Dein Weg ist Mein Weg

Годами ранее…       Махо намеревалась лишь выпить стакан воды, но случилось то, что случилось. Она проснулась посреди ночи и, пробираясь к кухне, услышала, как родители ссорятся. Теперь она стояла у двери, изо всех сил стараясь не шуметь и заглядывала в маленькую щель между дверью и рамой. «…и ты знаешь, что это неправильно! Ты не можешь заставить ее делать это только потому, что ты этого хочешь!» — сказал ее отец. «Могу и буду. Мы заключили сделку, помнишь? Она должна быть воспитана как Нисидзуми. А это значит, что ее будут обучать Сенша-До», — холодно ответила мать. «Но почему ты хотя бы не спросишь ее об этом? Она самостоятельный человек, и ей должно быть позволено делать то, что она хочет!» «Она Нисидзуми, а это значит, что ей нужна дисциплина. Как только ей исполнится 6 лет, я начну ее тренировать, как моя мать тренировала меня». Она сделала паузу и усмехнулась. «Или ты хочешь, чтобы я нарушила свою часть сделки, как, похоже, собираешься и ты?» «Шихо… пожалуйста…» Тон ее отца смягчился, он испугался того, что означали эти слова. «Я не могу смотреть, как ты делаешь это с ней, ты же знаешь…» Он подошел к ней ближе и взял ее за руки. «Пожалуйста, моя дорогая. Я прошу тебя…» «Я бы посоветовала тебе… Что это было?» Ее мать повернулась, чтобы посмотреть на дверь. Махо случайно задела ее, и скрип предупредил родителей о ее присутствии. Она увидела, как мать начала медленно пятиться к двери, и как можно тише побежала обратно в свою комнату. ------       Это был последний раз, когда Махо видела своего отца. На следующее утро он исчез, а ее мать вела себя так, будто его никогда не было. И вот теперь, в сельской местности Киото, он снова стоял перед ней. «Привет, папа…» Махо почувствовала, что краснеет от смущения, и отвернулась от двери, за которой стоял ее отец. Он исчез более десяти лет назад, но все еще выглядел так, как она его помнила. Он был высок и мощно сложен. Его кожа была загорелой, а руки волосатыми. Его каштановые волосы кудрявились, хотя местами уже начали седеть, и обрамляли его лицо вместе с грубоватой бородой. «Давно… давно не виделись…»       Он осторожно шагнул к ней. «Махо? Это… это действительно ты? Что ты здесь делаешь?»       Она чувствовала себя невероятно глупо. О чем она только думала? Она не видела и не разговаривала с ним годами, а теперь без предупреждения появилась на пороге его дома в глуши, ожидая, что он примет ее, когда она сбежала от всего, что когда-то называла домом? Как же она заблуждалась, думая, что это хорошая идея. Возможно, он не хотел иметь с ней ничего общего. «Д-да… это… это я… я… я не должна была приходить сюда… мне очень жаль, я уйду…» она поклонилась в знак быстрого извинения и собиралась повернуться и уйти. Куда она пойдет, она понятия не имела, но времени на раздумья у нее не было. Ее отец бросился вперед и обнял ее так крепко, как только мог. «Это правда ты, правда?» Он говорил нежным голосом, продолжая крепко обнимать ее, не желая отпускать. «Ты так выросла… Я почти не узнал тебя. Но я так, так рад видеть тебя снова…»       Махо несколько секунд стояла ошеломленная, нисколько не готовая к такой реакции отца. Но как только она заставила себя поверить, что это действительно происходит, она тоже ответила на объятия. «Да…», — сказала она низким голосом, прижавшись к его плечу. «Я тоже рада тебя видеть… Я скучала по тебе…» «Я тоже скучал по тебе, Махо. Ты не поверишь… Но… Что ты здесь делаешь? Как ты меня вообще нашла? Где твоя сестра? Все хорошо?» Он отпустил Махо, даже если она хотела, чтобы он этого не делал, и взял ее за плечи, глядя на нее. Но в этот момент плотину прорвало. На несколько прекрасных мгновений она забыла обо всем, что произошло, и обо всем, что привело ее сюда. Теперь все это нахлынуло на нее неудержимой волной, и она медленно покачала головой взад-вперед со слезами на глазах. «Н-нет… Это… Это н-не… Это все неправильно… Это моя вина!» Она разрыдалась, как ребенок с поцарапанной коленкой, и бросилась к отцу, который снова обнял ее. «Эй, эй, все в порядке, солнышко». Он нежно похлопывал ее по спине, пока она плакала у него на плече, просто позволяя ей не торопиться. «Все в порядке… Ты ни в чем не виновата… С тобой все будет хорошо… Просто отпусти это… Я никому не позволю причинить тебе боль…». Они простояли так несколько минут, обнявшись на ступеньках дома, пока Махо плакала, а отец тихо говорил с ней, изо всех сил стараясь уверить ее, что все наладится. Ворчание в животе Махо прервало тихую сцену. «Ты давно не ела, да?». Махо покачала головой, все еще отказываясь отпустить себя или убрать голову с плеча отца. «Эй, все в порядке. Пойдем в дом, хорошо, солнце? Я приготовлю тебе что-нибудь поесть, и ты расскажешь мне обо всем, что случилось…» ------       Пока Махо рассказывала отцу о том, что произошло и как она пришла, чтобы найти его, она не могла удержаться, чтобы не наброситься на все, что было поставлено перед ней на стол. Не евшая много в последние несколько недель в Куроморимине из-за беспокойства о состоянии Эми, и вообще ничего не евшая с тех пор, как покинула «Граф Цеппелин», она ела больше от голода, чем от аппетита, но она не могла отрицать, что это было вкусно. «Почти как у Кикуйо», — сказала она низким голосом. Ей удалось успокоить себя, пока она ела, хотя она все еще чувствовала себя далеко не счастливой. «Я надеюсь на это. Это она научила меня готовить», — сказал ее отец через плечо. «Правда что ли?» «Да», — сказал он с лучезарной улыбкой. «Но я соглашусь, что у нее это получается гораздо лучше, чем у меня». «О. Я и не знала…» ответила она низким, но удивленным голосом. Какой-то вопрос не давал ей покоя, но она не знала, как его задать. На минуту в комнате воцарилась тишина, но вскоре ее нарушил отец с беспокойством в голосе. «Я все…», — начал он, но Махо не могла больше ждать ответа. «Почему ты ушёл? С какой стати ты…», — перебила она, но остановила себя. «Простите, я не имею права задавать вопросы, не так ли?» — сказала она кротким голосом, отводя глаза от удивленного взгляда отца.       Он пожал плечами и сел рядом с ней за стол. «У нас с Шихо были разные взгляды на то, как следует воспитывать тебя и Михо. Она хотела обучать вас сенша-до и стилю Нисидзуми, несмотря ни на что, а я считал, что вы должны сами сделать выбор, когда подрастете. В конце концов… Наверное, я просто не мог спокойно смотреть на это». Он взял ее руку в свою. «Мне жаль, Махо. Правда, честно. Я хотел бы поступить по-другому. Ты пережила гораздо больше, чем положено человеку вдвое старше тебя, и ничего из этого ты не заслужила. Тем не менее, я горжусь тобой и надеюсь, что когда-нибудь ты сможешь найти в своем сердце силы простить меня».       Махо посмотрела на отца, но потом снова отвела взгляд. «Как ты можешь гордиться мной? Ты ушел…», — сказала она в отчаянии. «Почему тебя это вообще волнует? Ты исчез, и мать сделала так, будто тебя никогда не существовало, я появилась на пороге твоего дома десятилетие спустя, и ты просто принимаешь меня, несмотря на то, что не знаешь ни меня, ни того, что я сделала, ни того, кем я стала? Я не понимаю. Тебе было все равно все это время, а теперь ты ведешь себя так, будто мы никогда не расставались?» Он склонил голову и молча сидел мгновение. «Ты права…»       Махо вздохнула. «Прости. Я не должна задавать вопросы или выдвигать требования, когда это я пришла к тебе за помощью. Просто… забудь, что я что-то сказала».       Он поднялся из-за стола. «Подожди здесь секунду», — сказал он и пошел по коридору. Махо склонила голову. Отлично. Еще одни отношения, которые она разрушила, и не более чем за час. Она невесело усмехнулась при этой мысли. Наверное, это был самый быстрый способ настроить кого-то против себя.       Через минуту или около того ее отец вернулся на кухню с книгой под мышкой, которую он положил перед Махо на стол. «Давай, посмотри», — сказал он с грустной улыбкой. Махо подняла на него глаза, но открыла книгу, чтобы ознакомиться с ее содержанием. Сказать, что она была удивлена, было бы преуменьшением. Каждая страница была заполнена фотографиями, газетными вырезками, статьями из различных журналов Сенша-До и многим другим. Все они были посвящены одному человеку. «Я мог оставить тебя, и я знаю, что ты никогда не простишь меня за это. Но я никогда не забывал о тебе. Ни на секунду». «Это все… про меня?» — спросила она, когда удивление ослабило свою хватку. «Да… У меня есть еще одно для Михо». Он снова сел за стол. «Я никогда не хотел прекращать присматривать за тобой, Махо. Это долгая история, но я просто должен был делать это на расстоянии какое-то время».       Махо продолжала перелистывать страницы, пока не дошла до того места, где заканчивалось содержание. Весь разворот был до краев заполнен статьями о несчастном случае во время финала против «Правды», фотографиями ее бега по грязи, разрозненными заметками и многим другим. И под всем этим, написанное гордой и сильной рукой, было одно предложение: «Моя дочь — герой!»       Махо повернула голову и посмотрела на него, задавая бессловесный вопрос, на который он ответил улыбающимся кивком. Она почувствовала, что по ее щекам начинают катиться слезы, закрыла книгу, чтобы не повредить ее, и наклонилась, чтобы обнять отца. «Спасибо, папа…», — тихо сказала она. ------ «Это не много, но это то, что у меня есть сейчас. Скоро мы подберем тебе что-нибудь получше». Ее отец улыбнулся из коридора, где он прислонился к стене. «ХОРОШО?»       Махо кивнула в ответ, осматривая расстеленный для нее футон. «Все хорошо. Мне будет хорошо. Ты не должен беспокоиться из-за меня». Она все еще чувствовала себя виноватой за то, что оказалась здесь. Было ощущение, что она вторгается. Как будто она использовала тот факт, что она его дочь, нечестным способом, и тот факт, что ее отец, казалось, не возражал, только ухудшал ситуацию. «Это не беда, честное слово». Он снова подошел к ней и погладил ее за макушку. «Я в конце коридора, если я тебе понадоблюсь. Если нет, то это тоже ничего страшного». Он повернулся, чтобы уйти, и стал пробираться к своей комнате. «Спокойной ночи, Махо». «Да… Спокойной ночи, папа…» Слова показались ей странными и чужими. Ей было не по себе, но она не знала, было ли это потому, что ситуация требовала этого, или потому, что она никогда раньше не испытывала подобной привязанности. Конечно, когда она жила дома, была Кикуйо, но между ними всегда существовал невидимый барьер. Это, конечно, имело смысл. Махо была первенцем своей матери, главы семьи Нисидзуми, а Кикуё — всего лишь служанкой, обязанной служить и матери, и Махо, независимо от обстоятельств. Не имело значения, насколько близки они стали, барьер всегда оставался.       У нее также не было большого опыта дружбы. Если кто-то пытался сблизиться с ней в школе, то чаще всего делал это только потому, что ее фамилия Нисидзуми, а не потому, что хотел проводить с ней время. Комэ и Эми были единственными исключениями.       Но ее отец был другим. Насколько она могла судить, у него не было никаких причин заботиться о ней или брать ее к себе. Он пропал без вести на десять лет, и все же первое, что он сделал, когда появилась Махо, — обнял ее и впустил в свой дом, не задав ни единого вопроса. Тем не менее, она не хотела думать о нем плохо. Она не могла заставить себя. Особенно по сравнению с ее матерью. Та, без тени сомнения, была жестоким и презрительным человеком, и если она и проявляла к ней любовь или привязанность, Махо этого не видела.       Она изо всех сил старалась выкинуть эти мысли из головы и приготовилась ко сну. Она почистила зубы, переоделась и легла под теплое одеяло. Даже если она и не была близка к душевному покою, усталость от путешествия и всего дня в целом вскоре взяла свое, и она заснула. ------       Однако сон Махо не был очень спокойным. Она обнаружила, что стоит одна под ледяным дождем и беспомощно смотрит, как Panzer III падает с обрыва в реку. Она хотела побежать к ним, что-то сделать, но была зажата на месте. Ее конечности были скованы, а мать стояла позади нее, держа веревки, которыми она была связана. Она ругала Махо за ее слабость и неудачу, похоже, получая нехарактерное для нее удовольствие от своего злорадства. Любая попытка Махо пошевелиться, помочь, приводила к тому, что веревки закручивались вокруг нее все туже, но она все равно пыталась. Когда она почувствовала, что ее начинает охватывать паника, ее рывки стали еще более яростными. Она должна была освободиться. Она должна была что-то сделать. И вдруг, как будто их и не было, веревки исчезли, и Махо упала лицом в грязь.       Когда она поднялась с земли, то оказалась уже не на плато под дождем, а в командирском кресле Panzer III. Комэ и Эми сидели под ней в башне, но Махо не осмеливалась посмотреть на них. Лицо Комэ висело безвольно из пореза на лбу, как будто его содрали, а лицо Эми выглядело так, будто его разбили кувалдой. Она даже не шевелилась, ее тело безвольно лежало на сиденье, а ее голос доносился до ушей Махо. Они кричали о помощи, пока тесный бак медленно наполнялся водой, но Махо снова была бессильна что-либо сделать. Она изо всех сил пыталась открыть люк, но он был слишком тяжелым, вес океана удерживал его на месте, пока они погружались в глубину. Единственное, что она могла делать, это смотреть, как ее безликие друзья кричат в страданиях. «Почему ты не помогла нам?» «Почему ты ничего не сделала?» «Ты заботилась только о победе, не так ли?» «Мы были для тебя лишь пешками, не так ли?». «Это твой путь Нисидзуми».       По мере того как танк медленно наполнялся водой все больше и больше, голоса затихали и в конце концов угасли, так как ее друзья потеряли способность говорить из-за того, что их легкие наполнились водой. Когда это произошло, Махо осталась одна в темных и мутных глубинах, хватая ртом воздух, так как танк наполнился до краев, а спасения не было видно. Она не могла спасти их, и скоро погибнет вместе с остальными друзьями.       Она проснулась от вздоха, вспотевшая и запыхавшаяся. Она сбросила одеяло, чтобы дать телу доступ к прохладному ночному воздуху, но безрезультатно. Посмотрев на время на телефоне, она поняла, что прошло всего пятнадцать минут с тех пор, как она легла спать. Кошмар все еще был свеж в ее памяти, и хотя он лишил ее покоя, она попыталась прогнать его из своих воспоминаний, когда снова легла спать.       Но сон снова был поглощен мрачным напоминанием о ее собственных неудачах. Она снова смотрела, как падает Panzer III, не в силах ничего сделать или пошевелить мускулами, чтобы помочь. Она снова билась, пытаясь освободиться, и снова падала в грязь. Снова она оказалась в тесной цистерне, заполненной водой, и ее друзья спрашивали ее, почему она такой ужасный человек, и снова у нее не было ответов. И снова их голоса затихли, и снова она осталась одна и растерянная в последние мгновения перед тем, как ее тоже заглушила река.       Вновь она проснулась, задыхаясь и обливаясь потом. Казалось, кошмар не собирался оставлять ее в покое. Она села и попыталась сделать глубокий вдох и успокоить себя, но, похоже, это не слишком помогло. Ей хотелось просто лечь и снова заснуть, но не нужно было делать попыток, чтобы понять, что это бессмысленно.       Несмотря на то, что она все еще была потной, а одеяло согревало её, она чувствовала себя такой же холодной, презренной и одинокой, как и в последние мгновения, когда она свернулась калачиком, пытаясь заглушить это чувство, но безуспешно. Ей хотелось, чтобы Кикуйо была рядом. Даже если технически она была служанкой, она всегда была готова выслушать и предложить плечо, чтобы поплакаться, чтобы поплакаться. Сейчас она бы ей очень пригодилась, но, конечно, это было невозможно.       Сейчас Кикуйо там не было, а даже если бы и была, она была бы обязана доложить матери о местонахождении Махо, а значит, ей пришлось бы снова уехать. Она вздохнула, когда ей в голову пришла мысль. Это была одна из тех мыслей, которые заставляли ее чувствовать себя еще более глупой и никчемной, чем она уже чувствовала. Она посмотрела в сторону коридора, и слова отца эхом отозвались в ее голове. «Я в конце коридора, если я тебе понадоблюсь». Неужели она действительно собиралась быть настолько эгоистичной? Неужели она собиралась прервать его сон только потому, что ей приснился кошмар? Она что, ребенок? Конечно, нет.       Но после еще нескольких минут холодного беспокойства и тревожных мыслей она сдалась. Она поднялась с футона и пошла по коридору, легонько постучав в приоткрытую дверь в комнату отца. «А?» Он зашевелился и на секунду потер глаза. «Махо? В чем дело?» «Я не могу заснуть…» С каждой секундой она чувствовала себя все более нелепо и по-детски, поэтому решила, что лучше просто спросить, пока смущение не взяло верх. «Можно… э-э-э… можно я сегодня буду спать здесь?» «Из-за футона?» Он начал вставать с кровати, отбрасывая одеяло в сторону. «Конечно, ты можешь спать здесь. Мне нормально с тем футоном, так что не волнуйся об этом». «Н-нет… это… то есть… я не это имела в виду». Как будто она не чувствовала себя глупо в первый раз, когда спросила. Теперь ей пришлось бы не только повторять, но и объяснять, насколько она труслива. «Я имела в виду… ничего, если… если… нет, неважно. Я вернусь в гостиную. Ты просто ложись спать и забудь, что я что-то говорила». «Нет, нет, что ты имела в виду?» Он спрашивал искренне, это было видно, но ей не стало легче от того, что пришлось просить о чем-то таком глупом. «Ничего… ничего, если я посплю здесь… с тобой?» В тот момент, когда слова слетели с ее губ, она почувствовала себя в миллион раз более смущенной, чем раньше, и в подтверждение этого ее щеки покраснели. Это было все равно что просить мягкую игрушку или любимое одеяло, или требовать оставить свет включенным, боясь чудовищ. Это было по-детски, глупо и тупо, и она пожалела, что спросила. «О.» Он посмотрел туда-сюда между Махо и кроватью. Она была приличных размеров, так что им не пришлось бы тесниться, но Махо надеялась, что сам факт его присутствия облегчит ее сон. «Я… Думаю да. Если ты хочешь, то ладно». Он посмотрел на нее, ожидая ответа, и она быстро и смущенно кивнула в ответ. ------       На следующее утро Махо проснулась от солнечного света, проникающего через окно и пробивающегося сквозь веки. Она немного поворочалась, пытаясь избавиться от этого нового неприятного ощущения, но безрезультатно, поэтому в конце концов открыла глаза. Сонно оглядевшись, она заметила, что снова одна. В ее сознании зародилось небольшое чувство беспокойства, и она встала с кровати, беспокойно проходя по коридору в сторону кухни. «О, доброе утро!» — весело позвал ее отец из прихожей. «Ты выспалась?»       Махо на мгновение опешила от такого вопроса, все еще переживая облегчение от того, что ее снова не бросили. Но, поразмыслив, она вынуждена была признать, что спала лучше. Она все еще отчетливо помнила кошмар, который повторялся всю ночь, но, по крайней мере, он не прервал ее сон. «Д-да…», — ответила она. «Наверное». «Приятно слышать. На плите осталось немного еды на завтрак, но мне нужно ненадолго отлучиться. Ты справишься, если останешься одна на час или около того?»       Махо сделала паузу. Ей все еще не очень нравилась мысль о том, что он может покинуть ее и больше никогда не вернуться, но она также чувствовала, что после прошлой ночи не может просить его остаться рядом только ради нее. Был предел тому, насколько нуждающейся она могла позволить себе быть. «Я буду в порядке», — солгала она и кивнула ему. «Увидимся позже». «Ты уверена?» — спросил он, глядя на нее с излишним беспокойством. «Да, я сказала, что со мной все в порядке», — слегка раздраженно ответила она. «А теперь иди, я не собираюсь тебя задерживать».       Он вышел из дома, а Махо направилась на кухню, чтобы позавтракать. Образы кошмара периодически мелькали в ее голове, и, закончив, она осталась сидеть за столом в пижаме, уставившись в свою пустую тарелку.       Она сидела так с минуту и просто позволила всему этому настигнуть её. Когда дом опустел, все ее ошибки и ужасные воспоминания нахлынули на нее. Она была трусихой. Она была слабой. Как и говорили Михо и ее мать. Если бы она была тверже в своих убеждениях, Эми не была бы в коме, Михо не стала бы монстром, а Махо не убежала бы. Ничего этого никогда бы не случилось. «Действительно, не случилось бы», — услышала она мысленно слова матери. «Ты не только проиграла матч. Даже если ты решила бросить свою жизнь и все, что должна была ценить, ты даже этого не смогла сделать правильно, не так ли?». «Нет… Я просто… просто…» Махо пыталась протестовать, но, конечно, ее мать была права. Если бы она просто не колебалась и сразу приняла решение, с ее друзьями все было бы в порядке, и она успела бы вернуться к битве, чтобы закончить ее. «И теперь, когда в Куроморимине у тебя закончились жизни, которые можно погубить, ты пришла сюда. Конечно, твой отец может нести еще одну ношу, не так ли? Почему ты должна нести ответственность за свои поступки?» «Просто… просто заткнись… тебе плевать на него. Тебе все равно на меня. Всегда было наплевать». «О, но ты мне очень дорога, Махо», — дразнил голос. «Не проходит и ночи, чтобы я не сожалела о том, что вырастила такую неудачницу». «Я не неудачница… Я сделала то, что было правильно, не так ли?» Голос Махо постепенно становился все более кротким, так как она чувствовала, что ее убежденность подводит ее. «Как будто мне было бы лучше, если бы я этого не сделала». «О, но ты бы сделала это, не так ли? Ты побежала помогать тем, кто отягощал команду своей некомпетентностью, а теперь ты потеряла все, прячешься в Киото и чувствуешь себя жалкой. Только представь, если бы ты сделала то, чего от тебя ждали. Ты стала бы командиром, одержавшим 10-ю победу подряд. Тебя бы восхваляли как героя! Чемпион Куроморимине и истинная дочь стиля Нисидзуми! Да, возможно, у тех девушек ничего бы не получилось, и, возможно, ты чувствовала бы себя такой же жалкой, но сейчас все было бы уже позади. Похороны остались бы в прошлом, тебя бы уважали и почитали во всей школе, а твоя сестра была бы рядом с тобой как верный вице-командир. Что может быть лучше?»       Махо не ответила. Она не осмелилась. Тем более что после несчастного случая ей несколько раз приходила в голову точно такая же мысль. Что если бы она просто проигнорировала Panzer III? Может быть, так она была бы счастливее? Все бы уже вернулось на круги своя, и Михо не стала бы ее ненавидеть. Может быть, какая-нибудь другая девушка сорвалась бы и пошла спасать их, а они бы сейчас были теми, кто оставил Куроморимине позади, изгнанными и опозоренными. И все же, каждый день глядя на коматозное тело Эми и угрюмое выражение лица Комэ, она была уверена, что сделала правильный выбор.       Но теперь их нигде не было видно. Комэ не было рядом, чтобы сказать ей, что все в порядке, а Эми не было рядом, чтобы сказать ей, как глупо она поступает. У нее была только она сама и ее мрачные мысли и кошмары, чтобы составить ей компанию. К счастью, после того, как это семя было посеяно заново, голос, похоже, больше ничего не хотел добавить и оставил ее в покое. Она ударила кулаком по столу и принялась за уборку кухни. ------ «Я вернулся!» Со своего места на диване Махо услышала, как закрылась дверь, когда ее отец вернулся в дом. «Здесь», — сказала она в отчаянии и подняла руку над спинкой дивана, чтобы дать ему знать, где она находится. Через несколько минут он подошел к ней, наклонившись на бок, чтобы посмотреть на нее. «Все в порядке? Я знаю, это, наверное, странно, что все так ново, но у тебя все хорошо?» «Да.» Она снова солгала. Она не могла продолжать перекладывать на него свои проблемы. Она должна была справиться с ними сама. «Все замечательно», — сказала она и заставила себя улыбнуться. «Махо, у тебя все хорошо?»       Махо подняла глаза от своего завтрака. Прошло несколько недель с тех пор, как он в последний раз спрашивал ее об этом, что, по ее мнению, означало, что ей наконец-то удалось запрятать свои проблемы подальше. «Да, у меня все хорошо», — ответила она, не желая беспокоить отца своими проблемами. «Почему ты спрашиваешь?» Она жила с ним уже несколько месяцев, и снег на улице предвещал наступление нового года. Может быть, это и есть тот толчок, который ей нужен, чтобы действительно исправиться? «О, ну…» Он опустил взгляд на свою еду, чувствуя себя неловко. «Я просто подумал… То есть… Учитывая все, что произошло… может, было бы неплохо, если бы ты начала с кем-то видеться… если, конечно, ты этого хочешь. Я не собираюсь заставлять тебя». «Нет…» сказала она низким голосом. «Мне сейчас не хочется…» Она положила подбородок на запястье и с тоской посмотрела в окно, вздыхая. «Был один человек… был хорошим слушателем, веселым и милым… но я все испортила, и, наверное, теперь он меня ненавидит…» Оглянувшись, она увидела, что ее отец пытается подавить смех. «Что?! Мне 17, я могу делать то, что хочу».       К этому моменту он разразился хохотом, но вскоре взял себя в руки. «Я не это имел в виду. Конечно, ты можешь делать все, что захочешь, и хорошо, что ты мне об этом сказала». Он все еще слегка хихикал, когда говорил. «Но я имел в виду, что тебе нужно с кем-то поговорить. С кем-то, кто не я». «О…» Махо почувствовала, что ее щеки покраснели, и она снова отвела глаза к окну. «Так вот что ты имел в виду… Тогда ты мог бы так и сказать!» Она надулась, досадуя на собственное непонимание и на отца за то, что он его вызвал. «Махо, я не глухой. Я знаю, что у тебя сейчас не все хорошо». Он положил руку на ее руку. «Я тоже был там, и это очень помогло, когда было с кем поговорить. Я буду рад, если ты захочешь поговорить со мной, но я знаю, что это может быть неловко — говорить с кем-то, кого ты знаешь. Так что, если хочешь, я могу организовать тебе встречу с кем-нибудь, вдруг поможет?». Она бросила на него быстрый взгляд, обдумывая предложение. «Если ты не хочешь, это нормально. С такими вещами лучше не торопиться. Но я беспокоюсь о тебе».       Она вздохнула. «Я не знаю… Но если ты думаешь, что это поможет, я могу попробовать…» Она заставила себя улыбнуться. «Я и так доставляю тебе достаточно хлопот, не учитывая то, что я заставляю тебя волноваться». «Боюсь, ты уже потерпела неудачу в этом вопросе. Моя старшая дочь появилась из ниоткуда, сбежав из дома после того, как спасла жизнь своим друзьям. Как я могу не беспокоиться о тебе?» Он покачал головой. «Но это проблема для меня, а не для тебя. Я вообще-то хотел спросить о школе». «А что насчет этого? Я сомневаюсь, что учителя поставят мне проходной балл, даже если бы я выиграла тот матч, учитывая, что я отсутствую уже пару месяцев». «Да, ну, я это и имел в виду. Я могу не заставлять тебя идти и разговаривать с кем-то, но я действительно думаю, что тебе стоит подумать о возвращении в школу, когда наступит весна».       Махо сидела молча в течение мгновения, а затем вздохнула. «Я не думаю, что смогу…» «Конечно, ты сможешь, золотце. Конечно, возможно, тебе придется остаться на второй год, но ты всегда была умной. Я действительно думаю, что это к лучшему. Возвращение в школу и появление друзей кроме твоего отца, возможно, поможет тебе чувствовать себя лучше». «За исключением того, что как только всем известная Махо Нисидзуми поступит в школу, меня завалят просьбами о вступлении в команду Сенша-До. А я не намерена возвращаться в Сенша-До». «Правда?» Он удивленно посмотрел на нее. Очевидно, она не упомянула, что считает себя покончившей с этим видом спорта. «Но у тебя так хорошо получается, и ты, казалось, получала удовольствие, когда занималась этим.» «Да, но теперь уже нет», — запротестовала она, слегка повысив голос. «Я больше не хочу заниматься Сенша-До, и я не хочу снова садиться в танк». «Хорошо, это прекрасно. Если это то, что тебя раздражает, то я не собираюсь вмешиваться». Он поднял руки вверх и отбросил идею о танке. «Но, допустим, если найдем школу без Сенша-До? Тогда ты бы согласилась?»       Она задумалась на мгновение и вздохнула. «Наверное. Но в какой безымянной школе не было бы даже команды по Сенша-До?»