Сказка на всю голову

      Лёша       Моргаю, пытаясь привыкнуть к темноте. В городе ночное зрение хоть и лучше людского, но слишком уж отличается от того, к чему я привык.       Уж и не помню, когда последний раз уходил из леса ночью. Кажется, совсем в детстве? Когда мама с папой были ещё живы, и меня водили на экскурсии к людям. Ну да, точно, после того, как мы с Лесан вступили в наследие, разделив обязанности, я мог выбираться только после рассвета, и успел позабыть, как это, когда впотьмах не видишь и травинки.       А ещё странно спать с кем-то. Он жмется сзади, накрыв мою грудь рукой и это так… необычно. Но приятно. Почти как в лисьем клубке, только места больше и шерстью не воняет. И дыхание не как у зверя, более мягкое, спокойное. Сам не понимая зачем, но подстраиваюсь под его выдохи, пытаясь дышать в унисон.       Знаю, что люди спят дольше, но не могу вспомнить сколько. Пять часов? Восемь? Десять? Да не, не может быть, не могут же они больше трети суток дрыхнуть? Поди, не животные, у них вон постоянно какая-то деятельность. Если бы не удаленность от леса, я бы вообще не спал, но тут сил слишком мало, приходится восполнять.       Аккуратно поднимаю его руку и, выскользнув из объятий, тихо ступаю на ковер. Я не знаю, насколько крепко спит мой человек, но раз я вызвал сестру раньше срока, значит, надо доделать ее работу, а то нехорошо это, неправильно.       Зайдя на кухню, понимаю, что прав в своих догадках: она бросила все, рванув ко мне, только плиту и выключила. На ней высится неприкрытый бак, а в нем — недоваренный малиновый джем. Подставив табуретку, залезаю на нее и достаю с верхней полки потрёпанную старую книгу: рецепты, что ещё бабушкой писаны. Мелкий, аккуратный почерк на пожелтевших от старости страницах рассказывает, как доварить всю эту бадягу. Не теряя времени, надеваю фартук и приступаю к работе.

***

      Тихий шум из комнаты застает в тот момент, когда я разливаю джем по простерилизованным банкам. В бабушкиной книге сказано, что для него и варенья тару кипятить не надо, но, мне кажется, сестра все равно это делает, вот и я решил перестраховаться. Слышу скрип кровати, тяжелые шаги… как вообще можно так громко всегда топать? А за ними и голос:       — Доброе утро. Ох… — последнее он выдыхает, кажется, ошеломленно, и я оборачиваюсь, пытаясь понять, что вызвало такую реакцию.       Он стоит в проходе, восторженно на меня глазея, а я — уж в который раз — чуть подвисаю из-за цвета его глаз. Я знаю, у людей, в отличие от нас, цвет мало значит, так, игра пигмента, а может, отголосок бесовых предков, никто не в курсе, но, сколько б я ни жил среди людей, никак не могу к этому привыкнуть. Так вот у моего человека они по цвету ровно лещина, что вымахала на опушке — у деда моего такие же были, после посмертия. Я так к тому привык, что всегда теряюсь, глядя своему человеку в глаза — никак не получается их как-то отделить.       — Что-то не так? — спрашиваю на всякий случай и, вылив в банку остатки джема, оттаскиваю бак к раковине.       — Ты очень красивый и… обычно люди не ходят голыми. У меня мысли все вниз уплывают от этого просто.       — Во-первых, я не голый, а в фартуке, — отмечаю очевидный факт и, взяв вилку, иду вылавливать из кастрюли кипяченые крышки. — Во-вторых, я в курсе, что в обществе необходимо придерживаться норм. Что перед посторонними необходимо носить одежду, соответствующую обстоятельствам и месту, но не дома же в компании близких! Тут нет никого чужого.       — Ну да, как же я не заметил эту маленькую деталь твоего гардероба, — он улыбается, кивая на большой в принципе фартук, и в глаза мои заглядывает, будто тайну какую увидеть хочет. — Я стал близким?       — Думаешь, я всем раскрываю свои секреты? — вскидываю брови и отворачиваюсь, с намерением закрутить-таки заготовки.       — Навряд ли, тогда они бы не были секретами, да и небезопасно это для тебя. Я сейчас.       Вообще да, небезопасно. И дед мне за то по ушам стучал, но что поделать, если я так чувствую? Я и своими-то словами не могу объяснить, с чего так доверился тому, от кого учили подвоха ждать. Однако сила, что живёт внутри меня, тянется к нему почти с самого начала нашего знакомства. Сейчас это всё приглушено, не так навязчиво, как в лесу, но все равно чую отголоски притяжения.       Он уходит в ванную, а я продолжаю мучиться с крышками. Сестра обычно закрывает мягонькими, прозрачными, которые не надо закручивать, но я почему-то не нашел для них банки, вот и приходится с жестяными заморачиваться. Тот, кто их придумал, конечно, гений, но вот тот, кто делал конкретно эту закрывашку, надеюсь, минимум обыкался — ибо руки у него хуже, чем у шишиги!       — Помочь? — отвлекают меня от очередной провальной попытки укупорить одну и ту же банку третьей по счету крышкой.       — А умеешь?       — Когда-то помогал маман с этим. Надеюсь, не разучился.       — Спаситель! — вскрикиваю и, развернувшись, сую ему в руку закрывашку или по-правильному — закатывающую машинку. — Классные, кстати, трусы!       Я сразу обратил внимание, что они у него с ёлочками, только сказать не успел — он в ванную сбежал. И чего к моему фартуку пристал? Какая разница, трусы или фартук, все равно ж одежда!       — Спасибо… — он удивленно себя оглядывает, будто впервые их видит, и садится, притягивая к себе ту банку, с которой я так намучился. Достала! Кручу-кручу, вроде закрыта, переворачиваю, а она снова подтекает, зараза!       — А зачем вам столько варенья?       — Не варенье, а джем, — поясняю и, подойдя к баку, запускаю туда ложку, собирая остатки со стенок. — Варенье на той неделе закрыли, его поменьше получилось. На, пробуй! — и сую ему эту вкусноту, которую он тут же и облизывает, пробуя.       — Вкусно. Так зачем вам столько джема?       — Так продаем. Надо же чем-то квартиру оплачивать, — машу рукой в стену, будто он ее до этого не видел, и, вернувшись к баку, заныриваю в него уже пальцем, чтобы сразу же облизать.       — Лёш… А сколько тебе лет?       Оборачиваюсь, замечая, что он уже управился с первой и, подтянув к себе остальные, довершает процесс консервации.       — А что? — спрашиваю подозрительно. — Ну да, я ещё молодым считаюсь, но ты, вообще, много видел старых лесов? Нет у нас таких…       Я и не знаю ни одного старше двухсот — как леших чтить перестали, так и не доживаем мы до преклонного возраста.       — Лёша, это обычный человеческий вопрос. Я ничего не понимаю в возрасте лесов, я просто пытаюсь понять, можно ли мне тебя хотеть или нет.       — Я уже вошёл в возраст жердняка, не боись, не молодняк, — отвечаю чуть обиженно, но, заметив непонимание во взгляде, добавляю: — Двадцать пять мне, если вашими годами считать.       — Хорошо… А вы живете, пока жив лес? Вам, вообще, можно с людьми пару создавать? А после смерти человека, ты сможешь себе еще кого-нибудь найти?       — Да, мы живём, пока жив лес. Раньше века по три и больше, а теперь и до полутора редко кто дотягивает. С людьми можно, но они ими после этого быть перестают. Хочешь, джема на хлебушек намажу?       — Хочу. С маслом?       Улыбаюсь на это и лезу в холодильник. Пока делаю сладкие бутерброды, он заканчивает с банками, и мы вместе их перетаскиваем к батарее, накрывая старым тулупом. Я не помню, укутывает ли Лесана джем, или только компоты, но лучше перебдеть.       Стоит разогнуться, как ласковые руки обхватывают меня за талию и утягивают на теплые удобные колени, где я с удовольствием и умащиваюсь.       — Ты спрашивай, если что не знаешь. Для меня это норма, я не совсем понимаю, что для тебя привычно, а что нет. Помню, когда впервые, без родителей, в город попал, мне все чудным казалось, а люди так вообще, как существа из другого мира. Хотя так оно по сути и есть.       — Да ни хрена мне не понятно, если честно. Если не человеком, то кем? И сможешь ли ты потом себе вторую Пару найти? А кто еще есть? Кикимора, или кто там эта цаца с зелеными патлами. Цеплючая и противная… И у тебя что, есть суженая?       Фыркаю на это возмущенно и по носу его щелкаю. Зачем слушать всех подряд?!       — Кикиана наплела, да? Не суженая она мне и никогда не будет, устал с ней это выяснять! Ну да, Лешие с Кикиморами часто пары создают, но не потому, что так заведено, а потому что выбор невелик с кем каждый день общаться можно. В чащобе, знаешь ли, не так легко себе Пару сыскать! Не с белками же в самом деле! Хотя, слыхал, и до такого некоторые от одиночества доходят… кажется, мой троюродный дядька с волчицей жил, но это не точно, может, и наговаривали на него, из зависти. У него лес большой был, сильный.       — Не надо со зверями… — просит и руку на коленку мою кладет, поглаживая. Приятно. — Ты намеренно отвечаешь выборочно или оно само так получается?       — Машинально. Бесит она меня своими загонами! Я ей говорю, мол, давай Водяному, что за горкой, тебя сосватаю. Весточку от тебя передам, а там, глядишь, и срастётся чего, сделаем к тебе ручеек, так нет, уперлась! Мое, говорит, болото, не хочу делить! Да кому ее лужа нужна, а?!       — Не отдам тебя ей, — и на плече поцелуй оставляет, а я не могу, я все, я завелся! Ладно мне мозги полощет, лягушка дряблая, так и другим теперь!       — Да не пойду я к ней! Не по нраву она мне! Чего с ней делать-то? В тине сидеть, киснуть?!       — А со мной что?       — А с тобой интересно. К тебе вся моя суть тянется, — оборачиваюсь и, в глаза его заглянув, пытаюсь искорки разглядеть. Тут далеко слишком, но если присмотреться, все равно видно. — Ты и Дар мой легко принял, а это не каждому дано. А тут эвон как влет вошло, будто к одному тебе и тянулось, будто для него и создан.       — Идеальная штука, найти тебя помогает, даже когда ты мухоморышем на меня обижаешься. Знаешь, это был самый грустный гриб, который я когда-либо видел.       — Я был не грустный, а злой! — Бурчу на него и в бок пихаю. Нечего тут! — И кабы я того не схотел, ни в жисть ты б меня не увидел и не сыскал.       — А ты хоти всегда, потому что в любом случае я буду тебя искать, даже если кругами водить станешь, нарочно путая.       — Посмотрим на твое поведение, — прищуриваюсь, а потом, плюнув на все, просто прижимаюсь к его груди, на плечо голову укладывая. — Что ты там ещё хотел вызнать? Кто ещё в лесу есть или вообще?       — Давай с леса начнём, — отвечает и, не переставая меня обнимать, гладить начинает. Да так приятно, ммм… будь мы в лесу, давно б в ласку перекинулся, чтобы по всему телу прошёлся.       — Сестру мою ты знаешь, Кикиану тоже. На лугу Полевой раньше жил, да помер годков пять тому. В ручье Шишиги часто заводятся, к силе леса всякая мелочь тянется, но я гоню их, нечего у меня общагу устраивать. Шиш иной раз заходит, правда, последние годы совсем редким гостюшкой стал. Полудница, как Полевого не стало, к Берегиням ушла, что на Большой реке за трассой обитают, да и все вроде. А, с Кикианой на болоте Игоши живут, но они глупые, что голопузы малые, с ними не интересно, ну и Водяной со своей братией, но про него я уже говорил.       — Чувствую, пора мне в интернете об том что-нибудь почитать… А то я и слов-то таких не слышал.       — Это потому что сказания предков знать надо! — укоризненно говорю я. — Раньше люди к нам ближе были, чтили, а сейчас что? Знаться не хотят, игнорируют. Как носы свои! Они ж у них перед глазами всегда, но продолжают себя убеждать, что их не видят! А в итоге? Лесов вековых и не осталось почти, реки пересыхают, а те, что люди создают, мертвые, в них и жить-то не хочется, и силы в них нет. А дома? Ты вот много встречал домов с домовыми?       — Один. Я исправлюсь и все про всех узнаю, не серчай, — наклоняется, помечая мои плечи россыпью поцелуев, от которых по коже мураши разбегаются.       — А раньше, почитай, в каждом жили. Помогали, сторожили, деток укачивали, от зла берегли. Теперь гонят их метлами, священников кличут, будто это чем-то, кроме обиды, помочь может.       — Не понимаю, если они такие хорошие, почему о них забыли тогда? Это же надо детям рассказывать, внукам там.       — Вот ты и скажи, почему нас игнорируют все, — вздыхаю и руками его обвиваю, к спине запуская. — Не хорошие они. Все мы. Разные. И свое охраняем, кто как может. Люди тоже не одинаковые все, так чего ж вы нас под одну гребёнку-то?       — А ты меня сейчас тогда чего с другими равняешь? Я вижу, что вы разные. Домовой, вот, у меня строгий, выспаться после пьянки не дает, а Кикимора твоя противная, и я ей угрожал, если что, и, наверное, не стоит мне к ней снова ходить. А ты мне нравишься… — говорит и поцелуй на моей щеке оставляет, но я голову поворачиваю и, пока он не отстранился, губы его ловлю, в поцелуй утягивая, а то последний уж больно не вовремя прервали.       Я и подумать не мог, что мне, оказывается, так целоваться понравится. Сначала странно было, влажно и дико. Я даже опешил по первости, когда он мне в рот язык свой пихнул! Хорошо, не откусил от неожиданности. Но, поборов свои порывы, решил попробовать подыграть, и оно вдруг ка-а-ак зашло! Только будто не хватало чего, хотелось ближе, больше, контакта, что ли, мало, я тогда так и не успел до конца понять. Но все равно приятно, хорошо, и внизу жарко, будто в предвкушении все нутро сладко сжимается.       Его руки разгулялись, летают по мне, то прижимая, то поглаживая. Спина, бока, ноги, кажется, его руки везде, и я жмусь сильнее, желая ещё и ещё. Не понимаю, что конкретно мне хочется, но решаюсь и начинаю за ним повторять, его тело изучая, теплую кожу поглаживая. Он мягкий, приятный, не такой как, скажем, заяц или куница, но все равно, его хочется трогать больше, всего его загладить хочется!       Тут он вдруг от губ моих отрывается, но не успеваю выказать свое негодование, как он касается моей шеи и начинает ту расцеловывать. К приятностям мураши прибавляются, и тело мое, без моего на то согласия, дрожать начинает. Больше хочу!       Резко отстранившись, меняю позу и ногу одну через его ляжки перекидываю, чтобы лицом к лицу сидеть, вжиматься тесно и всей грудью его ощущать. Но дурацкий фартук мешает. Не раздумывая, завожу руку назад и, дёрнув поясок, развязываю, тут же стягиваю через голову и в сторону откидываю.       Замечаю, как ореховые глаза туманной дымкой подернулись, а в воздухе запахло концентрированным желанием, да так терпко, что даже без Силы услышал. Мою шею снова зацеловали-занежили, а следом поцелуи спустились ниже, и ещё, и… вот в плен губ угодил мой сосок, значение коего на своем теле я до того никак уразуметь не мог. Я ж не девочка и молочных желез не имею, а тут, тут… от неожиданности и того, как на это нижняя часть моего тела отреагировала, вскрикиваю и дёргаюсь, смещая бедра. И четко, идеально, совпадаю пахом с его. Вжимаюсь изо всей силы…       — О-о-о… — простанываю ошеломленно и спину его пальцами стискиваю, пытаясь звездный взрыв перед глазами угомонить. Это так хорошо, так правильно, так остро, будто наконец нашел то, к чему стремился все это время, слепо тычась мордочкой, да все не туда. Ну или, судя по всему, не тем я тыкался, ох не тем!       Но до конца испить удовольствие мне не дают: простонав что-то невразумительное, мой человек подхватывает меня под руки и, подняв, закидывает на стол, усаживая.       — Зачем ты…— пытаюсь возмутиться я, но меня не слушают, он сразу наклоняется и… и…       Теплый влажный язык на моем члене взрывает все органы чувств, переворачивая и возвращая на место, делая в миллион раз сильнее. Его руки прожигают бедра, придерживая, а рот… Святая прародительница! Его рот опускается на мой член, губы сжимают его так плотно, что кричать готов, а язык… как может обычный язык доставить столько удовольствия?!       Откидываюсь назад, упираясь руками в стол, и выпускаю переполняющее меня удовольствие стонами. Не уверен, что это правильно, те парочки, что спаривались в моем лесу, либо кричали, будто их убивают, либо пыхтели ёжиками, но мне сейчас ни до чего. Даже скажи он сейчас, что мои стоны его раздражают, я все равно заткнуться не смогу. О нет, пожалуйста, не надо ничего говорить, все потом, сейчас, главное, не останавливайся!       Он движется быстрее и быстрее, вбирая мой член глубже и глубже, хотя как это возможно, если и так дальше некуда? Не могу на него смотреть, думать не могу, так хорошо сейчас… До невозможности. И тут вдруг становится до нестерпимости остро и сладко, аж плохо, такое чувство, что чуть-чуть и помру, прям тут, прям сейчас, потому что ещё капельку и…       Облегчение приходит с моим громким, отчаянным вскриком, и таким ослепительным удовольствием, что руки перестают слушаться и подкашиваются. Я рухаю на стол, бессильно свесив голову вниз.       Как-то внезапно становится хорошо и спокойно. Невероятное наслаждение ещё гуляет по телу, даруя сладкие всполохи-отголоски, чувствую, как член овевает прохлада.       Так и лежу, не шевелясь, игнорируя, что в бедро лбом упёрлись, но через пяток ударов сердца начинаю ощущать щекотку тяжелого дыхания и дёргаюсь, неосознанно, как-то механически, что ли.       — Щекотно! — пытаюсь оправдаться, но голос подводит и выходит возмущенно.       Но мил-друг меня понимает и вроде не обижается, лишь голову набок поворачивает, спасая от невесомой пытки дыханием.       — Ты как? — спрашивает, и я, кое-как собрав себя в кучку, приподнимаюсь, вновь в стол руками опираясь. Его чуть вьющиеся каштановые волосы разметались по лицу и моим бедрам. Не могу отказать себе в удовольствии поправить прядку, убирая за ухо.       — Это всегда так?       — Вроде… Чисто теоретически, если минет делает человек, который неприятен, да еще и зубами корябает, то, наверное, не понравится. Но у меня такого не было, поэтому точно сказать не могу.       — Минет, — пробую на вкус новое слово и понимаю, что оно мне не особо нравится. Странное какое-то. Ми-нет. Нет-ми. Не мы? Нет, точно не нравится. — Зачем давать трогать себя тем, кто не нравится?       — Логично. Но всякое ж может быть, сам же байки рассказывал, с животинами.       — Не думаю, что волчица так умеет. Да и дядька вряд ли с ней человеком-то, завсегда сподручнее перенять ипостась, соответствующую твоей Паре, — рассуждаю, задумавшись. Теоретически, если с людьми ещё можно экспериментировать, они психологически гибче, то с волками-то как? Зачем бы волчице хотеть человека? Да и смысла в том чуть, тогда уж проще в первородном обличье, в человека-то зачем?       — Пойду-ка я в душ прогуляюсь… — заявляет мне мой любознательный, прерывая поток философских измышлений про любовь к волкам, и, чмокнув мое бедро, быстро поднимается, бодро уносясь в ванную. Когда он испачкаться-то успел?       Ленюсь ещё немного и, сцапав с тарелки бутерброд, который мы так и не слопали, соскальзываю со стола. По крайней мере теперь я понимаю, почему от этого Лесана балдеет. Если бы знал, может, и не ходил бы так долго нецелованным.       О! В лесу хочу! Там это должно ещё сильнее ощущаться! Точно, знаю я одно пустоплесье, мхом покрытое, мм…       Спешу сообщить этому чистюле об этом и несусь к ванной, но резко торможу у двери. Из-за нее так фонит желанием, что даже сейчас, вдали от леса, я это ощущаю.       — Чем это ты там занимаешься?!       А главное, почему без меня и с кем?!       — Дрочу… — слышится с придыханием, и я замираю, пытаясь вспомнить, что значит это слово. Вроде знакомое, но уловить никак не могу.       — Что это значит? — все же решаюсь уточнить и, прислонившись к дверному косяку, надкусываю бутерброд. За дверью слышится шорох, и та резко распахивается, а жующего меня утягивают внутрь.       Схватив меня за руку, он утаскивает меня в ванну, только и успеваю, что бортик перепрыгнуть, чтоб не навернуться, и… от моего бутерброда убывает огромный кусьмище! Какой большой рот у вас, однако, милсдарь!       — Мог и сказать, что голодный, я бы ещё принес! — бурчу и закидываю в рот остатки, пока и тех не лишили!       Жуем молча, а как проглатываем, он снова коршуном подается ко мне и давай языком во рту шарить. Да нет там ничего, съел я все! Жадина! Ишь ты, проверять вздумал!       Упираюсь руками в грудь, намереваясь оттолкнуть, но попытка похищения провизии перерастает в поцелуй, и желание сопротивляться враз пропадает, будто и не было. Напротив, обвиваю двумя руками, стараясь прижаться как можно ближе. Нравится это так, кто б знал!       Но мою руку уже тянут вниз, сообразить не успеваю, как ладонь укладывают на крупный, высоко поднятый член. Не совсем понимаю, чего от меня хотят — я так-то, между прочим, впервые трогаю чьи-то гениталии по личному почину, а не заради родовспоможения! Да и то было лишь раз, с лосихой, так что не считается!       Но потупить мне не дают: ладонь, что мягко накрывает мою, вдруг сжимается и, сообща, ведёт то вверх, то вниз по пульсирующему члену.       — Это значит дрочить? — уточняю, когда мои губы на секундочку в покое оставляют.       — Да… — выдыхает и тотчас толкается бёдрами, громко стонет, прям как я недавно на столе. Разве что я много, а он единожды, зато протяжно. В бедро выстреливает светлое семя, но тут же смывается под струями воды.       — Это можно только в душе делать? — уточняю на всякий случай. Не то чтобы я сам собирался, но мало ли.       — Нет, — улыбается и меня обнимает. — Где хочешь, просто тут удобно, водичка рядом.       — На кухне, если что, тоже вода, — не понимаю я. — Зачем было уходить сюда?       — Потому что мне очень хотелось кончить, а тебя просить помочь я не мог.       — Но в итоге все равно попросил, — удивляюсь человеческой логике. — Мог бы и сам на кухне, чего бегать-то?..       — Не знаю я. Я не понимаю, чего ты сам хочешь, и от этого мысли путаются. А когда ты пришел, я всё — уже не думал.       — Так спросил бы, — пожимаю плечами. — Сейчас вот я есть хочу. Там Лесана картошки с белыми грибами нажарила. Пойдем слопаем?       Он наклоняется и чмокает меня в губы, а я уже тянусь отключить воду. Водные процедуры, конечно, замечательно, но есть-то хочется!