Сказка на всю голову

      Лёша       — Что, так и будешь над ним изгаляться? — ехидничает подобравшаяся сзади Кикиана, облокотившись на поросший мхом выворотень. Удивленно оглядываюсь, понимая, что лапы сами привели меня в то место, где мы впервые увиделись.       — Не твое дело, — рыкаю, не смотря на девушку, и опять устремляю взор к деревьям, за которыми он сидит на земле, меня зовёт, поговорить просит. А что мне его разговоры? От них боль не стихнет.       — Может, и не моё, — напевно тянет Кикиана и присаживается рядом, обдавая прохладной влагой. — Али моё. Вот сиживал б не у моей топи, я б и не приметила. Он лягух моих спужает.       — Ничего с твоими квакшами не случится, авось не лопнут, — огрызаюсь я. Чего пристала как мокрый лист к заднице?       — Пошто его так? — не отстает она, и я, вздохнув, коротко отвечаю:       — За дело.       — Небось за гостя евонного, незваного, с волосами рассветными?       — Уж весь лес в курсе, да?!       — Знамо дело. Ночами ж скукота, а так хоть побаим всласть, всё развлечение.       Я не вижу, но по голосу слышу, улыбается, зараза. Поняв, что просто так мне от нее не отделаться, решаю спросить прямо:       — Кикиана, что ты хочешь от меня сейчас?       — Так любови до доски гробовой и детушек, умненьких, как мама, — хохочет, на что я фыркаю. Знает ведь, что не хочу я семью по принципу «а потому что больше не с кем», и все одно раз за разом тему поднимает.       — А если серьезно, — не менее весело продолжает она. — Ты ж знаешь, я люблю счастливые финалы. Иди, поговори с ним, даже мне его жалко.       — Чего его жалеть? У него все распрекрасно. Налюбился, теперь сидит, отдыхает, даже не рыпается особо.       — Обиженку из себя строишь, обманутым мнишь, а ведь ты его к древу не водил, союз вековечный не заключал. Вольный он, аки ветер, так чего дуться-то, на что?       Да кабы я сам знал! Просто больно. Сильно больно. На разрыв.       — Может, стоило все поведать без утайки да честь по чести? — продолжает давить Кикиана на больное, но я на то лишь хвостом ее по пояснице ударяю. Тоже мне, спец по чувствам!       — Даже тебе, хозяин лесной, не сдюжить полонить да кружить его вечно!       Достала! Спрыгиваю с бревна и сразу открываю змею неверному тропу до дома.       — Все, довольна? Больше твоих квакушек никто не побеспокоит!       Кикиана лишь качает головой, давая понять какой я лопух, и испаряется клубом густого тумана, а я опять устремляю взор за деревья. Изменщик, увидев тропу, и не подумал встать, так и продолжает валяться. Дурака кусок!       Рычу и устремляюсь в противоположную сторону. До дома он теперь с лёгкостью доберется, а мне говорить с ним не о чем.

***

      До рассвета час, а этот упертый свинобрюх так и сидит под деревцем, будто ему медом намазано! Наматываю уже третий круг, так как выяснилось, что пока он тут, я по лесу нормально ходить не могу. Дела все встали, но и поделать с собой ничего не могу, так и тянет сюда. К нему.       В конце концов, не выдержав и плюнув на гордость я, перемахнув высокий куст, выскочил прямо перед вертопрахом, так и не меняя образ рыси. Нравится мне он сегодня. Хочу, как кошка, гулять сам по себе и не зависеть от всяких там… брюнетов!       Усаживаюсь перед ним и пытаюсь хвост, что возомнил себя веником, успокоить, но куда там! Фигачит как заведённый, поднимая облако пыли.       — Прости меня, — говорит он чуть охрипшим голосом и в кофту кутается, тепла ища. Видок такой, будто болеет чем: синяки под глазами, кожа бледная, даже зеленоватая, почти как у Кикианы. — Если б знал, что ты обидишься, увидев, как я кого-то провожаю, я бы никуда не пошел. Да, он меня поцеловал, но я его от себя отстранил. Ты видел? Лёш, прости, я вообще больше с ним общаться не буду.       Не верю я ему. Я видел то, что видел. Но его трясет так… заболеет же, олух упертый! И чего вот домой не пошел?!       Говорить с ним не хочу, но и оставить его так как-то… негуманно. Да! Именно! Все дело в гуманности! Мне его просто, как любого человека, жалко, а не вот эта вся муть, которую дед нес.       Подхожу к нему и, чуть прикусив штанину, дергаю, чтобы вставал. Нечего тут валяться, чай не мотель!       — Я не уйду, пока мы с тобой не поговорим, — говорит уперто, даже не думая подниматься. Рычу на него, не разжимая челюстей, и ещё сильнее дёргаю, да так, что ткань трещит. Да поднимись ты, ленивая задница!       — Я остаюсь тут жить! — вопит, ещё и рукой за корень вцепляется, будто тот ему помочь может. Ха! Под моим яростным взглядом корешок испуганно под землю прячется, и я дёргаю ещё сильнее, на этот раз штанина не выдерживает и с треском отрывается, из-за чего лечу назад, плюхаясь на попу. Упрямец смотрит на меня с прищуром, явно задумав нехорошее, но не успеваю и мявкнуть, как эта зараза, подрывается и на меня кидается, рухая сверху, и, прижав меня к земле, обнимает. Первым порывом было откинуть, и я даже дернулся, но до меня вовремя доходит, что в образе рыси этого делать не стоит, можно и покалечить ненароком. И как быть?       — Я тебя не отпущу! Лёш, я сказал ему, что у меня парень, что еще-то мне нужно было сделать?       Отлично, у него ещё и парень есть! А я тогда кто? Рычу, клыки скаля, но он не пугается, продолжает:       — Не бить же его… Мне ты нужен. Я же вообще о других думать не могу. Я даже после той истории с тем, другим, заблудившимся, с которым ты… Даже после этого не могу, не хочу прерывать… Не знаю даже, как это всё назвать, мне твоё «играться» не нравится. Я с тобой быть хочу. Хоть чуть-чуть.       Его признание немного теряется на фоне сказанного про непонятную историю. Хмурюсь, не понимая, и все же решаюсь уточнить:       — Что за история?       Но тут до меня доходит, что он-то не дух, а человек, и слышит лишь мяуканье. Но, по непонятным мне причинам, прижимается лицом к моей шерстяной щеке и целует, почему-то с благодарностью. Приходится перевоплотиться, чтобы нормально спросить:       — Что за история?       В человеческом облике его вес давит намного сильнее, прижимая, но я пока игнорирую временное неудобство, так ответ услышать любопытно.       — Ты же вчера приходил, перед дождем, рассказывал про минет неудачный… — он хмурится, а я фыркаю. Я б ещё и у виска покрутил, да руки к телу прижаты.       — Вздор. Не ходил я к тебе, мы как расстались, пошел кабанов проверять, потом белки взбесились. И что за минет неудачный? Хороший был минет! Мне все понравилось!       А он в глаза мои испытующе заглядывает, будто истину великую узреть хочет.       — Приснилось мне, что ли?.. Так все реально было. И ты там такой расстроенный рассказывал…       — А ты с Домом подружился? — подозрительно прищуриваюсь. Сказал же, дружи с Домовым!       — Нет, я, похоже, с ним еще больше сегодня поругался.       — Ну молодец, чё. Готовься к кошмарам. Если что, заходи, выделю полянку помягче. Может быть. Плохой сон не повод!       — Так я ничего и не делал! За что ты злишься на меня?       — За то, что больно мне, олух! — рычу и дёргаюсь, руки освобождая, чтобы в грудь его упереться.       — Лёш… Да мне ж кроме тебя никто не нужен. Ни Эрик, ни другой кто. Прости. Давай пожалею, где болит.       И начинает, абсолютно хаотично вообще все целовать, до чего дотянутся может: лицо, шею, уши. И от этого, действительно, боль медленно, будто недоверчиво, но уходит, вот только…       — Ледяной же весь! — пищу я, уклоняясь от очередного поцелуя, который должен на щеке быть, но из-за моих дерганий по касательной губам достался. — Ты чего домой греться не пошел? Я ж открыл тропку!       — Не могу я уйти, пока ты обижаешься. Я все ночи буду тут проводить, пока ты меня не простишь.       — Если скажу, что прощаю, пойдешь домой греться?       — Не-а. Ты же меня не целуешь, значит, ещё не простил.       — А если поцелую? — прищуриваюсь подозрительно.       — Поцелуй и посмотрим.       Тянусь к его губам, сложив свои бантиком, но в самый последний момент оборачиваюсь крупным медведем и сразу лапами его обхватываю, согревая. Нечего тут строить из себя! Ходи потом, сопли ему лечи… он охает от неожиданности, но сразу расслабляется. Лежит себе как на гигантской грелке, греется, мех мой наглаживает, ещё и улыбается.       — Дурак замёрзший, — рычу, и, конечно, он меня не понимает, тянется к моей морде и в нос целует, будто этого достаточно.       Так и лежим, пока до рассвета пара минут не остаётся. Ну уж нет, с сестрицей я сейчас видеться точно не хочу!       Поднимаюсь, уже согревшегося человека из лап не выпуская, и дрессированным мишкой топаю к его дому. Сам не идёт, так мы и отнести можем, велика проблема!       — Лёш, а давай на свидание сходим, а? — сонно и, по-моему, совершенно довольно спрашивает меня, когда мы уже на полпути.       — Куда? — рычу, вопрошая. — Зачем?       Он вряд ли меня понял, но интонацию угадал.       — Ну давай. Я сюрприз устрою какой-нибудь. Возможно, тебе даже понравится… Я хочу тебе понравиться. Позволишь?       Щекой о мех на моей груди трётся, и я рычу что-то согласное, надеюсь, понятное.       Вот уже и дом его. У порога приходится его аккуратно на ступеньки поставить, так как топтыгину в доме точно делать нечего. А стоит отпустить, как теряюсь. И уходить не хочется, и что делать не знаю…       — Может, останешься? У меня есть полторта, пельмени и сыр… Могу сообразить пельмени в сырном соусе, хочешь?       Ни разу не ел пельмени с сыром. Я, кажется, их вообще лишь пару раз в жизни и ел. Чешу ухо, раздумывая, а, решившись, скалюсь и опять в человека перекидываюсь.       — Приглашаешь? — пытаюсь спросить, но он мне не даёт, прерывает и в губы поцелуем впивается. Послав все лесом, привстаю на цыпочки, чтобы ему со ступеньки не приходилось так сильно наклоняться и обнимаю, прижимаясь, насколько это возможно. Я скучал. Очень-очень. Эти часы, в которые думал — всё, больше не будет ничего, вечностью мне показались.       — Приглашаю. Зайдешь? — в губы мои шепчет, и я киваю, сразу к нему на ступеньку запрыгивая. Вот так бы сразу, а то напридумывает себе всякого, а я мучайся! А домашний Дух… ничего, потерпит! Тоже мне, звезда местного пошиба!       Над лесом появляются первые всполохи солнца, и я торопливо подталкиваю его к двери, в дом загоняя, пока сестрица не примчала уму-разуму нас учить!

***

      Дом встречает меня потоком неприязни, я прям ощущаю это в воздухе, настолько он этим пропитан.       — Да не сделаю я ничего твоему домику любимому, я ж Леший, а не дикарь какой, — бурчу под нос, знаю — услышит, и в подтверждение своим словам заставляю и так всегда чистую обувь с ног исчезнуть. Этот дом в пределах моих владений, и его Дух в курсе. То, что я не шляюсь тут, когда вздумается, всего-навсего дань уважения старику.       — Это он на меня… — оправдывает Духа хозяин дома и, скинув обувь, несется на кухню. — Я после того сна был очень не в духе.       Стоит ему удалиться, как в темном углу, за веником, начинают светиться серые глаза, а через мгновение я вижу и их обладателя: мелкий волосатый комок, у которого от перебора с почтительностью и тела-то почти не видно.       — Вон, вишь, защищает тебя, а ты все лютуешь. Да не буду я пакостить, не зыркай на меня! Максимум цветок какой выращу, но растительность в доме ещё никому не мешала.       Домовой резко исчезает, но не из-за того, что поверил: мимо нас проносится его хозяин с кастрюлей и чайником, и, прям в тапочках, вылетает на улицу, видать, за водой помчал.       — Через пару часов поговорим. Али откажешь усталому путнику в гостеприимстве? — хмыкаю, давя на больное, и слышу, как Дух зубами щелкает, но не отвечает ничего, остались ещё в нем зачатки адекватности. А стоит хозяину вернуться, как Духа я и вовсе чувствовать и слышать перестаю, заныкался где-то, но прям уверен — подглядывать будет. Ну и ладно. Я точно не враг этому дому.       Иду вслед за тяжело дышащим от бега человеком на кухню и с любопытством оглядываюсь. Давно я тут не был, изменилось все. Обои вон новые, да и техника появилась, мебель.       — Я быстро, Лёш, — он ставит на плиту сковороду и разогревает конфорку. С облегчением понимаю, что электрическая. Не доверяю я огню. — Я, кстати, спросить хотел, что я такого плохого лесу сделал?       И, закинув на сковородку шмат масла сливочного, за пельменями в морозилку лезет.       — С чего ты взял? — спрашиваю, брови вскинув, и на табуретку, рядом с крохотным столом-полкой, присаживаюсь. Не мог он сам почувствовать, что в лесу неладно, нет у людей сил таких, да и знаний тоже.       — Леса приходила, рычала… Мол, я что-то сделал лесу и тебе. И почему я извращенец? Разве минет — это плохо?..       — Лесану больше слушай… — вздыхаю, в окошко поглядывая, за которым лес виднеется. — Откуда бы ей про минет знать? Ее тогда и в квартире не было.       Опускаю взгляд, руки свои рассматривая. Забавно, что в зависимости от облика, у меня всегда разное количество пальцев, но при этом это всегда удобно, будто так и надо. О таком, бытовом, проще думать, чем о том, как ему все объяснить.       — Тогда тем более ничего не понимаю. Ты мне скажи, если я что-то не то делаю, я же вам вредить не хочу.       — Это не твоя вина. Моя. Я не сразу понял, но дедушка сегодня объяснил, теперь аккуратнее буду. Это из-за… — к щекам неожиданно жар приливает, и я, не зная, куда себя деть, со своих рук на его взгляд перевожу. А он ловко натирает на тёрке кусочек сыра, и его все меньше, и меньше, и меньше.       — Помнишь кабана того? — все же нахожусь с более-менее нормальным началом объяснения.       — Конечно, вчера ж было. Если ты решил, что я дурачок, то нет, провалами в памяти пока не страдаю. Грустно за зверюгу.       — Рад, что не страдаешь. В общем, он не один такой. Не в том смысле, что подрался, а в том, что любви захотел. Зверьё как с ума посходило, активно все спариваться начали. А это плохо. Не время сейчас, устой рушится, нельзя так, у всех своё время любиться. Белки, к примеру, весной и зимой, ёжики тоже весенние… а нынче лето на исходе. Середина августа! Одним лосям впору, у них вот в сентябре… почти…       Он возвращается к сковороде, на которой пельмени шкварчат, и, перевернув их золотистыми боками вверх, замешивает сверху соус, полив их предварительно водичкой.       — Лёш, я не понимаю. Я-то как к этому?.. Или это из-за того, что ты захотел… ммм… спариваться?..       — Почти. Лесана-то, вон, сколь угодно развлекается, и в порядке все. Это… — щеки совсем огнем зашлись, и чёт так захотелось в какую зверушку мелкую обратиться, чтоб не видать не слыхать. Да только тогда и он меня не услышит. — Я не уверен, но это вроде из-за того, что я хотел, а возбуждение не выплеснул. Тогда, когда мы поцеловались… оно и завертелось, неправильно. Кабы мы Парой были, то Сердце бы энергию впитало и все, ну или если б я к тебе чувствовал меньше… тогда бы тоже… наверное… или, кабы закончили начатое, доведя до логичного финала и сняв напряжение… я не могу точнее обрисовать, дед вечно темнит, ничего толком не объясняя!       С верхнего угла звучит сухой смешок, но мы не обращаем на него внимания.       Мой личный шеф-повар мешает еду, что уже разнесла ароматы по всей кухне, и, отключив плиту, начинает на стол накрывать. Не могу сейчас на него смотреть, кажется, прям на месте сгорю, поэтому слежу за посудой, что передо мной множится.       — А ты сам-то хочешь Парой со мной быть? — спрашивает, и я опять теряюсь.       — Не знаю… точнее… я тебя не изучил ещё всего, да и ты меня. Если ты потом пожалеешь… у нас нет браков или разводов, и, став моей Парой, суть твоя переменится, пути назад не будет.       — А тебе не станет от этого плохо? Ты игнорировал мои вопросы на эту тему, я и решил, что тут есть что-то нехорошее.       Вижу, как он передо мной пельмени раскладывает и чай заваривает, а сам не знаю, как объяснить. Не потому, что скрываю что, а именно не знаю. У нас это всё на уровне звериных инстинктов. Ну не расходятся Духи, не бывает такого. Чего ж обсуждать, про что все и так ведают? Ну типа, вода мокрая, а снег в тепле плачет, истаивая.       — Я не считал себя готовым к расширению угодий, но плохо мне от этого точно не будет. Тебе возможно, ведь я сильнее, а значит, ты ко мне, а не я к тебе. Понимаешь, у нас лес и так большей — мы с Лесаной два меньших объединили, а если Пару создать, так ещё больше станет, разрастётся. А ну, средь новых Лесавок, Леший окажется? Куда тут расти, тут вон деревня рядом…       Прыгаю с темы на тему, потому что у самого от дум этих мысли блохами скачут. Успокоиться бы, но явно не когда такие разговоры ведутся.       — Лёш, — говорит с теплом и рукой за подбородок мою голову поднимает, чтобы в глаза мои заглянуть. — Как скажешь, так всё и будет. Я с тобой быть хочу. С тобой рядом сказка бродит, но не из-за этого всё. Меня к тебе тянет сильно и целовать всё время хочется.       Чмокает меня в губы и отстраняется, напротив садясь, а меня так и тянет к нему, даже ведёт немного.       — А если бы… кабы не поблазнила сказка рядом? — спрашиваю, дыхание затаив. Она никуда не денется, но чувствую, это почему-то важно очень.       — Тогда по-обычному, как у всех, без беготни по лесу. В кино б сходили, в кафе. Я бы провожал тебя до дома, но, чувствую, быстро б начал намекать на переезд. С друзьями бы познакомил… Я, кстати, всё это и так хочу, так что, если не против, то и это у нас тоже будет. Я что-нибудь придумаю, точнее, я уже кое-что придумал, так что жди нашего свидания.       — Но я не обычный. И не человек. И это всё, — неопределенно обвожу себя рукой, — не совсем правда. Ты ж видел…       — Видел. Лёш, ты мне нравишься любым. И в шерстке, и в коре, и с грибной шапочкой — я же знаю, что это ты. Как ты можешь не нравиться-то?       — Люди боятся обычно… Докажи! — вскидываю голову, взор на него поднимая, и преображаюсь, принимая истинное обличье. Я точно знаю, оно пугает людей. Для того, наверное, такими и родимся. Кому по нраву, когда вместо кожи кора, а вместо волос ветки? Только таким же, как и мы. Поэтому и столь редки пары меж людьми и духами. Есть, вообще, такое извращение, когда человек в дерево влюбляется?       А он пельмешку в рот закидывает, прожевывает и на меня внимательно смотрит, будто и не видел ранее. Хотя, наверное, и не разглядывал толком, у него-то ночного зрения нет…       Храбрец-удалец чай отпивает, встаёт, делает шаг и, наклонившись, целует, прямо в жесткие губы.       — Как доказать-то, Лёш?       — Правда, не боишься? — шепчу, шестипалой рукой по его спине проводя.       — Не боюсь. В каком бы облике ты ни был, мои чувства к тебе неизменно сильны и постоянны. Я, похоже, влюбился, Лёш.       Улыбается, и я притягиваю его ближе, щекой к груди прижимаясь. Хорошо, деревья краснеть не умеют, а то бы я точно сгорел весь.       — Как ты там говорил? Встречаться, да? — не отрываясь от него, спрашиваю. А мне так нравится, что я хорошо стук его сердца слышу… у меня-то в этом облике нет сердца, в людском понимании. — Раз уж мне достался человек, давай сначала по вашим законам попробуем.       — Давай. Значит, сегодня жди свидание, вечером, я только в город сгоняю, в магазин. А то у меня уже и нет почти ничего.       Отпускаю его, возвращая себе привычный ему облик, и, улыбнувшись, тянусь за вилкой.       — Раз мы все выяснили, буду дегустировать твой сырный соус, — улыбаюсь и темному углу на потолке подмигиваю. — Домовые, кстати, тоже сыр уважают. Они его не едят, но из даров энергию вытягивают и, говорят, сыр вкуснее всего! После печенек, конечно.       — Спасибо, буду знать. Если б он мне хоть как намекнул, я бы и раньше это сделал.       — Ему, — тыкаю вилкой в угол, когда он за стол садится и к пельменям возвращается, — уважение, важнее еды. Как и всем нам. Когда в мой лес приходят, проявляя уважение, так и я к таким гостям благосклоннее. Сам подумай, кому помочь хочется, тому, кто дары принес, кто в дому любимом не шумит, не пакостит, зверьё не пугает, грибницу не портит, или тому, кто матом кроет и в муравейники палкой тычет?       — Я пошумел-то раз всего и то, потому что новоселье было, гости, и молоко под печку ставлю. Не знаю я, как подружиться, если со мной на контакт не идут.       — Он шуганый просто, и старый. Если б мой лес посуточно пьяным компаниям сдавали, я бы тоже от людей ничего хорошего не ждал. А так домовые любят гостей. И когда смех в доме, радость, песни. Главное, без ругани, драк и порчи имущества. Чтоб гармония была. Ничего, сживетесь, ты хороший, он это поймет скоро. А пельмешки — зачёт! — говорю и ещё один в рот закидываю. Люблю я человеческую еду и никак не хочу с этим бороться. Нет, дичь, конечно, тоже вкусно, но вот умеют же люди из ничего вкуснотищу сделать.       — Вот и славно. Я как настоящий холостяк умею готовить их кучей разных способов, так же, как и яйца… Ты мыться пойдешь? — спрашивает, поднимаясь, и тарелку вместе со сковородкой в раковину относит, сразу заливая это дело водой из кастрюли. Отрицательно качаю головой и поясняю:       — Мне необязательно мыться, я в лесу не пачкаюсь, не человек же. На квартире у себя просто люблю, там ванна классная, ну и вдали от леса я силы теряю, так что мыться все равно приходится. А тут не хочу. У тебя душ на улице.       — Тогда подожди минутку, я быстро.       Киваю и возвращаюсь к пельменям, которые так и не успел доесть. Вдруг вспоминается, как мама учила столовыми приборами есть, а я никак понять не мог, зачем это нужно, если кролика проще зубами разодрать? Но она была настойчива, и уж сколько раз после я мысленно благодарил её за науку!       Чувствую, как Дом подозрительно меня рассматривает, но стоит хозяину вернуться, как Дух опять пропадает.       Оборачиваюсь, закинув в рот последнюю пельмешку, и успеваю заметить, что мил-друг в халат закутался, волосы намочил и меня за руку в комнату тащит, где диван разложенный. Избавляемся от одежды и, прижавшись друг другу, под одеяло забираемся. Он целует меня, а я чувствую, что, во-первых, он сонный совсем, усталый, а во-вторых, помёрз сильно, пока к дому с мокрой головой бежал.       — Спи, — шепчу ему в губы и в крупного волка перекидываюсь, чтобы сразу двух зайцев поймать: так его и не хочется, и согрею быстро — я ж так теплее намного.       — Волчок мой… — говорит довольно и, забравшись в густую шерсть руками, обнимает, почти сразу засыпая. Лежу так ещё какое-то время, под его дыхание подстраиваясь, и сам не замечаю, как в сонное царство улетаю.