комэ пожала плечами. «Если вы уже решили, то ради этого готовы даже завалить Ратте голыми руками, а я не думаю, что сравнюсь с ними». Она улыбнулась Махо. «Спасибо, Комэ. Хотя, как мой вице-командир, ничего, если я отдам тебе последний приказ? В качестве одолжения?»       Комэ кивнула. «Постарайся позаботиться о них», — сказала Махо, обращаясь к Комэ, которая не совсем понимала. «О них, командир?» «Эми, Эрика, Михо, команда, школа. Все. Я знаю, что прошу многого, но я не могу уйти, пока не буду знать, что кто-то вроде тебя присматривает за этим местом. Кто-то, кому я доверю свою жизнь. Я пыталась уговорить Михо оставить тебя на посту вице-командующего, но сомневаюсь, что она меня послушает. Но если бы ты могла…» «Смогу, командир. Обещаю».       Махо взяла руку Эми и сжала ее в последний раз, прежде чем встать со своего места. Она посмотрела на Комэ и поднесла правую руку ко лбу. «Удачи, Комэ. У этой команды никогда не было лучшего вице-командира».       Комэ встала и ответила на приветствие Махо. «И лучшего командира тоже». Они обе опустили руки, и Махо молча кивнула на прощание. Она начала идти к двери, но как раз в тот момент, когда она собиралась открыть ее, Комэ снова заговорила. «Командир? Могу ли я попросить об одолжении взамен?»       Махо повернулась и кивнула. «Конечно». «Пожалуйста, просто… просто позаботься о себе… Махо…»       Махо ухмыльнулась. «Так вот что потребовалось, чтобы ты назвала меня по имени. Но да, я буду заботиться о себе. Это обещание. До свидания, Комэ». «До свидания, командир». ------       Махо оставила «Черный Лес» позади и направилась в сторону общежития и своей комнаты. Собрав свой чемодан с тем немногим, что она принесла с собой, она села за свой стол. Открыв верхний ящик, она достала лист бумаги и ручку и начала писать. Через несколько минут она посмотрела на то, что написала, и скомкала бумагу. Это было слишком формально. Она начала заново, но опять, когда посмотрела на написанное, оказалось, что оно никуда не годится. Получилось так, будто она чувствовала себя виноватой. Она скомкала его и выбросила в мусорное ведро. Еще один листок, еще одна попытка, и еще одно плохо написанное письмо.       После еще пятнадцати минут этого, она посмотрела вниз на листок и, наконец, была удовлетворена. Письмо было простым, не слишком формальным и не слишком бессвязным. В нем были изложены ее мысли и действия, и было ясно видно, что она не сожалеет ни о том, что сделала, ни о том, что собирается сделать. Она сложила письмо вдвое, написала на нем крупными буквами «Для тех, кого это касается» и положила ручку обратно в ящик. Она торжественно посмотрела на письмо, затем потянулась под стол и достала конверт, который заклеила. Внутри было несколько тысяч иен — деньги, которые она откладывала на такой случай, надеясь, что они ей никогда не понадобятся. Она положила купюры в бумажник и положила его во внутренний карман плаща, после чего встала со стула.       Но при этом она случайно опрокинула мусорное ведро, рассыпав скомканную бумагу вокруг ног. Она инстинктивно опустилась на колени, чтобы все убрать, хотя вскоре это уже не имело значения. Она вернула свои неудачные попытки в урну, но среди них было и кое-что еще. Плюшевый мишка, которого подарила ей Михо. Его голова была почти полностью оторвана от тела и висела на одних нитках. Она осторожно взяла медвежонка в руки, отметив иронию в том, что перевязанный и раненый медведь получил настоящую травму. Возможно, Михо была права, и она была дурой, живя прошлым. Михо, которая улыбалась и смеялась, даря ей медведя, больше нет. Ушла, а на смену ей пришло именно то, во что Махо пыталась ее не превратить. Возможно, даже чем-то худшим. И все же, как и в то, что Эми вот-вот проснется, она должна была верить, что сестра, которую она помнила, не исчезла. Возможно, когда-нибудь Михо будет смеяться и улыбаться вместе с ней.       Она просидела так несколько минут, просто стоя на коленях и глядя на раненого медвежонка. «Михо…», — сказала она низким голосом. Она никогда не называла медведя по имени, и большую часть своей жизни она даже не очень заботилась о нем. Он просто напоминал ей о сестре и о том, зачем она все это делает. Но теперь он стал единственным доказательством того, что Михо когда-то была такой, какой ее помнила Махо. Она открыла сумку и аккуратно положила "Михо" внутрь, убедившись, что та не будет греметь и причинять себе еще больший вред. Она подошла к двери, оставив чемодан за спиной, и бросила телефон на кровать. Возможно, она была параноиком, но она не собиралась облегчать своей матери задачу по поиску ее, когда покинет дом. ------       Как только «Граф Цеппелин» причалил в Кумамото, она сошла с корабля, воспользовавшись тем, что поток людей делал то же самое, чтобы остаться незамеченной. Как только она удалилась от доков и прошла несколько кварталов по городу, она обернулась, хотя бы на мгновение, чтобы посмотреть на дом, который она покидала. Она жила на борту авианосца с 13 лет, а до этого сидела в доме семьи Нисидзуми, редко видя внешний мир. Теперь она бросала все это, не имея ничего, кроме смутной надежды, что сможет найти то, что искала. Она повернулась спиной к «Граф Цеппелину» и направилась в город, чтобы сесть на поезд, который увезет ее от всего этого. ------ «О, просто продолжайте подниматься по этой дороге до вершины холма, сверните налево у храма, затем направо, перейдите через переулок, и он будет третьим справа». «Большое спасибо. Хорошего дня». Махо поклонилась старику и продолжила свой путь. Похоже, ее путешествие подходило к концу. Если она была права. Она сошла с поезда в Киото и, пользуясь автобусами, автостопом и пешком, добралась до небольшого городка в сельской местности.       Под ее ногами хрустела гравийная дорога, и она совсем перестала бережно относиться к своему багажу, таща его за собой и прокладывая глубокие борозды везде, где она проходила. На вершине холма она остановилась и перевела дух, ища глазами храм, о котором говорил мужчина. Она прошла мимо ворот и повернула налево, следуя указаниям. Она бы остановилась и помолилась, но события последних нескольких недель оставили у нее мало веры в пользу этого.       После очередного поворота и нескольких сотен метров она достигла цели. По крайней мере, она надеялась, что достигла. Она стояла перед приличного размера домом, похожим на большинство домов вокруг. Она глубоко вздохнула, надеясь, что не собирается выставить себя дурой, и постучала в дверь.       Через мгновение послышался звук чьего-то движения внутри, а еще через несколько секунд дверь дома открыл мужчина.       Махо вздохнула с облегчением. Все, что она готовилась сказать, исчезло из ее головы, так как напряжение ослабило свою хватку, и ей ничего не оставалось делать, как улыбнуться, открыв рот и произнести нервным тоном. «Пап…»