Сказка на всю голову

      Евлампий       Лежу на расстеленном на траве пледе и смотрю в темнеющее небо. Хорошо так, покойно и тепло. Дневная жара спала, и меня овевает вечерняя прохлада. А потом слышу шаги, такие, что могут быть только у небольшого животного. Зверь бежит, явно приближаясь, но я не отвлекаюсь от созерцания бескрайнего небесного простора. А потом рядом оказывается Лёша, уже парнем, и смотрит так опечаленно, словно случилось что. Я перевожу взгляд на него и вглядываюсь в яркие, зелёные глаза, пытаясь вот так узнать ответ.       Лёша рассказывает, что решил поиграть с другим заплутавшим, но тот очень плохо сделал ему минет и теперь он расстроен. Спрашивает, почему всё так несправедливо и как узнать заранее понравится ему или нет, а я молчу. Обнимаю его, по спине глажу и снова в небо смотрю. Вот и что тут скажешь? Я же знал, что так оно и будет, но никак не ожидал, что моя сказка кончится настолько быстро. И как теперь? Внутри больно…       На чистое недавно небо, стремительно набегают тучи, раскатистый гром прокатывается над лесом, и на нас обрушивается ливень. Лёша вздрагивает, прислушивается к чему-то и уносится, скрываясь за деревьями, а я бегу домой, пока весь не вымок.       Переодевшись в сухое, укладываюсь на диван, но долго лежу с закрытыми глазами, пытаясь понять, что делать дальше, но в голову не лезет ничего путного.       Утро начинается не с кофе и даже не с чая, а с вилки, что колет зубчиками бочину. Психанув на раздражитель, подкинутый Домовым, швыряю «агрессора» на пол, а тот плюхает в ведро с водой, забрызгивая пол. Задрал меня вреднючий Дух, помешанный на уборке!       Накрыв голову подушкой, пытаюсь доспать, но тут что-то начинает недовольно гудеть, да громко так, словно под окном пароход причалил.       — Спалю на хуй дом! — перекрикиваю шум, и все стихает. Не знаю надолго ли, но точно не собираюсь сейчас вставать и полы намывать. Мне грустно и больно, я вообще не хочу вылезать из-под одеяла. Лёша будет искать дальше, раз уже начал. Ревную ли я? Да, определенно. Но и врать ему, говоря, что так минет лишь я сделать могу, тоже не буду. Глупости какие. Он мне нравится, и сказка эта, что мне открылась, тоже, да и тянет меня к Лёше сильно, но это же ни к чему его не обязывает.       Расстроившись ещё больше от всего происходящего и того, что парой нам не быть, сон я таки спугнул, вот и пришлось вставать, идти на улицу. Под ногами мокрая от дождя трава, а воздух хоть ложкой ешь, такой свежий и вкусный. С городом никакого сравнения.       Посетив туалет и приняв душ, я всё же навел порядок и принялся за работу, но инет подвис, всё лагает. Злюсь все больше, но упорно продолжаю мучить прогу и обновлять ссылки. Когда в дверь стучат, я уже готов убивать. Дурацкая глухомань! Связь через раз, воду на кухню таскай, туалет на улице, ванной нет, лишь душ. Как тут жить-то вообще?!       Открыв дверь, так теряюсь, что злость сходит на нет, потому что ожидал кого угодно, даже пришедшую поскандалить Кикимору, но не его, не Эрика.       — Привет?.. — выдавливаю из себя. Зачем он приперся-то сюда? Путь не близкий, а пехом от автобуса так вообще…       — Привет! — улыбается слегка застенчиво. — Извини, что так внезапно нагрянул. Я в тот раз забыл у тебя визитницу. Хотел позвонить, потом понял, что не знаю ни твоего номера, ни номера твоих друзей… Неловко вышло… Но в качестве извинения я с тортиком!       Удивляюсь еще больше. У меня гостил чувак, у которого есть визитки…       — Искать придется самому, я ничего похожего не находил, — сообщаю и отступаю в сторону, пропуская парня в дом. — Проходи, сейчас чайник поставлю.       Эрик счастливо улыбается, заходит в дом и, скинув обувь, вытаскивает из-за спины коробку, ставя на стол.       — Я так понял, ты совсем недавно сюда переехал?       — Да, за день до встречи с тобой, — подтверждаю и иду за чайником, а тот пуст. И ведро, и вообще, в доме ни капли, а значит, за водой придется тащиться наружу, в душевую.       А на улице злющая чёрная лисица, хвостом хлещет туда-сюда, уши торчком, того и гляди прыгнет. Вот и что я сделал-то? Или Эрик снова в лес заходил и добил муравейник?       Меня цапают за тапочек, я пошатываюсь, чуть не упав, получаю в ответ тихий тявк и отхожу туда, куда и тянут, подальше от окон. Лесан принимает человеческий облик, но добрее не делается ни на йоту.       — Ты чего с лесом и с моим братом сотворил, извращенца кусок?! — шипит, того и гляди искусает.       — Не улавливаю сути претензий, — честно отвечаю. Я вроде ничего и не делал. Что я вообще мог лесу сделать? Да и Лёшу тоже не обижал.       — Весь лес после вас ходуном! Или ты решаешь этот вопрос, — Леса больно тыкает меня пальцем в грудь. — Или выметайся, и чтобы духу твоего тут не было!       Рыкнув, она перекидывается в лису и уматывает в лес, а я ничего не понимаю. Что я сделал-то? Ладно, стоя тут в одиночестве, ответов всё равно не узнаю, придется вечера дождаться и у Лёши спросить, что происходит и при чем тут я, а уж после думать, как это исправить.       Наполнив чайник, возвращаюсь в дом, где Эрик уже тортик нарезал и тарелки с ложками отыскал. Когда, водрузив чайник на электрическую плиту, я возвращаюсь в комнату и сажусь на диван, спрашиваю у гостя:       — Нашёл пропажу?       Всё-таки меня не впирает сегодня рыскать по углам и искать то, что не видел.       — Нет… Возможно, в лесу, пока бегал, обронил. Тебе не одиноко тут одному? И людей-то в округе нет…       Одиноко? Одиноко в городе было, а тут скучать не дают. Домовые будят, лисы ругаются, а волки… А волки тут замечательные.       — Да нет, нормально. Может, в машине? Я Гавру могу позвонить, спросить.       — Было бы чудесно! Если не найдет… может, обменяемся номерами? Вдруг найдётся, наберёшь, я приеду.       На том и порешили, номерами обменялись, другу я написал, и он обещал проверить, а после, когда чайник закипел, мы принялись чаёвничать и тортик уплетать, попутно о всяких мелочах разговаривая.       Заболтавшись, я упустил момент, когда солнце село и, обратив внимание, что темнеть начало, принялся Эрику намекать, что пора бы домой, а то на автобус опоздает, да и вообще потемками в лесу шляться не самая хорошая идея.       — Не проводишь меня немного?       Соглашаюсь и кофту сверху накидываю. Не то чтобы горел желанием провожать кого до дороги, но Эрик же может снова лесом пойти и опять нахулиганить, а мне получай. Нет уж, провожу, от меня не убудет.       Мы выходим на улицу, и я веду его кратчайшим путем к трассе. Эрик вещает о маленьких собачках и сумках, в которых этих пёселей переносят. Я лишь киваю да угукаю, так как совсем в том не смыслю, но и треп его прерывать невежливо. Ну хочется человеку поговорить, так пусть. Может, ему больше не с кем?!       А на опушке слышу шорох, разворачиваюсь и… мне в объятья летит Эрик, споткнувшийся о не пойми откуда здесь вылезший корешок.       — Спасибо… У тебя глаза такие… красивые.       Пялюсь на Эрика сверху вниз, ничего не понимая. Обычные у меня глаза, как у всех. Среднестатистические. Он что, дожился до… А сколько ему лет-то вообще? Короче, за двадцать точно и никогда кареглазых не видел? Он что, жил в заточении?       — Можно? — спрашивает, снова непонятно о чем, но даже уточнить не успеваю, как он подымается на носочки и губ моих касается.       Первая мысль — отшвырнуть его от себя, но убьется ведь, раз на ровном месте умудрился споткнуться. Поэтому просто обхватываю за плечи и отстраняю, удерживая на расстоянии. С березы заполошно взмывает стая ворон, будто того и ждали. Возмущенно каркая, они улетают прочь.       — Не надо, — говорю Эрику и, перехватив за руку, тащу в сторону остановки.       — Прости… Ты мне нравишься. Очень.       — Это ты прости, надо было сказать, что у меня уже есть парень.       Хотя, конечно, мы не в отношениях, но чувства-то у меня к Лёше есть. И неважно, как это всё называть, ведь я-то уже по-другому, по-обычному, как раньше, и не смогу.       — Просто в тот вечер… друзья твои… я, видимо, не так понял, — говорит Эрик с яркой грустью в голосе.       — Они не знают, я еще не успел им рассказать о переменах в статусе, — вывожу Эрика из леса, и мы видим приближающийся к остановке автобус. — Беги и не грусти, ты ещё обязательно встретишь того, кто тебе нужен.       Эрик выпаливает: «Пока» и бежит к остановке, напрямки через поле. Дождавшись, когда он запрыгнет в автобус, я облегченно выдыхаю и поворачиваю обратно.

***

      Лёша       — Приветствую тебя, мой драгоценный потомок, — пафосно выдает предок, когда я, сразу после заката, вломился в рысьей ипостаси на его полянку. Дед погиб задолго до моего рождения, но, по неведомым мне причинам, не захотел уходить, объединившись в потоке с духами, а предпочел остаться, забрав жизнь у совсем старого дуба, чтобы полоскать головы юным сродственникам.       Плюхаюсь на попу, обвивая себя хвостом, и совсем непочтительно здороваюсь:       — Привет, деда. Ты хотел меня видеть?       Дерево, а точнее, лицо, что просматривается в коре, хмурится, но я не обращаю на это внимания: дед всегда поначалу давит пафосом, но потом вспоминает, что на дворе давно не тысячные годы, и возвращает себе адекватность.       — Лес буянит, — констатирует очевидное, что я и сам приметил. Ещё бы не обратить на это внимания! Все как с ума посходили, какой-то безумный сезон спаривания посреди августа. Даже те, кто уже обзавелся потомством этим летом, вдруг решили удариться в любовные игрища, будто тут где афродизиака распылили, и вот вообще ни к чему хорошему это не ведет.       Не отвечаю, жду, так как знаю, дед любит выдерживать драматические паузы. И мое ожидание оправдывается, он продолжает:       — Судьба этого вопроса в твоих руках. Лесана, в свою очередь, пытается ограничить эйфорию днём, но этого едва ли достаточно. Ты — Душа леса, его великий Дух! Пока не начнешь тратить энергию с умом, зверьё не успокоится! Заставь это работать на благо леса, а не на его уничтожение! Как ты собираешься пестовать множество новорожденных несмышленышей, да ещё и посередь зимы? Самки погибнут, самцы взбесятся…       — Стоп-стоп-стоп! — обрываю деда, нервно дёргая хвостом. — Я-то тут при чем?       — Ты знаешь, сколь нелегко мне было радоваться твоему выбору, но то, что ты влюблен, это прекрасно. Пленитель сердца твоего хоть и восхваляем тобою, мною не одобряем, и мы это обсуждали не единожды. Ты внемлешь, мол, сама природа твою душу к нему притянула, и того не оспорить, ибо так и есть, теперь и я это чувствую, но…       — Деда! Погоди, не гони кобылиц понапрасну, — вновь прерываю предка и, поднявшись, нервно остукиваю себя хвостом, начиная ходить мимо дуба туда-сюда. — Какая любовь, какой к болоту «пленитель сердца моего»?! Мы знакомы-то без году неделя!       — Разве во времени дело? Важнее то, что Сердце твое поет, и лес его слышит! Сие великолепно — и словами того не описать! Но берегись, не растрать свой любовный огонь понапрасну! Пользуйся им к мудрости или истине, иначе он напомнит о себе чрезвычайно болезненным образом! Нельзя просто так баловать судьбу и вводить в заблуждение других своим беспутством! Напротив, старайся сыскать свою половину и разделить с ней жизнь — лишь это по-настоящему истинно и драгоценно!       Фырчу, моськой крутя, пытаясь переварить услышанное.       — Деда, ты имеешь в виду…       — Слушай же меня, дитя. Коль не можешь ты свою любовь к Сердцу леса привесть, то искорени в себе это чувство. Найди иное, чтоб развлекаться без такого потока энергии. Так учили нас деды и прадеды, так и должно быть впредь. Не тревожь себя тщетным желанием, идущим на вред тебе и миру. Понимаешь ли ты это, милый внук?       — Почему не могу? Я просто не решил ещё, не успел…       — А коль сердце твоё гнет любовь нежную, да и знаешь, что и его в ответ откликается, то не медлите, создавайте пару! Сердце с сердцем соединяйте, и, на благо лесу и прекрасной природе, ваши силы увеличатся, и жизнь ваша украсится благодатью непостижимой. Будьте благословенны, младых сердец союзники! О, мудрая и прекрасная любовь, коя благодатной силою и красой преисполнит ваши жизни!       Деда совсем куда-то в гущу понесло, и, не слушая его больше, я сорвался с места, уносясь с поляны. Сердце бабахает так, будто собралось грудную клетку пробить и выскочить, сбегая от меня, как я сейчас от деда. Я, конечно, догадывался, что со мной нечто подобное когда-нибудь приключится, хотя за годы одиночества почти смирился с тем, что никто мне в этом плане не интересен, но никогда не думал, что это может случиться так быстро и неожиданно. Когда это произошло? Почему не заметил сразу, зато теперь, когда мне про то сказали, на меня вдруг все обрушилось, и с такой силой, что готово разорвать?       Мне так хорошо с ним… так сильно, что даже немного пугающе. Без понятия, что делать с этими эмоциями, которые захлестнули меня. А ведь так и есть, я думал о нем все время, показал и рассказал ему то, что должен хранить в величайшем секрете, будто заранее знал, предчувствовал. Мне хочется проводить с ним каждую минуту, общаться, смеяться, делиться переживаниями. А он? Как там деда сказал? Откликается ли его сердце в ответ?.. Но как узнать? Спросить? А если обманет?       Терзаемый противоречиями я не мог успокоиться, так и носился по лесу, пугая живность, пока не почувствовал его. Он шел к опушке, правда, не один, но мне в тот миг стало все равно.       Я рванул к нему, тормознув на минутку, чтобы в большой, свёрнутый лопух нарвать брусники, и уже вместе с ягодой понёсся дальше.       И тут, как удар под дых. Лопух падает, рассыпая бруснику по траве, но мне не до нее: я, не разворачиваясь, пячусь назад, пока не врезаюсь в дерево. Мысли путаются, воздуха не хватает, а перед глазами мельтешит одна картинка. Как он мог? Почему? Зачем тогда?..       Из груди вырывается рык, и, развернувшись, я несусь в чащу, не разбирая пути. Боль пульсирует во мне, раздирая на кусочки, но я бегу лишь быстрее и быстрее, стараясь скоростью вытолкать из себя уничтожающее меня видение.