Dein Weg ist Mein Weg

«Проклятье…» выругалась Адзуса под нос и опустила сумку на пол. Очевидно, что она не сможет одновременно держать ее и отпирать дверь в общежитие одной и той же рукой. Конечно, это был единственный выход, так как ее левая рука была почти неподвижна в повязке. Она вздохнула, пошарила в сумке свободной рукой и отперла дверь. Следующие несколько недель будут отстойными, подумала она, натягивая на плечи накинутую на плечи куртку.       С большим раздражением, чем с трудом, она открыла дверь и занесла внутрь себя и свою сумку, после чего дверь с грохотом закрылась за ней. После дня, который она провела, поднявшись рано утром, чтобы высадиться, сражаясь в матче с Сандерсом, получив вывих плеча, а затем вправив его на место, и, наконец, сражаясь с Махо, она действительно хотела просто принять душ и лечь спать. Но у Вселенной, казалось, были другие планы. «Что?» — спросила она с раздраженным вздохом в телефон, когда ответила. «О, привет. Нет, все в порядке. Просто у меня был тяжелый день, вот и все». Это была ее мама, с которой, если честно, ей сейчас не хотелось разговаривать, но она стиснула зубы и набралась сил, чтобы поддержать разговор. Это было то, что сделала бы Ириса. «Адзуса? У тебя усталый голос. Что-то случилось?» «Ничего. Просто у нас сегодня был матч, и он был довольно утомительным». «Что? Матч?» — спросила ее мать. «С каких пор ты интересуешься спортом?» «С начала семестра», — ответила Азуса. «Я в команде Сенша-До. Вообще-то я командую нашим самым большим танком…» «Сенша-до?» — спросила ее мать с беспокойством. «Адзуса, ты уверена, что это то, что тебе нужно? Я бы подумала, что команда дебатов или, возможно, оркестр гораздо больше подходят твоим талантам. Так же, как у Ирисы». Вот оно. Именно такой реакции она ожидала, и именно поэтому она не сказала родителям, что присоединилась к команде. «Все в порядке, мама. Я делю танк со своими друзьями, и нам весело. Мы только что встретились с одной из самых больших школ в стране, и их командир был совершенно вежлив и дружелюбен. Все прошло отлично, хотя мы и проиграли. Я только сама виновата в том, что… Черт.       Тон на другом конце линии мгновенно стал гораздо более резким и обеспокоенным. «Что значит «сама виновата»?! Что случилось с твоим плечом, Адзуса?!» «Не беспокойся об этом. Оно было вывихнуто после удара, но теперь все в порядке. Какое-то время мне придется носить повязку, но…» «Адзуса, ты не можешь так себя травмировать! Ириса никогда бы не ввязалась в такое насилие. Особенно если бы это мешало ее учебе. Ты же не позволяешь своим оценкам снижаться только из-за этих гулянок?» «Нет, мам, у меня все в порядке. У меня по-прежнему средний балл 95…» «Хорошо. Тебе понадобятся хорошие оценки, чтобы поступить в хороший колледж и найти хорошую работу. Так что если твои оценки начнут снижаться, или ты снова поранишься, я хочу, чтобы ты ушла из команды и сосредоточилась на учебе. Так бы сделала Ириса…» «Конечно», — холодно сказала Адзуса. «Я подумаю об этом. Пока.» «Адзуса…» Мама не успела договорить, как Адзуса захлопнула две половинки своего раскладного телефона и бросила его на кровать. Она снова начала злиться. Конечно, они сказали бы ей это. Конечно, они сказали бы ей, что сделала бы Ириса. Она знала, что Ириса никогда бы не стала заниматься чем-то настолько глупым и непродуктивным, как Сенша-До. Она бросила взгляд на зеркало в прихожей и уставилась на Ирису, которая смотрела на нее.       Вот только Ириса не смотрела на нее. Ее там не было. Вместо нее там была только девушка. Девушка с грязными и сальными короткими каштановыми волосами, одетая в потную оливковую майку, грязную белую юбку, грязные ботинки, с рукой в перевязи и испачканной курткой, накинутой на плечи как плащ. Ирисы нигде не было, и вместо нее Адзуса стояла в одиночестве перед зеркалом, разглядывая свою растерзанную и потрепанную сущность.       Ее гнев смешался с грустью и чем-то еще, что она не могла определить. Ирисы больше нет, и до тех пор, пока она будет продолжать этот глупый фарс, думая, что она может быть кем-то другим, думая, что она может быть чем-то таким же идиотским, как «сама», ее сестра никогда не вернется. Может, ей стоит уйти из команды? Если бы она это сделала, то смогла бы вернуться к возвращению Ирисы в мир. И ей не пришлось бы больше разговаривать с Махо.       Она сжала правую руку в кулак. Это все вина Махо. Это она виновата в том, что у нее вывихнуто плечо, она виновата в том, что считала себя способной быть кем угодно, только не Ирисой, и она виновата в том, что злится. Какое право имела Махо читать ей лекции о потерях? Ее сестра была жива, а сестра Адзусы — нет. Махо была такой же холодной и горькой, как и ее сестра, и не заслуживала даже капли жалости Адзусы. Что Махо вообще может знать или понимать о потере? ------ Префектура Киото Маленький загородный посёлок Месяцами ранее… «…и увидимся на следующей неделе на очередном сеансе». «Да, конечно…» пробормотала Махо, схватила свою сумку и ушла. Доктор Омори ни в коем случае не был плохим терапевтом, особенно в такой глуши, но, тем не менее, Махо ненавидела ходить на его сеансы. Несмотря на то, что он позволял ей самой задавать темп в зависимости от того, о чем она готова говорить, ей всегда казалось, что он думает, что с ней что-то не так. Что-то в том, как он говорил и как проводил их сеансы, создавало впечатление, что она всего лишь хрупкий ребенок, нуждающийся в жалости, и что она может сломаться при малейшем беспокойстве.       Она вздохнула, выходя из здания и начиная короткую прогулку домой. На улице было холодно, несмотря на то, что солнце стояло на зените, и слой снега, все еще лежавший на тротуаре, хрустел под ногами. Она все еще не совсем привыкла к жизни в маленьком городке после долгого проживания в Кумамото и огромности «Граф Цеппелин», даже после стольких месяцев, но, по крайней мере, она могла оценить, что все находится в нескольких минутах ходьбы. Не факт, что она задержится здесь надолго.       Последние несколько дней и недель Махо и ее отец рассматривали возможность закончить ее среднее образование, начав второй год обучения в новой школе. Они просмотрели брошюры, веб-сайты и проспекты всех школ Японии, от Окинавы до Хоккайдо. Наконец-то именно так все и было.       Все крупные школы, конечно, сразу же были исключены из списка вариантов. Несмотря на то, что ее отец имел более чем приличный доход и мог позволить себе оплатить обучение, Махо не собиралась приближаться к школе, где мастерство в Сенша-До было частью престижа. Стоило ей ступить на порог «Сандерса», «Правды» или «Сент-Глорианы», как ее тут же узнавали и сводили с ума просьбами о вступлении в команду. Многие средние школы были отброшены по аналогичным причинам, а большинство школ с портами на юге были исключены просто из-за близости к Куроморимине и, соответственно, Кумамото.       В результате у Махо осталось не так много вариантов. Но, продолжая просматривать списки, она нашла место, которое, хотя и не было привлекательным, но, по крайней мере, казалось подходящим для нее, чтобы прожить два года средней школы в анонимности; небольшая школа на побережье префектуры Ибараки. Теперь оставалось только подписать бланки перевода и отправить их. «Я дома!» — позвала она, входя в дом и останавливаясь в прихожей, чтобы снять обувь и положить сумку. Когда ответа не последовало, она позвала снова. «Папа?! Ты здесь?» И снова тишина. Она предположила, что он мог уйти за продуктами или еще куда-нибудь, но обычно в это время он был дома. «Ну что ж», — сказала она себе и пожала плечами, входя в дом и поворачивая за угол на кухню. «Папа? ПАПА?!» Она чуть не упала на колени, когда бросилась через всю комнату. На противоположном конце кухни лежал ее отец, развалившись на полу и не двигаясь. ------       Шесть месяцев. Именно столько прошло с тех пор, как она покинула «Граф Цеппелин» и отправилась в сельскую местность Киото в тщетной надежде найти своего отца. Шесть месяцев назад она сидела в холле «Шварцвальда», слушала тиканье часов, скрежет карандаша по бумаге и случайные звонки по громкой связи, ожидая вестей от Эми.       Судьба имела жестокую привычку повторяться, и теперь она снова сидела в зале ожидания, слушая тиканье часов и скрежет карандаша. По крайней мере, на этот раз ей не пришлось ждать так долго. «Нисидзуми?» — спросила медсестра, глядя на нее, когда она вышла в приемную. Поскольку Махо была там единственной, догадаться было несложно. «Да», — ответила Махо и кивнула. «Вы можете следовать за мной», — ответила медсестра и, повернувшись, прошла через большие двери в помещение, где находились пациенты. После нескольких быстрых поворотов они оказались в большой комнате с 8 кроватями, все из которых были пусты, кроме одной, на которой лежал ее отец. Он лежал, прислонившись спиной к приподнятой спинке кровати, и читал книгу, в то время как рядом с ним пищал кардиомонитор, а пакет с прозрачной жидкостью медленно капал через трубку в его руку. «Привет, солнышко», — сказал он с улыбкой и поднял руку в знак приветствия, положив книгу на колени. Он на мгновение повернулся к медсестре и кивнул в знак благодарности. «Спасибо». «Вовсе нет. Рад был помочь», — ответила медсестра и вышла из палаты. «Ты… ты в порядке?» спросила Махо, подойдя к стулу рядом с кроватью отца. «Тебе не плохо?» «Нет, я в порядке», — ответил он с ободряющей улыбкой, протягивая руку и слегка взъерошивая ее волосы. «Я просто упал в обморок, вот и все. Ты от меня так просто не отделаешься».       Махо ничего не сказала в ответ, а лишь подняла бровь и посмотрела на него обеспокоенным, но обвиняющим взглядом. «От тебя ничего не убудет, не так ли, Махо?» — сказал он и усмехнулся, а затем вздохнул. Он положил свою руку на ее, продолжая. «Это просто мое кровяное давление. С возрастом оно стало низким, и, как выяснилось, иногда это приводит к обморокам». «Но ведь раньше такого никогда не было, правда?» «Это случалось один или два раза несколько лет назад. С тех пор я принимаю лекарства, чтобы помочь своему организму держаться на плаву». «Так почему же лекарства не помогли?» «Я уверен, что помогло бы, если бы у меня было что принимать». Она посмотрела на него в замешательстве, и он добавил: «Я просто забыл пополнить запасы по рецепту, и они закончились. Я собирался поехать в город, чтобы купить еще, когда упал в обморок. Больше ничего такого». «Ты должен был сказать мне…», — сказала она низким голосом и посмотрела в сторону окон, пытаясь скрыть слезы, которые начали появляться в ее глазах. «Ты понимаешь, как я была напугана? Ты не можешь вот так просто рухнуть и заставить меня думать, что ты умер!». «Прости меня, золотце. Правда. И, возможно, ты права, и мне следовало сказать тебе. Я просто… я просто не хотел тебя пугать. Я просто подумал… то есть… после всего, через что ты прошла, когда приехала сюда… Мне казалось неправильным сваливать это на тебя…» «Ты не хотел меня напугать?» сухо спросила Махо. «Угадай, что? Тебе это не удалось. Я была в полном ужасе! Я думала, что ты умер!» «Я это понимаю… и еще раз повторюсь, я не хотел тебя пугать. Все это было просто случайностью, и больше не повторится. Я не собираюсь умирать в ближайшее время». «Но что если бы это случилось?!» Она обернулась, чтобы посмотреть на него, крепко держа его за руку, как будто, отпустив ее, он мог исчезнуть из этого мира. «Если бы ты умер, у меня бы никого не осталось. Я была бы совсем одна, и я не знаю, что делать, если бы такое произошло». «Ты умная, дружелюбная, красивая и, прежде всего, заботливая девушка, Махо. Тебе было бы хорошо даже без меня». «Но я не такая…», — сказала она низким голосом и посмотрела на пол. «Я просто ужасный человек, из-за которого постоянно страдают люди…» «Родная, посмотри на меня.» Он положил руку ей на плечо и заботливо улыбнулся, когда она посмотрела на него. «Ты не ужасна. Ты одна из самых смелых, заботливых и замечательных людей, которых я когда-либо встречал. И любой, кто говорит тебе обратное, лжет». Он наклонился вперед, чтобы обнять ее, и она приняла его объятия. «И даже если бы меня не стало, у тебя все равно были бы твои друзья, чтобы помочь тебе, нет?» «Что они могут сделать?» пробормотала Махо и вырвалась из объятий, вернув взгляд на пол. «Эми в коме, и как только она очнется, ее мама, вероятно, перевезет ее обратно в Германию и сделает все, чтобы я больше никогда ее не видела. Комэ все еще в Куроморимине, и я никогда не смогу туда вернуться. А Ами я не видела уже много лет, и я понятия не имею, где она. «А как насчет новой школы? Я уверена, что ты найдешь там друзей, которые помогут тебе?».       Махо ни на секунду не верила, что в новой школе у нее появятся друзья. Да она и не стремилась к этому, даже если бы могла. Как только она ступила на этот авианосец, у нее не было ни малейшего желания появляться на чьем-либо радаре. Она не собиралась заводить друзей, не собиралась попадать в неприятности и просто наслаждалась тем, что была тихим ребенком в классе, о существовании которого никто не помнил. Но, конечно, она не могла сказать ему об этом, поэтому вместо этого она просто кивнула. «А даже если нет, ты всегда можешь положиться на свою маму…» Ее отец не стал продолжать. Одно только начало произнесения этого слова заставило Махо взглянуть на него, и гнев запылал в ее жилах. «Даже не шути об этом, папа», — сказала она сквозь стиснутые зубы и отпустила его руку. «Если я больше никогда не увижу эту ужасную женщину, это все равно будет слишком рано. И я не могу поверить, что ты вообще заговорил о ней. Тебе лучше знать».       На лице отца появилось выражение грустного понимания, улыбка мгновенно исчезла. «Махо, пожалуйста… позволь мне объяснить… Твоя мать не та, за кого ты ее принимаешь…» «Что тут объяснять?!» Она поднялась со стула и изо всех сил старалась не кричать. В конце концов, они все еще были в больнице. «Что она холодный и жестокий монстр, которого нельзя было подпускать к детям, да и вообще к цивилизации?! Что она настолько зациклена на Сенша-До, что предпочла бы увидеть, как я сломаюсь под давлением, которое она на меня оказывает, чем наплевать на то, что я чувствую или кем я являюсь? Или что она забрала у меня мою милую и невинную сестру и превратила ее в такое же ужасное существо, если не хуже?!» «Шихо может быть сложной женщиной, но это не то, что я имею в виду…» «Ты собираешься встать на ее сторону?!» «Я ни на чью сторону не встану, Махо. Я просто хочу, чтобы ты знала, что…» «Я не верю в это! Ты исчез на десятилетие, оставив меня и Михо наедине с этим монстром, и теперь ты хочешь, чтобы я попыталась взглянуть на вещи с ее точки зрения?! Я твоя дочь, а она избивала меня! Она довела меня до того, что я причинила себе боль, чтобы почувствовать себя лучше в своей жизни, и даже подумывала покончить со всем этим! Если вы собираетесь цепляться за какие-то странные безумные воспоминания о том, какой она могла быть, когда вы встретились, то я не хочу этого слышать! И если ты все еще думаешь, что я должна это делать, то ты еще худший родитель, чем она когда-либо была!»       Она выбежала из комнаты, слезы текли по ее щекам, а отец звал ее с кровати, но она отказывалась слушать. Она просто засунула руки в карманы и вышла из маленькой больницы, оставив отца позади. Она была слишком переполнена эмоциями, чтобы с кем-то разговаривать, и ей просто нужно было уйти. ------       Она, должно быть, часами ходила по городу, засунув руки в карманы и ворча про себя, ее дыхание образовывало клубы пара на зимнем холоде. Какого черта ему понадобилось вспоминать о ее матери? Она была последним человеком, которого Махо когда-либо хотела видеть, и уж точно она не могла рассчитывать на ее помощь, если бы отец действительно умер. Если уж на то пошло, она была причиной всех ее бед. Если бы отец взял ее и Михо с собой, когда исчез, ничего бы этого не случилось, и она не чувствовала бы себя постоянно на грани срыва.       То ли из-за того, что воздух еще больше остыл, когда солнце стало клониться к горизонту, то ли просто потому, что у нее было достаточно времени, чтобы выплеснуть все из своей головы, но через некоторое время она почувствовала, что ее жгучий гнев немного отступил, и она начала успокаиваться. Она остановилась и вздохнула, взглянув на солнце. Было уже поздно. Ее давно не было дома, и, несмотря на то, что произошло и как мало ее волновало, что отец вспоминает о ее матери, спорить об этом было бессмысленно. По идее, у него был какой-то смысл в том, чтобы воспитывать ее, но Махо не могла понять, какой. Она засунула руку в карман джинсов, чтобы достать телефон, но обнаружила, что он пуст. То же самое было и с другими карманами. Просто идеально… — подумала она. Наверное, я оставила его в больнице, да?       Она снова вздохнула. Конечно, она его забыла. Почему она не забыла взять его с собой, когда выбегала из палаты? Ну что же, ей нужно вернуться и извиниться за то, что она ушла, несмотря ни на что. Она свернула за угол и стала пробираться обратно к больнице. Быстро выяснилось, что она была гораздо ближе, чем думала. ------ «Добро пожаловать, вы посетитель?» — приветствовала медсестра в регистратуре с дружелюбной улыбкой. «Да», — ответила Махо. «Я здесь, чтобы увидеть своего папу». «О, как мило, что вы так думаете о своем отце. Как его зовут?» Она начала просматривать список, лежащий перед ней. " «Нисидзуми», — ответила Махо. «Он в комнате 103, я думаю». «Хорошо, тогда давайте посмотрим…» Слова медсестры затихли и оборвались, и она посмотрела на Махо. «Вы сказали Нисидзуми, верно?» «Да, правильно. Цунео Нисидзуми». «Я… Понятно… Не могли бы вы подождать здесь?» Она встала со стула и начала уходить в сторону двери. «Какие-то проблемы?» «Пожалуйста, подождите здесь. Я сейчас вернусь».       Поскольку она все еще не была зарегистрирована, Махо не видела другого выхода, кроме как сделать то, о чем ее попросили, и села на скамейку в комнате ожидания. Через несколько минут медсестра вернулась. Рядом с ней шла серьезная женщина лет тридцати, одетая в длинный белый халат. Она явно была врачом. «Госпожа Нисидзуми?» — спросила врач. Ее голос был ровным и серьезным, но в нем все еще звучал намек на заботливое тепло. «Да?» «Доктор Йонаминэ». Она протянула руку в сторону Махо, и после секундного замешательства Махо приняла ее. Рукопожатие женщины было крепким, но сердечным. «Махо Нисидзуми. Какие-то проблемы? Мой отец больше не падал в обморок, не так ли?»       Доктор вздохнула и посмотрела на пол, а затем снова подняла взгляд на Махо. «Боюсь, я должна сообщить плохие новости…» ------       Махо могла лишь безучастно смотреть на доктора, как только та закончила говорить. Она чувствовала себя отстраненной, как будто не совсем в своем собственном теле, и вместо этого наблюдала за происходящим издалека. «Я… простите… я… я не понимаю…» Но, конечно же, она понимала. Просто слова не имели для нее никакого смысла, ее разум отказывался принять окончательность услышанного. «Мне жаль, госпожа Нисидзуми. Я бы хотела, чтобы мы могли сделать больше, но иногда судьба жестока к нам». «Нет… Я… это… это не имеет смысла… Я… Я просто была здесь… Я просто разговаривала с ним… Он… У него просто было низкое давление… вот и все… Он… Он сказал мне, что не собирается умирать…» «Мне жаль, мисс. Очень жаль. Примите мои соболезнования». Она говорила таким голосом, какой, по мнению Махо, обычно вырабатывается после нескольких лет сообщать людям плохие новости. Теплый, заботливый и извиняющийся, и одновременно холодный, отстраненный и незаинтересованный. «Нет… этого… этого не может быть… этого не может быть… Он… Он не собирался умирать… Он… Он должен быть жив… Я должна сказать ему, что мне жаль… Он… он не… он не…».       Махо не столько думала, сколько действовала, ее тело двигалось само по себе, а разум отпустил управление, когда она пронеслась мимо доктора и вошла в большие двойные двери, не слушая, что женщина зовет ее остановиться, когда она мчалась по коридору. Она лгала. Она должна была лгать. Отец не был мертв. Он не мог умереть. Он не мог вот так просто умереть, не дав ей извиниться и попрощаться. Он сказал ей, что не собирается умирать, и никогда бы не солгал ей, так что, очевидно, он все еще жив. Он должен был быть жив. Он бы никогда не оставил ее одну. Должно быть, он просто решил, что это большая шутка, чтобы отомстить ей за то, что она на него накричала, и уговорил доктора согласиться с этим. Вот что здесь происходило.       Но, конечно, когда Махо добралась до комнаты, где всего несколько часов назад лежал ее отец, реальность наконец-то настигла ее, несмотря на то, что она бежала так быстро, как только могла. Кровать была пуста, простыни сняты. Кардиомонитор был выключен, и не было никакого мешка, чтобы капать жидкости в его несуществующее тело. Когда осознание этого факта пришло к ней, и дальнейшее отрицание стало невозможным, она мгновенно прошла через все пять этапов горевания. Гнев, торг, депрессия и принятие обрушились на нее одновременно, как приливная волна, и она рухнула на колени, рыдая, как ребенок. ------ «Это нечестно…» пробормотала Махо себе под нос и вздрогнула от холода. Прошла неделя после смерти отца, а она все сидела на крыльце дома, подтянув ноги к телу и обхватив колени руками, и просто смотрела на огромное ничто перед маленьким домом.       Как будто ей не хватало доказательств этого факта, жизнь, судьба и Вселенная еще раз доказали ей, насколько несправедливыми они могут быть. Она поссорилась с отцом, первая и единственная ссора с тех пор, как она переехала к нему жить, и через несколько часов он скончался от сердечного приступа. Все, что она знала и о чем заботилась, было отнято у нее в одно мгновение жестоким вершителем судеб, который почему-то решил, что Махо заслужила это.       В доме ей оставалось недолго. Вчера приехала Кикуё, чтобы оформить документы, связанные со смертью отца, и привезти его останки в Кумамото, где они будут похоронены в семейной могиле Нисидзуми. Несмотря ни на что, они с матерью так и не развелись официально, и поэтому он должен был быть похоронен как Нисидзуми. Мало того, что она больше никогда его не увидит, не говоря уже о том, чтобы извиниться перед ним, так теперь еще и навестить его могилу будет практически невозможно.       Она вздохнула и сделала глубокий выдох, наблюдая, как клубы пара медленно поднимаются в воздух и рассеиваются на холоде.       Кикуйо выразила свои соболезнования, когда встретилась с Махо, и хотя бы попыталась помочь ей выплакаться. Но Махо не могла заставить себя ни плакать, ни говорить об этом. Она исчерпала запас слез, и никто не мог сказать ничего такого, что могло бы вернуть ей отца.       С того дня в больнице единственное, что Махо могла заставить себя сделать, это сидеть на крыльце и дрожать от холода. Только так она могла быть уверена, что все еще что-то чувствует. Кикуйо удалось уговорить ее съесть немного супа, который она приготовила, но поговорить по-настоящему было невозможно. Единственное, на что Махо была способна, — это кивать головой, качать головой или изредка хмыкать.       Единственный раз Махо удалось произнести хоть слово, когда Кикуйо собралась уходить. Смотрительница дома Нисидзуми сообщила ей, что по ее возвращении в родовое поместье в Кумамото мать Махо, скорее всего, пришлет несколько человек, чтобы очистить дом и подготовить его к продаже, и они, скорее всего, прибудут в течение дня после возвращения Кикуйо в поместье. Намек был очевиден. Если Махо все еще будет здесь, когда приедут люди ее матери, ее вернут в Кумамото, хочет она того или нет. После смерти отца мать стала единственным опекуном, по крайней мере, в глазах закона.       Это было очевидно для Махо еще до приезда Кикуйо. Она знала, что ее мать пошлет кого-нибудь убрать дом, как только ее отец скончается. Но именно то, что Кикуйо сказала дальше, заставило Махо поднять глаза от своего мрачного положения. «Я никогда не путешествовала по северному побережью», — задумчиво произнесла Кикуйо. «Возможно, мне стоит воспользоваться этой возможностью. Хотя будет очень обидно, если из-за такого объезда я не вернусь в Кумамото в течение нескольких дней». Она улыбнулась Махо заботливо и ласково и добавила: «Хорошо, что отец оберегал тебя все это время. Я точно знаю, что самым счастливым, самым важным днем в его жизни был день твоего рождения. Странное совпадение, не правда ли? Что ты родилась в такой день? Первое-ноль-седьмое?»       И снова намек трудно было не заметить, но того, как Кикуйо предала доверие матери, было достаточно, чтобы Махо на мгновение вышла из своей защитной оболочки. «Спасибо, Кикуйо… Я ценю это…» «Не понимаю, за что тут ценить, госпожа Нисидзуми. Я просто размышляю вслух». Она снова улыбнулась и повернулась, чтобы уйти. «Но я молюсь, чтобы вы нашли счастье и смысл в своей жизни. Будет очень жаль, если такое чудо, как вы, Махо, угаснет или ваш свет будет затушен раньше времени. Это разобьет сердце твоей матери…» ------       И вот Махо снова осталась одна. Сидя на холоде и наблюдая за тем, как рассеянные снежинки медленно опускаются на землю, словно ледяные цветы сакуры, удушающие мир под ними.       Несмотря на добрые слова Кикуйо, Махо все еще терялась в темных мыслях, запертая в своей психике, пока тьма колотила в двери, и каждая ошибка и травма, которую она когда-либо пережила, служила тараном и факелом для темного хора мыслей, чтобы разрушить стены ее разума.       Ей не следовало приходить сюда. Ей следовало просто придумать что-то другое. Если бы она не накричала на него и не ушла, возможно, он был бы жив. Если бы она не заботилась о Комэ, то не сделала бы ее вице-командиром, а значит, не оказалась бы рядом с опасностью, и с Эми все было бы в порядке. Если бы она не пыталась защитить Михо так, как она это делала, возможно, ее сестра была бы счастлива и свободна.       Она не должна была позволять людям видеть ее настоящую. Она не должна была доверять себе, чтобы чувствовать себя в безопасности и быть счастливой с другими. Она не должна была впускать в свою жизнь никого другого. Если бы она этого не сделала, она была бы единственной, кому было бы больно. Она была неуправляемым пламенем, уничтожающим все, к чему прикасалась или приближалась, и, несмотря на то, что Кикуйо могла подумать или сказать, было бы лучше, если бы ее пламя было задушено и потушено. Она должна просто перестать существовать. Мир станет лучше, если она так поступит.       Она посмотрела на свой телефон, который держала в руке так крепко, что казалось, он может треснуть. Должно быть, она случайно включила его, потому что экран ярко светился. Двигая большим пальцем, чтобы выключить его, она заметила кое-что. Там хранилась голосовая почта.       Смущение привело к интриге, которая переросла в предвкушение, когда она увидела, что сообщение датировано днем смерти отца. Она вытерла слезы с глаз рукавом и поднесла телефон к уху, нажав на кнопку «воспроизведение». «Привет, Махо…» Первого слова было достаточно, чтобы ее тело и разум разрушились заново, а слезы снова хлынули нескончаемым потоком по щекам. Слезы, которые, как она думала, иссякли. Это был голос ее отца, говоривший с ней с того света. «Я очень надеюсь, что пройдет много времени, прежде чем тебе понадобится это слушать, но если это так, то, скорее всего, меня больше нет с тобой. Я долгое время был один, думая, что никогда больше не увижу тебя и не услышу твой голос, поэтому я знаю, как сильно ты должна была бояться этого дня. Я понимаю, что простая запись не вернет меня к тебе, но я надеюсь, что просто услышать то, что я собираюсь сказать, даст тебе силы продолжать, действуя как свет во тьме.» «Махо, мой драгоценный ангел, ты — свет моей жизни, и если бы я когда-нибудь мог что-то отдать ради твоего счастья, я бы расстался с этим в одно мгновение. С того дня, как ты родилась, не прошло ни минуты, чтобы я не думал о тебе, и я не считаю ни одно мгновение, потраченное на тебя, потраченным впустую. Ты была поистине величайшим подарком, который я когда-либо мог получить, и единственное, о чем я буду сожалеть, это о том, что не смог провести с тобой больше времени. Каждый день, когда я был далеко, все, о чем я мог думать, это считать дни, надеясь, что завтра я снова увижу тебя». «Я хочу сказать, что понимаю боль, потерю, пустоту и грусть, которые ты сейчас испытываешь, и знаю, как это тяжело. Но все же, пожалуйста, никогда не сдавайся, Махо. Ты моя дочь, мой первенец, и моя любовь к тебе преодолеет любые преграды, даже смерть. Ты всегда была такой сильной, такой храброй, такой заботливой и любящей, и единственное, о чем я прошу тебя, это продолжать оставаться таким удивительным человеком, каким ты смогла стать, даже несмотря на все трудности, с которыми тебе пришлось столкнуться. Продолжай жить и позволяй огню внутри себя гореть так ярко, как только можешь, не ради меня, а ради себя и тех, кто заботится о тебе. Твое счастье дороже всех жемчужин в океанах и всех золотых жил в горах. Я надеюсь только на то, что ты доживешь до этого и окружишь себя людьми, которые помогут тебе обрести это счастье. Ты — сияющий маяк в жизни каждого, кого ты встречаешь, и единственный способ разочаровать меня — это позволить этому огню угаснуть». «Махо, я люблю тебя больше всего на свете, и это единственная истина, которой я когда-либо хотел научить тебя».       Махо не знала, сколько времени она просидела так, выплакивая слезу за слезой после того, как сообщение перестало воспроизводиться, прижимая телефон к уху так крепко, как только могла, на случай, если там осталась еще одна маленькая частичка ее отца, которую она могла пропустить. Но больше ничего не было. Когда стало ясно, что больше ничего не слышно, Махо оставалось только перезапустить запись и слушать ее снова, продолжая плакать. Потом она снова запустила запись. И снова. И снова.       Солнце уже начало садиться, когда у нее наконец закончились слезы, и ее разум прояснился настолько, что она смогла принять решение.       Она встала со своего места на крыльце, сохранила запись в памяти телефона, вернулась в дом, взяла бланк заявления, который все еще лежал нетронутым на обеденном столе, и направилась в кабинет отца. Она села в кресло за письменным столом, положила на него анкету и заполнила ее, после чего стала рыться в многочисленных ящиках стола. Пока, наконец, не нашла его. Она осторожно открыла горшочек с красными чернилами и достала из ящика печать отца. Она глубоко вздохнула, обмакнула печать в чернила и на мгновение замешкалась. Действительно ли она собиралась это сделать?       Она знала, что должна что-то сделать. Если она останется, ее мать рано или поздно пришлет сюда людей, чтобы очистить дом, и тогда ее просто отправят обратно в Кумамото, чтобы она встретила гнев семьи Нисидзуми. Если бы она просто убежала куда-нибудь в другую страну, ее рано или поздно кто-нибудь узнал бы, нашел и отправил обратно в Кумамото. У нее не было другой семьи, к которой она могла бы обратиться за помощью. Единственными, кого она могла бы попросить, были Комэ или Кикуйо, но это означало бы возвращение в Кумамото, и Ами, но она понятия не имела, где она сейчас находится. Насколько она знала, Ами может быть на другой стороне земного шара.       Конечно, если она не попытается обратиться за помощью к Шимаде. Эти две семьи враждовали еще со времен Мэйдзи, и Чио Шимада, нынешняя глава семьи, наверняка примет ее с распростертыми объятиями, видя в ней удобный способ отомстить своей главной сопернице. Если верить слухам, она тоже была не чужда концепции сбежавшей дочери. Но нет. Поход к Шимаде рано или поздно привел бы к тому, что она снова оказалась бы в танке. Конечно, был еще один вариант, но даже если бы Махо смогла заставить себя попробовать, у нее не было возможности связаться с ней. Кроме того, она ни за что не захотела бы с ней разговаривать.       Но если она перейдет в эту новую школу и снова станет ученицей на школьном авианосце, то в глазах закона она будет считаться ответственной за свой уход, и ее мать ничего не сможет с этим поделать, пока ее не исключат или не переведут обратно в Куроморимине. Но перевестись из Куроморимине, где она технически все еще была ученицей, в новую школу можно было только с подписью и согласием опекуна. А единственный опекун, который мог дать свое согласие и подписать эту чертову форму, был превращен в пепел и возвращался в Кумамото.       У нее не было выбора. Либо так, либо прожить следующие несколько лет, оглядываясь через плечо. Она взяла себя в руки, выдохнула и поставила папину подпись на бланке. Пока чернила сохли, она тщательно отмыла печать, положила бланк в конверт и отправила его. Затем она подошла к небольшому сейфу в углу кабинета и последовала совету Кикуйо. Она повернула циферблат на единицу, затем на ноль, затем на семь, и замок с щелчком открылся. Она вздохнула с облегчением, несмотря на то, какой ужасной была неделя. Там было достаточно денег, чтобы, по крайней мере, продержаться на борту школьного судна и обеспечить себя жильем и едой на несколько недель, оставшихся до начала учебного года.       С этой вновь обретенной решимостью, текущей по ее венам, как адреналин, она с самого утра принялась за работу, упаковывая вещи и убеждаясь, что все, что ей может понадобиться, попадет к ней в новую жизнь, не дав людям ее матери возможности порыться в вещах и выбросить их. На следующий день она проводила фургон с коробками, повесила сумку на плечо и начала свой путь в сторону префектуры Ибараки. Ночь была еще темной, но на горизонте виднелся свет рассвета, который возвращался в ее жизнь. Она станет студенткой Ооарай, защищенной от махинаций матери, и никогда больше не сядет в танк. ------ Префектура Ибараки На борту школьного авианосца Дзуйкаку Женская акадамия Ооарай, комната Студенческого совета Наше время…       Тишина в комнате была оглушительной, так как три члена Студенческого совета Ооараи четвертый день подряд пытались понять, что они могут сделать или кому позвонить, чтобы повысить шансы на то, что их школа переживет закрытие в конце семестра.       Юзу просматривала все документы и постановления, которые могла найти, уже в третий раз после поражения в матче с Сандерсом, а Андзу просто сидела в своем кресле, сложив пальцы перед собой, и смотрела на корабль, обдумывая ситуацию. Она не пришла ни к чему, что уже обсуждала, но, по крайней мере, у нее был хороший обзор, пока она размышляла об этом. За огромным окном была ясная погода, и жизнь на борту корабля продолжалась, как и в любой другой день, и как будет продолжаться еще долгие годы, насколько знали остальные обитатели.       Единственным, кто не выглядел хмуро, была Момо, которая с удовольствием перелистывала копии сводов правил Ооараи и Федерации. Когда ее спросили, не потому ли, что она нашла решение, она ответила на удивление уклончиво и лишь сказала, что работает над чем-то.       Работа велась с самого начала дня, обед уже приближался, а решения все не было. «Юзу», — спросила Андзу и подняла глаза к потолку, прекрасно зная, какой ответ она получит. «Есть что-нибудь?» «Извини…» «Момо?» «Я не уверена. Не хочу обнадеживать, поэтому пока скажу, что нет…» «Ну что ж…» Андзу повернулась на стуле, чтобы снова оказаться лицом к столу. «У меня тоже ничего не получается, так что, по крайней мере, мы все на одной волне». Она потянулась вниз и открыла ящик стола, доставая пакет с сушеным сладким картофелем. «Давайте прервемся на обед и посмотрим, сможем ли мы что-нибудь придумать после обеда…»       Ее прервал звонок телефона на ее столе. Андзу с удивлением посмотрела на него, потом положила пакет на место, откуда взяла, и пригласила Юзу, которая подошла и поднесла трубку к уху. «Студенческий совет Академии Ооараи, говорит вице-президент Кояма. Чем я могу вам помочь?» Она кивнула сама себе, когда собеседник заговорил. «Да, она здесь… Да, одну минуту…» Она прижала телефон к груди. «Это коммандер Кей, из Сандерса. Она хочет поговорить с вами. Срочно.» «Держу пари, она просто хочет позлорадствовать…» прорычала Момо, но Андзу лишь пожала плечами и ответила с дружелюбной улыбкой. «Позови ее. Кей — хорошая девушка, не думаю, что она стала бы звонить, если бы у нее не было веской причины».       Юзу кивнула и нажала кнопку, возвращая трубку на место. «Кей», — поприветствовала Андзу. «Как дела?» «Привет, Энджи! Скажи, твоя посадочная площадка свободна в данный момент?» раздался голос Кей из динамика телефона.       Андзу на мгновение уставилась перед собой, а затем нерешительно ответила. «Простите… что?» «Ваша посадочная площадка. Меня слышно?»       Она бросила быстрый взгляд на Юзу, которая кивнула. «Да. А в чем дело?» «Дело в том, что через минуту мы прибудем на Дзуйкаку». «Хорошо? Но… почему? Что такого важного мы не могли уладить по телефону?». «О, поверьте мне. Ты захочешь обсудить это лично». «Как скажете. Я дам вам разрешение на посадку». «Спасибо! Увидимся через некоторое время, Энджи! *щелчок*»       В комнате снова воцарилась тишина, все три девушки только и делали, что удивленно и недоверчиво смотрели на телефон. «Э… Андзу…?» осторожно спросила Юзу. «Почему… почему она настаивает на том, чтобы называть тебя Энджи?» «Эх, это долгая история», — ответила Андзу и пожала плечами. «Напомни мне рассказать ее как-нибудь». ------       Через пятнадцать минут или около того вертолет с эмблемой Сандерса пролетел над «Дзуйкаку» и приземлился на центральной башне школьного авианосца. Вскоре после этого Кей появилась в зале студенческого совета с одним из своих подчиненных на буксире. Андзу, Юзу и Момо опешили: обычно веселая и дружелюбная командирша имела строгое и серьезное выражение лица и тащила за собой за ухо двух девушек, что выглядело довольно неприятно. Одна из них была та самая девочка с коричневыми косичками, которая командовала флагманским танком, а другую они раньше не видели. У нее были короткие светлые волосы и веснушки, и в отличие от своих товарищей она была одета не в оливковую куртку команды Санша-До Сондерса, а в обычную школьную форму. «Приветик, Энджи!» весело сказала Кей, не отпуская ушей девочек, словно не подозревая о странности ситуации. «Привет, Кей», — заинтригованным голосом сказала Анзу. «Что принесло мне удовольствие?» «Ну, у Алисы есть кое-какая информация, которую, я думаю, ты захочешь услышать. Правда, Алиса?» Она слегка дернула за ухо косичку девочки и потянула ее вперед. «К-командир», — пролепетала девушка, которую, очевидно, звали Алиса. «Я просто… я… я… я…» Кей, казалось, крепче сжала ухо девушки. «Мне так жаль…» «И ты говорила мне это последние 6 часов. Что я ценю. Теперь ты собираешься сказать им, не так ли?»       Д-да, ко-командир… Просто… п-п-пожалуйста, отпустите меня…» Кей бросила еще один взгляд на Алису, затем на другую девушку, но еще через несколько секунд пожала плечами и отпустила свою хватку на ухе Алисы. Однако блондинка оставалась в ее крепкой хватке. «Простите, но, — спросила Юзу, — о чем именно идет речь?»       Алиса улучила момент, чтобы помассировать ухо от боли, но после очередного взгляда Кей быстро низко поклонилась Студенческому совету. «Я… я… я… я так… извиняюсь… " — пролепетала она. «Я просто хотела, чтобы Сандерс выиграл…». «Это ты поставила шар для перехвата?!» крикнула Момо и направила обвиняющий палец на Алису. «Почему я должна…» «Спасибо, Момо», — прервала Андзу. «Мы ценим извинения, Кей. Как я и ожидала от тебя». «Но… Мы уже знали о шаре-перехватчике, и это не запрещено правилами. Так зачем же проделывать такой путь?» спросила Юзу. «Действительно, зачем…» пробормотал Кей и посмотрел на Алису. «Не могла бы ты просветить наших почтенных и любезных противников, зачем мы здесь, Алиса?» «Я… Я… Я… Я… Я не виновата! Это было просто…» «Хватит оправдываться!» Кей сказала с решительностью, которая удивила даже Андзу. «Томи, может быть, ты сможешь объяснить, почему мне пришлось тащить тебя сюда?» Теперь она потянула светловолосую девушку, которую, очевидно, звали Томи, вперед и отпустила ее ухо. Если Алиса рыдала, то эта девушка, похоже, была на грани срыва. «Клянусь, за все время моего пребывания на посту командира… нет, за всю историю Сандерса, я не думаю, что на нашей репутации когда-либо было такое отвратительное пятно, какое нанесли нам вы двое». «Но-но-но, но я думала… я имею в виду… мисс Алиса начала это…» сказала Томи и указала пальцем на Алису. «Я не начинала!» Алиса закричала. «Я никогда не говорила тебе делать что-то настолько глупое!» «Я тоже! Ты всегда говорила, что можно творчески подходить к правилам, и что победа должна достаться любой ценой!» «Я не хотела, чтобы ты воспринимала это буквально!» «Откуда мне знать?! Я не читаю мысли!» «О, просто заткнитесь, вы двое!» вмешалась Кей, и обе девушки быстро замолчали. «Я… я все еще не совсем понимаю, о чем идет речь…» сказала Юзу, ее замешательство только усилилось. «Томи, расскажи им, что ты сделала», — сказала Кей, но, видя, что Томи готовится протестовать дальше, она просто посмотрела на девушку и добавила, — «Нет, ты не будешь защищаться, обвинять кого-то другого или каким-либо образом перекладывать вину на себя. Ты расскажешь этим нашим прекрасным противникам, что ты сделала, и расскажешь прямо сейчас». «Ну… Мисс Алиса всегда говорила, что можно нарушать некоторые правила… и я просто очень хотела, чтобы мы выиграли… а мисс Алиса уже запустила шар… а в правилах сказано, что членам команды запрещено… так что… я просто подумала… то есть… я… наверное… это… возможно, я… я могла зайти в ваш лагерь, когда все были в отъезде… и я могла попытаться… я могла сделать… менее чем успешное вмешательство в один из ваших танков…» «Я все еще не понимаю, как тебе пришла в голову эта дурацкая идея?!» пробормотала Алиса. «Есть нарушение правил, а есть явное жульничество!» Ее прервала Кей, отвесив пощечину по затылку. «Просто заткнись, Алиса. В этой ситуации ты тоже не выглядишь святой». «ТЫ САБОТИРОВАЛА НАШИ ТАНКИ?!» закричала Момо, когда ее начало осенять осознание. «ТАК ТЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЖУЛЬНИЧАЛА?!» «Я работала только над одним… и это был только один соединительный стержень… Я не… Я не думала, что кто-то заметит…» «Спасибо, девочки. Вы сказали и сделали достаточно», — строго сказала Кей. «Вы должны вернуться к вертолету и ждать меня там. Скажите Наоми, чтобы она присматривала за вами двумя, чтобы у вас не возникло никаких других идиотских идей. Я ясно выразилась?» «Д-да, мэм…» Алиса и Томи тихо выскочили из комнаты, оставив Кей наедине со студенческим советом. «Итак», — сказала Кей, как только двери закрылись за девочками, не давая Момо перенаправить свой гнев на нее. «Надеюсь, вы понимаете, что я не имею к этому никакого отношения, и что я приношу глубочайшие извинения за их поведение». Она низко поклонилась, а затем с улыбкой поднялась на ноги. «И все же…» осторожно сказала Юзу, посмотрев на Андзу, которая все еще ничего не сказала после откровения. «Извинения не изменят того факта, что мы проиграли…» «О, какая я неуклюжая», — воскликнула Кей и достала из внутреннего кармана куртки листок бумаги. «Я уже разобралась с этим, и Федерация должна сообщить вам об этом через день или два. Это не победа, если она не произойдет честно и справедливо». Она положила лист бумаги на стол Анзу. Юзу взяла его и просмотрела. «Вы… вы уступили матч нам?» Она подняла глаза от документа в ошеломленном удивлении. «Да. Как я уже сказал, я не собираюсь брать победу, которую не заслужила. Но ты ведь знала об этом, Энджи?». Сначала Андзу не ответила, а только смотрела на Кей, изредка бросая взгляд на Юзу. «Юзу… Могу я взглянуть на это?» — спросила она и приняла документ от подруги, просматривая его. «Ты это серьезно?» «Ну, конечно, дурочка! Когда это я с тобой шутила?». «Одно конкретное воспоминание приходит на ум», — сухо сказала Андзу, но положила лист бумаги на стол и обошла его, протягивая руку в сторону Кей. «Но в любом случае, спасибо тебе, Кей. Ты не представляешь, как много это для нас значит». «Без проблем, Энджи!» ответила Кей и пожала руку Андзу с большим энтузиазмом для человека, который фактически только что признался в жульничестве. «Кстати, а Нисидзуми где-то здесь? У меня так и не было возможности поблагодарить ее за хороший матч. И учитывая все это, это кажется уместным». «Я не знаю, захочет ли Махо…» Юзу начала протестовать, но ее заставил замолчать Андзу, подняв руку. «Госпожа Нисидзуми, к сожалению, сегодня немного занята», — ответила Анзу. «Но я передам ей твои чувства. Уверена, она оценит это». «Спасибо! И мои поздравления, Энджи! Я обязательно буду болеть за тебя в следующем раунде!». «Спасибо, Кей. Ты даже не представляешь, как много это для нас значит». Андзу посмотрела через плечо на Юзу. «Вообще-то, Юзу… когда следующий раунд?» «О… э…» Юзу оглядела несколько листков бумаги, разбросанных по ее столу, в поисках ответа, но Кей пришла ей на помощь. «Это примерно через месяц. Анцио и Мажино проведут свой матч в эти выходные, так что ты встретишься с тем, кто победит». Она еще раз взяла Андзу за руку, пожала ее и обняла Андзу. «В любом случае, мне пора идти. Как ты можешь себе представить, у меня еще остались кое-какие дисциплинарные дела на «Джордже». «Конечно. Увидимся, Кей. Береги себя. «И тебе, Энджи! Увидимся!»       С этими словами Кей покинула кабинет так же стремительно, как и появилась, оставив в комнате на несколько мгновений странную пустую тишину. Как только это мгновение прошло, Андзу повернулась на месте, чтобы посмотреть на своих товарищей, и с незаслуженно уверенной ухмылкой сказала: «Видите? Я же говорила, что решение появится само собой!». ------ «…И наведите здесь порядок, пока я не приказала Мураками превратить вас в швабры!» «Д-да, капитан!»       Оджин ворчала и ухмылялась про себя, продолжая идти по коридорам своего королевства. А говорили, что актерство никогда не было моей сильной стороной… — размышляла она и раскурила свою трубку, идя дальше.       Каждый раз, когда она поворачивала за новый угол, даже самые спокойные и респектабельные девушки мгновенно привлекали к себе внимание, и Оджин это нравилось. Чем больше укоренялась ее репутация в их сознании, тем меньше ей приходилось делать для ее поддержания. Все, что ей нужно было делать, это представлять что-то достаточно близкое к тому, что они считали правдой, а остальное позаботится само собой. «Капитан», — позвала Флинт, когда они столкнулись на перекрестке, и сделала несколько быстрых шагов, чтобы не отстать от Оджин, пока они шли по днищу «Дзуйкаку». «В чем дело, Флинт?» рыкнула Оджин. «У меня есть дела поважнее, чем слушать твои шанти». «Конечно, капитан», — ответил Флинт. «Это Рум. Она напилась и затеяла драку на одной из нижних палуб. Вырубила трех девушек, пока не пришла в себя». «Ну и черт с ней…» пробормотала Оджин и ущипнула себя за переносицу. «Какие-нибудь серьезные повреждения?» «Ничего хуже синяка под глазом и поцарапанной коленки». «Ну, тогда отведите ее на гауптвахту. И оставьте их грога на следующую неделю». «Всех, капитан?» «Конечно, я имею в виду всех! Ты что, оглохла, певучая ты креветка?!» «Конечно, капитан. Если это ваш приказ. Хотя…» Флинт осмотрелась в пустом коридоре и потянул Оджин в альков. «Какого черта ты…» Рука, закрывающая рот, прервала протесты Оджин. «Хотя я должна сказать вам, капитан, я не думаю, что вы должны быть так строги к ним. Я уверена, что уважения экипажа к вам более чем достаточно для поддержания порядка, если вы уловили мою мысль». Флинт улыбнулась, кивнула, отпустила Оджин и повернулась, чтобы идти обратно тем же путем, что и пришла, оставив своего капитана на мгновение ошеломленным и растерянным. «Проклятая мерзавка», — пробормотала она и продолжила свой путь по тускло освещенным владениям. «Добрый вечер, капитан», — сказала Адрианна и кивнула ей, когда она подошла к двери в комнату Катлас. «Конечно. Добрый вечер», — пробормотала Оджин и пренебрежительно кивнула охраннице. «Она все еще здесь?» «Да, капитан».       Она прошла мимо Адрианны и вошла в дверь, попав в полный беспорядок, который был баром, который она и ее ближайшие друзья и офицеры называли своим домом. Катлас, как всегда, стояла за барной стойкой и возилась с многочисленными бутылками на полках. «Добрый вечер, капитан», — безразлично сказала она. «Добрый вечер, Катлас. Как поживает наша гостья?» Она взглянула на один из диванов в углу, где лежала девушка с темно-каштановыми волосами. Она удивилась, что девушка вернулась после своего последнего визита в бар, но несколько дней назад она была там. Тем не менее, Оджин не собиралась отказывать ей, учитывая, что в завершении их последней встречи она смело заявила, что будет рада вернуться, когда захочет. «Все так же, как и в прошлый раз». «Сколько она сегодня выпила?» «Несколько бутылок «Хиросимы», пару рюмок «Хабанеро Клаб», но уже не так много, как в прошлый раз». «Мне нужно ее остановить?» «Не думаю. Похоже, на этот раз она хотя бы осознает, как это на нее влияет. Мураками даже заставила ее сегодня что-то съесть, так что я бы не волновалась». «По крайней мере, это приятно слышать. Тем не менее, интересно, что заставило ее вернуться сюда…» ------       Ледяной дождь бесконечно лил над руинами Ооараи, резал кожу Махо, как бритвой, всякий раз, когда она оказывалась без укрытия. После битвы с Сандерсом она снова оказывалась на городской пустоши, когда засыпала. Она бегала по улицам, пряталась среди руин, и в конце концов ее находили, ловили и убивали. Она потеряла счет тому, сколько раз она повторяла этот кошмар, но это было достаточно часто, чтобы она знала сценарий наизусть, так же, как она знала тыльную сторону ладони или двигатель Тигра.       Она просыпалась в переулке, пробиралась по разрушенным улицам, и рано или поздно черный Тигр настигал ее, ее пылающий двойник убивал ее, и она снова просыпалась в переулке, слабее, чем в прошлый раз. Неважно, что она делала и насколько была осторожна, сон всегда был один и тот же. Даже когда она пряталась, а не убегала, ей удавалось избежать поимки лишь на час или два. В любом случае, рано или поздно ее всегда находили. Не помогло и то, что на нее охотились два существа, а не одно.       Два ее огненных клона, черный и фиолетовый, всегда были на охоте, но все же они были разными. Пурпурный, несущийся по улицам на черном Тигре с ужасающей скоростью и эффективностью, сокрушая все на своем пути, всегда был тем, кто в конце концов находил свою жертву, и всякий раз, когда он это делал, он не проявлял никакой пощады. Он ухмылялся и дразнил ее голосом матери, одним лишь прикосновением поджигая ее кожу и превращая ее сердце в пепел.       Черное было другим. Он пробирался по улицам города со стремительной, но сдержанной скоростью, внимательно и методично осматривая каждое разрушенное здание, за каждым обломком и внутри каждого смятого танка, стоящего на улицах. Несмотря на это, всякий раз, когда Махо была уверена, что вот-вот найдет ее, она всегда двигалась дальше и уходила, что не вязалось с остальной методичной схемой поиска.       Чем чаще повторялся кошмар, тем яснее и четче становились детали сна, поскольку Махо сохранила хотя бы часть воспоминаний о предыдущих воплощениях. И по мере того, как росли ее знания и понимание, а точнее, их отсутствие, она начала различать странный зовущий голос, который эхом разносился по пустым улицам, заглушая даже бесконечный гул Тигра и оглушительный ливень. К этому моменту она была уверена, что это черный двойник зовет ее к чему-то, но ей потребовалось еще несколько повторений, прежде чем она начала понимать, что он говорит. «Махо»       Он звал ее, в точности подражая ее собственному голосу. Оно звало ее, словно играя в какую-то странную игру в прятки. Но Махо не хотела ни играть в эту игру, ни быть найденной. Она знала, как мучительна боль, которую приносит обнаружение, и хотела избежать ее любой ценой.       Она забилась в разрушенный жилой дом и прижала кусок обвалившейся крыши к открытому дверному проему. Теперь все, что она могла делать, — это сидеть там, ослабев до предела, и изо всех сил стараться молчать, даже дрожа от холодного воздуха и промокшей насквозь одежды.       Вдалеке она слышала, как гул двигателя черного «Тигра» и стук его протекторов становились то громче, то снова затихали, когда он выбирал другой путь, а не тот, что вел к ней. Но она знала, что это везение не продлится долго. Рано или поздно он придет сюда, пробив дыру в том, что осталось от здания, и найдет ее. Она знала, что так и будет.       Как по команде, в тот момент, когда Махо почувствовала себя достаточно уверенно, чтобы вздохнуть с облегчением, послышался другой звук. Шипение воды на пламени, ровные, но осторожные шаги и эхо, зовущее ее собственный голос. «Махо?!»       Это был обсидиановый. Он звал ее, но Махо не отвечала. Она знала, что так будет лучше. Вместо этого ее тело напряглось, а сердце заколотилось, хотя она тщетно пыталась сохранять спокойствие и тишину. По ту сторону временного барьера между ней и ее гибелью она слышала, как он медленно прохаживается по улице, переминаясь с ноги на ногу, как маленький ребенок, спрятавшийся за шторами.       Шаги стали громче, и подражатель ее голоса снова позвал ее. Махо сглотнула и затаила дыхание, но было уже поздно. Сквозь трещины и отверстия в барьере пальцы, сотканные из стигийского пламени, обвились вокруг ее единственной оставшейся защиты, и Махо оставалось только смотреть на то, как отверстие увеличивается, барьер раздвигается, и за ним открывается вид на разрушенный город. «Командир?»       Когда барьер окончательно исчез, темная и унылая сцена исчезла, уступив место теплому, но тусклому освещению бара Оджин, Махо со стоном открыла глаза. Кто-то подталкивал ее к пробуждению и звал знакомым голосом. «Командир? Пожалуйста, очнитесь.»