Сказка на всю голову

      Евлампий       Чем ниже солнце клонилось к горизонту, тем больше я волновался. Вчерашний разговор я, конечно же, не забыл, только не понял, что за сделка, которую нельзя разрушить. При чём тут какая-то сделка и отношения? Надо бы узнать об этом…       Предложение встречаться — вещь романтичная, только ничего этакого в голову не приходит. Поэтому собираю с собой чай, бутерброды и еще конфеты беру.       Как, вообще, получилось, что дошло до этого? То, что мне Лёша понравился, это еще в том сне понятно стало, а от того, что я о нем узнал, мой интерес только возрос, но я же точно помню, что хотел просто дружить. Пиво развязало язык походу.       А зачем Лёше я? Я ж самый обычный. Из-за того, что считает меня забавным? Так я не клоун, да и это совсем не то, на что нужно опираться при рассмотрении вопроса про отношения.       Поняв, что без ответов не обойтись, я закинул рюкзак на плечо и пошел в лес, стоило только солнцу зайти.       Лёша в этот раз спрыгнул с дерева мне на плечо симпатичным зверьком, размером с кошку. Шоколадная шерстка и рыжевато-желтое пятно на груди. По одним глазам и догадался. Если не ошибаюсь, это куница, но не точно — я таких никогда не видел.       — Привет, — здороваюсь и головой о мягкий бок глажусь.       Он тоже ластится и обвивает хвостом мою шею, словно воротником.       — Я принес бутеры. А, вообще, не знаю, что любишь и как тебя порадовать, тоже пока не понимаю. Но буду стараться.       Присаживаюсь на пенек и снова глажусь о мягкий бок — уже щекой. Приятно так.       — Мы поговорим сегодня?       Лёша спускается ко мне на колени и сворачивается бубликом, а я снова наглаживаю его всего. Ну мягкий же, руки сами тянутся! Похоже, сам он разговаривать пока не хочет.       — Я не понимаю, что за сделка, которую нельзя расторгнуть, а еще, зачем тебе всё это. Я не тороплю, ответишь в другой раз. Но ты мне нравишься, да. Ты красивый, а сейчас еще и мягкий.       Лёша гладится о мою руку и перекидывается в человека, оставаясь сидеть на моих коленях, на что я улыбаюсь.       — Только поэтому? Но я могу стать любым.       Это я уже по тому грустному мухомору понял.       — Я бы хотел узнать тебя получше. Пока знаю слишком мало. Вот как тебя порадовать, например?       — Не знаю. Днём или ночью?       — Ночью. А днем мы тоже можем видеться?       — Ты же видел меня днём, — он чуть поворачивается и в глаза мне заглядывает. — Забыл?       — Нет. Тебя невозможно забыть. Я имею в виду, ты сам хочешь днём видеться? Тебе же, наверное, отдыхать нужно.       — В лесу не надо. Чем дальше я от Сердца, тем слабее, поэтому в городе сплю, как все люди. Чуть меньше. Мы меняемся на рассвете и закате, так что летом я в лесу реже, чем зимой. Можно, наверное, да, но… но в городе я другой.       — Какой?.. — уточняю я. Как это, вообще, у него происходит, я не понимаю. — Есть вероятность, что тут ты хочешь со мной общаться, а там — нет?       Лёша задумывается, а потом отвечает:       — Нет. Думаю, нет. Тут на меня сильно лес влияет, но желания сохраняются, просто… тут они более концентрированные.       Всё равно это плохо понятно. Ещё и отвечает так… Остальное, мол, пойми сам.       — Так, ладно. А что насчет сделки?       — Я не человек — мы чтим законы и заветы. Играть — да, сколько хочешь, а то, что ты предложил — это не отменить потом, — Лёша проводит носом по моей шее, отчего тихо выдыхаю и прикрываю глаза. — Мне нравится, как ты начинаешь пахнуть.       Его дыхание слегка щекочет шею, и я осторожно приобнимаю ласковое чудо.       — У меня меняется запах?..       — Конечно — с города ж уехал. А вчера от тебя пивом разило, — он ведет носом по шее, проходится под подбородком и перебирается на другую сторону. Вот что он делает?! У меня ж мозги уплывают!       — Так, получается, для вас отношения — это как венчание?       — Мы не венчаемся. Церковь нас не признает.       — Я просто пытаюсь понять, как это у вас. То есть, если ты согласишься — это навсегда? А еще какие-то правила есть?..       Вот вроде и не делает ничего такого, а у меня уже мозг разжижается. Хочется прижать к себе ближе и целовать-целовать…       — Живёшь, общаешься, играешь. Находишь Пару, приводишь к Сердцу. Если примет, то ты привязан. Люди называют это Проклятьем. Или Даром, кто как. Лес потом разрастается — силы у него больше.       Он льнет ко мне, и я обнимаю его крепче, поглаживая по спине, мысли разбежались по черепушке, но я еще пытаюсь ухватить хоть одну.       — А ты бы хотел?.. Быть со мной?.. Ты говорил, что я забавный, но этого же точно недостаточно.       — Всегда? Не знаю. Сейчас да.       Лёша касается своими губами моих, и я, испытывая неописуемый восторг, прикрываю глаза, целуя его. Сейчас я тоже хочу, а насчет «всегда» подумаю в более адекватном состоянии, а не когда так ведет. Лёша зависает, словно растерявшись, но потом начинает отвечать — очень неумело. Я никуда не тороплюсь, не спеша лаская его язык своим. Никогда не думал, что буду учить кого-то целоваться…       С осторожностью, словно неуверенно, он обнимает меня за шею и запускает руки в мои волосы. Возбуждение возрастает, да так стремительно, будто у меня вообще никогда интима не было. Я не собираюсь ничего такого Лёше предлагать, но у меня аж пальцы покалывает. Мне вскружил голову один прекрасный Леший, и я без боя ему сдался.       Такой кайф целовать его, внутри все искрит и переливается от удовольствия. Никогда б не подумал, что для меня счастье — целовать Лёшу, сидя на пеньке в лесу.       — Ты запах желанием, — чуть удивленно говорит он, от губ моих отрываясь.       — Это ты и наш поцелуй… — объясняю и, глубоко вдохнув, выдыхаю, пытаясь чуть успокоить ошизевший от происходящего организм.       — Так нравится?..       — Ты нравишься, поцелуй… Все-все нравится. А тебе, нет?       — Вкусно. И ты, и желание. — Лёшина рука, соскользнув с шеи, движется вниз, по моей груди и дальше, спускаясь к ширинке, на что я шумно выдыхаю.       — Что ты делаешь?       Нет, я понимаю, но… Он же только целоваться научился, куда спешит-то?!       — Мне интересно. Я видел, как это делают люди, и сестра рассказывала, но у самого желания не было. У животных проще, они для потомства, люди — просто так. Лесана говорит — приятно. Ни разу никого так не трогал.       Он убирает руку с ширинки, а мне хочется умолять его вернуть её обратно, но не делаю этого, а Лёша уже снова меня обнимает.       — У меня… Скажем так, не было полноценного секса, но ласки, они приятны, да. Если разрешишь когда-нибудь, я тебе покажу.       — Полноценного? Бывает наполовину ценный?       Подвисаю чуток от вопроса, мозги совсем отказали, но отвечаю:       — Ласки у меня были, руками и ртом, а проникновения нет… Так понятнее? Я что-то тупить начал.       — Я бы не хотел чувствовать себя частично ценным, — говорит задумчиво и снова ведет пальцем по шее и вниз, к ключице, насколько позволяет вырез кофты.       — Я… Я… — все слова разом пропали. Как объяснить-то ему?! — Я не знаю. Я никогда так далеко не заходил и не хотел.       — Не хотел?       — Мне хватало остального. Удовольствие же можно получить и без этого.       — Это потому что не нашел Пару?       — Ну… Мы встречались. Он хотел, а я нет, потому и разошлись в итоге.       — Для вас «встречаться» значит что-то другое, да? Помню, ещё в училище, ребята тоже постоянно об том говорили. Я не мог спросить — глупо бы выглядело, люди же об этом знают. Но я читал книги. Там все серьезно, почти как у нас.       — К книжках, как и в кино, чаще всего все слишком прекрасно, в жизни не всегда так. Обычно люди встречаются, когда возникает симпатия, но бывает и вообще без нее. Это от каждой конкретной пары зависит. Бывают отношения больше, чем на двоих, а бывают и вовсе свободные. Для меня это свидания, время вместе, поцелуи…       — Значит, то, что предлагал мне — это не серьезно? И не значит, что есть симпатия? Люди такие странные, — он выписывает пальцем на моей груди какие-то узоры.       — Серьёзно и симпатия есть. Даже больше. Будь оно иначе, я б не стал.       — Но до этого-то стал, а пары так и не создал, — мягко укоряет он меня.       Вздыхаю, он прав.       — Я просто хотел тепла.       — Понимаю… Мне тоже часто не хватает, — он снова прижимается ко мне и целует, а я, конечно же, отвечаю, но думаю — смогу ли с ним перешагнуть через свой пунктик? И что вообще может получиться у Лешего с человеком? А хотелось бы, и очень. Чтобы у нас всё получилось.       Мои руки скользят по узкой спине, обхватывают поясницу и тянут ближе, плотнее ко мне. Хочется пойти дальше… И это странно, ведь раньше я таким скорым не был.       Лёша отстраняется, привстает и, перекинув ногу, усаживается на меня поудобнее. И снова целует, теперь он ко мне близко-близко, и от этого голова кругом. Его руки забираются под кофту, гладят, зажигая удовольствием, но… через мгновение он подается назад, чутко прислушиваясь. Никогда не думал, что в лесу так часто что-то случается.       — Да чтоб их… сцепятся же! — он перекидывается в сычика и улетает. Ну Облом Обломыч!       А мне что? Ждать или домой?       Посидев еще чутка и угомонив раздухарившийся организм, поднимаюсь и иду назад. Если что, он знает, где меня найти, а мне не нравится сидеть одному в темном лесу, вот с Лёшей — да, с ним другое дело.

***

      Лёша       Пикирую вниз, взметывая вверх ворох листьев, и тут же перевоплощаюсь, принимая истинный облик. Кикиана на кочке, вся настороже, руки в боки, и зло пялит на Анчутку, что скалится, пуская с длинных клыков ядовитые слюни. Те стекают на землю, обжигая траву, из-за чего во мне поднимается волна гнева.       — Чего забыл на нашей земле? — шиплю, вышагивая вперед. Кикиана вскрикивает от неожиданности, но поняв, что прибыла подмога, мигом успокаивается, более того, преображается, сменив тину на волосы. Кабы не ситуация, высказал бы насчет ее неугомонности, но сейчас не до наших с ней тёрок.       — Мимо проходил, — хрипит Анчутка и ухмыляется, сволочь. Знает, зараза, что нельзя ему сюда.       — Так и вали, куда шел. В обход за три версты!       — А мне тут понравилось. Останусь, наверное.       — Он, бесстудный, бражника загулявшего пытался у меня притопить! — жалуется Кикиана, тыча пальцем с длинным, серым когтем в сторону. Глянув, обнаруживаю у бережка крупного, бородатого мужика в отключке. Поняв, что человек жив, перевожу взгляд на глумливо щерящегося Анчутку. А у того тоже, вон, все рога в тине. И как это я раньше не услышал?       — Да ты б и не заметила, тут и без того подванивает, — хмыкает эта сволочь, на что Кикиана обиженно ахает и запускает в супостата ком жухлой, вонючей травы, но тот, не долетев, осыпается пылью.       — У тебя десять секунд, чтоб убраться подобру-поздорову, — говорю, делая ещё шаг к нему. Он старше, и много, но здесь, на моей земле, я сильнее. Вот ежели б в деревне сошлись нос к носу — там да, там и полшанса бы не было. — Ты знаешь, что будет в ином случае.       Чувствую, как крупная, хищная живность собирается со всего леса, подбираясь к болоту, почуяв неладное. Мысленно торможу их, не разрешая выходить. Незачем их опасности подвергать.       — Не-а. Останусь и буду жить прям тут, — рычит Анчутка и щёлкает хвостом, ровно бичом, грозя Кикиане.       Это прямой вызов, что понимаем все мы. Больше и говорить не о чем. Подняв руки, призываю вихрь и завеваю в мелкое торнадо сухостой, закручивая его кнутовищем. Взмах, и все это стегает Анчутку, что пригибается, защищаясь.       Кикиана радостно вскрикивает, по дурости решив, что этим все и кончится, но Анчутка с силой бьёт копытом, сотрясая земную твердь. Не удержав равновесия на заплясавшей под ногами лесной подпушке, падаю, выпустив контроль над ветром. Анчутка, не упуская удачи, тотчас кидается, придавливая меня к земле.       — Не смей указывать мне, мальчишка! Я хожу, куда хочу, и ты мне не указ, — рычит, обдавая зловонием, а я толкаю его, вложив в это максимум силы. Анчутка было поддается, но в миг, когда он уж почти слетел, меня вдруг прошивает острая режущая боль. Не понимая, как это возможно, ведь лапы у черта заняты, опускаю взгляд вниз, и… Вижу, как острие гибкого сильного хвоста пробивает мою кору, проходя с легкостью, будто та не жесткая и крепкая, а нежнее и тоньше весеннего листика.       Где-то, будто вдалеке, звенит отчаянный крик Кикианы, а по мне расползается янтарная полупрозрачная кровь.       Хочу сказать, чтоб уходила, но сил хватает на неразборчивый сип, руки, ослабев, опадают на землю, сразу утопая в высокой, мягкой траве.       — Что, уже не такой сильный? — галится бес, воздвигаясь надо мной, и с чавканьем вытягивает из раны хвост. Слышу всплеск и вой ветра, и вдруг — громкий, человечий окрик:       — Сука!       Он тут? Зачем?..       — Нет… — выдыхаю и сжимаю траву. Воздух будто густеет, а звуки стихают. Я перестаю ощущать лес, зато чую энергию, что, пробегаясь по травинкам, струится-вливается мне в пальцы. Плохо соображаю, но собираю всё до капли, пуская в новый приказ.       И вновь земля начинает дрожать, но не просто: из недр вырываются колючие лозы и устремляются к разом посмурневшему Анчутке. Сжимают беса, пуская тёмную кровь, и, готов поклясться, порвали б в клочья, кабы не очередной вскрик Кикианы и поток затхлой воды, что обрушивается на меня.       Этого хватает, чтобы во мне проснулась крупица сознания.       — Хватит, — шепчу, веля лозам прекратить. — Уберите его отсюда.       Очередной болезненный рык, и меня накрывает тьма.

***

      Евлампий       — Лешик! — из болота выпрыгивает нагая девица с зелёными волосами, что лишь частично прикрывают грудь, и кидается к Лёше, к которому бегу и я.       Подле раненого оказываемся одновременно, и хоть мое чудо снова сменило ипостась, я все равно его чувствую. А вот с девицей начинаются метаморфозы: волосы превращаются в тину, меж пальцев появляются перепонки, а на шее — жабры.       Лёша без сознания: весь бок обильно пропитался янтарной влагой, сочащейся из пролома в коре.       — Эй, хорош глотку драть! — обращаюсь к горестно завывающей. — Как ему помочь? Знаешь?       Я даже не понимаю, помогут здесь чем мои познания в оказании первой помощи или нет.       — А ты кто таков?! — горластая затыкается и смотрит на меня возмущённо.       — Друг, — ну или типа того. Не рассказывать же ей всю историю, тем более сейчас.       — Людишки! — презрительно морщится попахивающая болотом аборигенка.       — Да иди ты в манду! Ему помощь нужна, а ты рожи корчишь.       Бля… Че делать-то? Тут подорожником не обойдешься.       — Уж знамо что с суженым-то! К Сердцу его надоть…       — Чего? Вы что, многобрачием пробавляетесь? Где это Сердце? Куда нес… — пока говорю, прислушиваюсь к себе, и чую, меня прям тянет к той цветочной поляне. Далеко, но постараюсь побыстрее. — Всё, не надо, понял.       Аккуратно поднимаю Лёшу на руки, подхватывая под мышки и коленки.       — Пусти ево! — психованная визжит и цапает меня мокрющими холоднючими руками, аж сквозь одежду пробирает.       — Эй, отвянь! А то хваталки-то пообрываю! Если из-за тебя он загнется — вернусь и высушу эту трясину на хуй. Самолично. Голыми руками.       — Живец он, не мертвяк… Лес-от не счах, — разом стухает нелюдь, кивая на деревья, и, обернувшись к болоту, прикусывает губу, думая. Явно мозгует чего-то. — Токмо не мешкай, бесперечь беги, неочёсливый! Я Лесану кликну, она пособит!       — Отлично, — рявкаю и, выпутавшись из цепкой хватки, мчу с Лёшей к заветной полянке. В древесной своей ипостаси он весит побольше, чем человек: спина уж ноет, руки отваливаются, а я и полпути не одолел.       Навстречу вывертывает лосиное семейство из пяти особей. Вожак — самый крупный —опасливо на меня косится, но подходит ближе и фыркает.       — Здравствуйте, поможете?       Бля, я как Иванушка-дурачок из сказки. Они, вообще, меня понимают?!       Лось склоняет голову и слегка Лёшу рогом-лопатиной бодает — похоже да. А как я его положу-то? С ним вместе залезть не вариант: взгромоздиться на эту ходячую коломенскую версту, да держа на непослушных руках раненого — просто нереально. А если перекинуть Лёшу через лосиный хребет — это ж боль адская, у него рана прям на боку.       Видно, заметив мою заминку, лось подгибает ноги и опускается. Здорово, то что надо.       — Заранее извините, если будет тяжело, — только переношу ногу через широкую спину и кое-как устраиваюсь, как мой транспорт оживает. Не знаю, какой вес эти исполины на себе таскать могут, но сохатый как-то вмиг поднялся, причем аккуратненько, чтоб мы с него не дропнулись.       Лесной великан сразу и без понуканий берет верный курс. Его сродники ступают рядом, и хотя мы движемся отнюдь не вскачь, просто идем, это все равно быстрее, чем на моих двоих. Наверное, рогачу всё-таки тяжко нас двоих тащить.       Запашок, конечно, нос режет, навевая мысли о скотном дворе, дикая животинка всё-таки, но я и не думаю возмущаться — помогают и большое им за это спасибо. Дышу ртом и в лицо Лёши вглядываюсь — он всё ещё в отключке. И хоть кикимора, или кто она, вроде заверила, что нормально с ним все, душа всё одно не на месте.       Когда мы наконец добираемся до поляны, сохатый снова ложится, а я шустро слезаю на землю. Ничего ждать-выжидать лоси не стали, моментально отступив к опушке и растворившись в чаще, я только и успел, что крикнуть вслед: «Спасибо».       Я, конечно, ничегошеньки не понимаю что дальше, смотрю на поляну с цветами как баран на новые ворота и туплю. В итоге, так ни к чему и не придя, кладу Лёшу на травку. И тут же дивлюсь: со всех сторон к нему начинают клониться-сползаться цветы, словно живые, и вот уже вместо обморочного Лешего одно пестрое разноцветье. Не пойму — это больше красиво или жутко? Цветы же, но их сотни и они словно собрались Лёшу у меня забрать. Живой полог полностью укрыл лесного хозяина, сотворив подобие топиарной садовой фигурки. А я жду, стою. Сердцу же явно виднее что делать.       Спустя минут десять послышался звучный зевок, что вызывает облегченную улыбку. Лёша садится, и цветики дождем с него осыпаются. Он потирает глаза, а, увидев меня, меняет облик на человеческий.       — Зелененьким и с корой ты мне тоже понравился, — сообщаю ему. — Как ты?       — Льстец, я явно далёк от идеала людской красоты, — Лёша снова зевает и добавляет: — Спать хочу. Откуда ты взялся?       — Здесь? Так мы с тобой на лосях приехали, — подаю ему руку, помогая подняться. — Бок не болит? Покажи-ка.       — Нет. Там, у болота, — он задирает кофту, демонстрируя гладкое тело и неповрежденные ребра — мать моя, и царапины не осталось! Я провожу по коже пальцами, не веря глазам.       — Хочешь, ко мне пойдем? Там и поспишь…       — Дом злиться будет, я ему не нравлюсь… Зачем старика нервировать? Лесан! — повысив голос, зовет сестру Лёша. — Лесан, я ж знаю, ты подсматриваешь! Подменишь меня?       Деревья шуршат листвой, и Лёша переводит взгляд на меня.       — Я могу тут поспать, могу на квартире — там частичка Сердца. Хочешь со мной?       — Хочу, — и тут же киваю, потому что, даже видя его и слыша вполне бодрый голос, все равно не могу поверить, что самое страшное позади.       — Ты так и не ответил, как у болота оказался.       — Почувствовал, что что-то странное происходит. Не знал, стоит ли идти, но потом ветер поднялся, земля содрогнулась, и все, уже особо не думал. У меня, когда за тебя переживаю, вообще крыша съезжает.       — Нам повезло, что он тебя не заметил, — Лёша обнимает меня и шепчет: — Закрой глаза.       Что я и делаю. Кто же с Лешим спорить-то будет? Особенно таким головокружительным.       Меня окутывает тепло и становится щекотно, а следом звуки леса пропадают, и Лёша говорит:       — Всё, открывай.       Мы уже в спальне, заставленной запечатанными коробками, на полу мягкий ковер, на котором я прямо в уличной обуви. Оглядываюсь. По стенам и на подоконнике куча сочной живописной зелени, все вьётся, тянется ввысь и в стороны, радуясь жизни. Ну и обычная кровать-полуторка. Перевожу взгляд на Лёшу. Здесь его глаза стали обычными — пусть и ярко-зелеными, но не светящимися фонариками, как в лесу. Он улыбается, и я ему тоже, а потом наклоняюсь и, разувшись, подхватываю кроссовки в руки.       — Я сейчас, — говорю и несу их в коридор, к двери. Тут тоже штабелями коробки наставлены.       А когда мою руки в ванной, приходит Лёша. Совсем голый. Я аж воздухом давлюсь.       — Очень… красиво, — сообщаю сдавленно и бочком на выход, пытаясь внаглую не глазеть.       — В квартире? Тут же срач, где красиво-то увидел? — удивляется Лёша и воду настраивает, чтобы ванну набрать.       — Я про тебя… — отвечаю уже в дверях и вываливаюсь в коридор.       Лёша посмотрел на меня, потом себя в зеркало оглядел, но, походу, так и не понял, пожал плечами и полез мыться. А меня теперь эта картинка преследовать будет… Интересно, а как Дух дома отнесется к тому, что я буду дрочить?.. Или мне ныкаться где, или вовсе на улицу ходить?       Прикрываю дверь и возвращаюсь в спальню, где достаю из рюкзака бутеры и термос с чаем. Стою себе, в окошко смотрю, перекусываю, и тут Леша возвращается, все такой же голый. Вручает мне полотенце, что достал из шкафа и, зевнув, забирается в кровать.       — А мне потом к тебе можно? — уточняю я.       — Ты спать не хочешь разве? Если нет, займи себя чем-нибудь… — снова зевает Лёша. — Если да, то да…       Киваю, но у него уже глаза закрылись, и иду в душ. Что-то я не уверен, что смогу рядом с ним спать, но попробую.       Ополоснувшись, надеваю трусы и возвращаюсь в спальню, где Леша уже спит. Тихонько забираюсь к нему под бок, закрываю глаза и обнимаю. А теперь нужно как-то забыть, что он голый…       Но, к удивлению, мучиться не пришлось — засыпаю я на раз-два.