Сказка на всю голову

      Лёша       — Знаешь, я раньше думал, что хорошо понимаю людей, — говорю задумчиво, темное небо, что виднеется сквозь кроны деревьев, разглядывая. — Я ж столько прожил посередь них, общался, а сейчас теряюсь. Вон они все, толпами в лес валят, спариваются, и не смущают их ни совы, ни мыши. Это конкретно с моим человеком что не так, или я так и не смог нормально их повадки изучить?       Поворачиваю голову и вопросительно смотрю на гусеницу, которой пришлось мои излияния слушать. Та, конечно, ничего толкового не советует, ее куда больше заботит сочный лист, который она на радостях, что рядом со мной на нее никто не охотится, пытается в один присест зажевать-заглотить. Вздыхаю, отворачиваясь, и опять в небо взор устремляю.       — Я ему под утро веток для загороды принес, а зайти побоялся. Глупо, конечно, он же сам сказал, что всегда могу приходить, но я что-то растерялся. Никогда такого не было, завсегда я был в себе и своих действиях уверен, а тут что-то вот так…       Гусеница печально вздыхает, но это скорее не к моим заморочкам относится, а к тому, что до нее дошло наконец, что весь лист в нее не вместится. Да уж, у кого какие проблемы.       Слышу, как на опушке ветка трещит и, прислушавшись, понимаю — мой человек идёт. Несёт что-то, как всегда, наверное, с рюкзаком своим. Прошу лес ему тропу прямую до меня открыть, и опять к гусенице обращаюсь:       — Может, мне не гнать лошадей? Пусть течет, как течет, не меняя русла, авось и вынесет куда. Он же, наверное, лучше знает, чего хочет, и как ему комфортнее. Хотя никак не соображу, где ж такое место укромное, чтоб без никого. В лифте если только… и то кто-нибудь залететь может. Будто кому до нас дело есть. Вот ты мне скажи, тебе не пофиг?       Гусеница недоуменно шевелит рожками и задумчиво щёлкает жвалами, но мне того хватает.       — Вот именно! Лишь бы мы на тебя не падали. Да не бойся, не станем мы по тебе топтаться… Ладно, спасибо за компанию, дуй уже, сейчас придет, — говорю, на локтях поднимаясь, как раз в тот момент, когда он из-за ёлки выворачивает. С рюкзаком, как и думал.       — Привет, Лёш, — здоровается, меня увидев, и, подойдя, рядом со мной на колени опускается, сразу целуя. Меняю истинный облик на людской — знаю, когда мягче, оно приятнее, а, как поцелуй заканчивается, улыбнувшись, говорю:       — Здравствуй. Я уже соскучился.       — Я тоже. А утром почему не зашёл? Я спал, но ради поцелуя обязательно бы проснулся.       — Побоялся, — честно признаюсь. — И будить не хотел. Люди нынче на особо любят с петухами вставать. Сколько тебе, чтобы отоспаться, нужно?       Он достает из рюкзака плед и, расстелив, выкладывает на пушистый ворс одеяло, простыню, какую-то странную коробочку с линзой, USB-шнур, а из бокового кармана — термос. По мере прибывания предметов мои глаза расширяются все больше и больше. Он тут спать решил лечь?..       — Никогда не бойся приходить, я всегда тебе рад, даже если… Не знаю. Злой, к примеру, буду. А сплю, часов семь-восемь, примерно. Ой, забыл спросить — пойдешь со мной на свидание?       — Пойду… Зачем тебе в лесу простыня? — игнорируя все остальное, спрашиваю про самую большую странность в его наборе.       — Это для свидания. Поможешь закрепить?       — Где? — все ещё не понимаю. Простынкой же постель застилают — нет? А куда ещё-то и как крепить? На мох? На листья? Чтоб не скользила?       — Нужно её повесить на манер экрана, вертикально.       — Эва, как нетопыри спать желаешь? Вниз головой? Или стоя? Как лошадь?       Вот это я точно упустил. Те, что ко мне в лес заваливались, те в палатках дрыхли или прям так, под звездами, на лапнике. Но всегда обыкновенно, без изысков, короче, исключительно в горизонтали. Или это по желанию?       — Не пробовал, — и улыбается, аж трясется весь. Меленько так, и глазами блестит. — Лёш, простыня не для сна, а для кино.       Не, вообще-то я продвинутый и знаю, что это такое — в кинотеатр ходил да и в гостях плазму видел. Ну и плюс по всему городу светящиеся билборды понатыканы с круглосуточной рекламой, но простыня-то тут каким боком?       Но не спорю, хоть и любопытно, понимаю, что скоро сам все увижу. Поднимаюсь и, оглядевшись, уточняю:       — Повесить как на просушку или чтоб подложка какая была?       — Если дуть на нее не будешь, то, по идее, она и так будет спокойно висеть. Или можно углы закрепить как-нибудь. В общем, натянуть, чтоб ровно и не плясала. Как экран или стена.       Подумав немного, киваю и, прикинув размах, прошу ель две лапы временно приспустить, чтоб верхние уголки привязать, и, как дело сделано, велю подымать и разводить в натяг, а нижние по-простому голышами придавливаю.       — Так пойдёт?       — Да, спасибо. Очень круто!       Обернувшись, вижу, что он к смартфону ту коробочку с линзой шнуром подсоединил и сидит, ленту листает.       — Иди ко мне, — зовёт, а мне того и надо — сразу под бочок ныряю, и в экранчик заглядываю. А там мой человек и вправду фильм нам выбирает.       — Погоди-ка! — прошу и, сорвавшись, в лес убегаю. Не знаю как он, а мы с ребятами, когда в кино ходили, всегда попкорн брали. Этого добра тут нет, зато другого с избытком.       Возвращаюсь, правда не через минуту, а пять, зато с трофеями: двумя кульками из лопушков полнехонькими малиной и ежевикой.       — О, супер, а я так и не придумал, что взять. Бутеров настрогал, да забыл на столе, так к тебе спешил.       Пока меня не было, он уже разулся и установил свою чудную коробочку на край пледа.       — Лесные дары для каждой поры. Тут голодным только дурак останется, — улыбаюсь и, тоже убрав обувь, сызнова примащиваюсь под бочок. Мой человек понятливо приобнимает, заботливо укутывает нас обоих одеялом, тыкает в экран и запускает запись.       Но его что-то не устраивает, и он тянется к коробочке, а я, взгляд вверх от экрана перевожу и удивленно ойкаю. Изображение не только на телефоне, оно теперь и на простыне! Правда криво как-то, понизу всё перекошено… Но мой человек огреху правит, подложив под коробку камушек малый и подкрутив линзу. Не прошло и минуты, как на белом полотне, не хуже чем в широкоэкранном кинозале, лайфхачный кинопроектор демонстрирует довольно яркую четкую картинку.       — Здорово как! — восторженно вскрикиваю, и на, теперь уже расцвеченную изображением простыню, любуюсь. Динамик оповещает, что смотреть мы будем «С любовью, Саймон». Мне это ни о чем не говорит, ну так я и не то чтобы знаток кинематографа. Так, верхами, больше из любопытства. В городе и без того есть чем заняться, а то, что «кино» и в лес принести можно, я не знал.       — Я рад, что ты рад, — говорит мой находчивый мил-друг, и в щеку целует. Я было хотел и его тоже, но вспомнил, что обещал себе не лезть, когда он не просит, поэтому просто прижимаюсь к его груди и, расслабившись, перевожу внимание на «экран».       Как выяснилось, Саймон — старшеклассник, живёт с родителями, ему нравятся парни, но он это скрывает. В отличие от другого паренька, что учится в той же школе, но о своих предпочтениях говорит открыто. Я немного не улавливаю причин такого поведения и спустя время решаюсь спросить:       — А почему он так на эту тему заморачивается?       — Ну, не все ж толерантные, Лёш. Тут, правда, действие происходит в другой стране, где к этому относятся проще, но всё равно стрёмно сказать, что ты не такой как большинство. Страшно, что не примут, что близкие отвернутся, плюс возможные издевательства в будущем тоже.       — Тогда почему тот, темнокожий, парень не скрывает? — все ещё не понимаю и, не отрываясь от экрана, закидываю в рот красную ягодку.       — А тот решился. Не факт, что у него каминг-аут хорошо прошел. Тут кому-то везет, кому-то нет.       — Что такое «каминг-аут»?       — Открыться, сообщить кому-нибудь, что относишься к сексуальным меньшинством.       — Зачем об этом сообщать? И так же видно, — совсем путаюсь я.       — У нас парни на улицах обычно не целуются. Люди это скрывают.       — Как это нет? Я часто вижу в городе парочки.       Прям вот постоянно кто-то с кем-то обжимается.       — Ты видел, как посреди улицы целуются два человека одного пола?       — Нет, но один из пары точно всегда парень, а ты говоришь не… а-а-а! Понял. Парень с парнем. Я думал, это потому что таких меньше, вот и не встречаются. Ну, как у животных.       — Есть звери-геи? У нас парни друг с другом открыто не целуются, потому что шанс отхватить и очень сильно — примерно сто из ста. Даже убить могут, и про такое слышал. На девушек вроде попроще смотрят в этом плане.       — Убить? — я даже оборачиваюсь от удивления, совсем от фильма отвлекаясь. — Девушки, что ли, на них охотятся?       Какие, оказывается, у людей самки мстительные…       — Да нет, обычно это другие парни. Они почему-то считают, что геи — самое злобное зло и с ними нужно бороться.       — Муть какая. Наоборот же, это выгодно для заинтересованного самца, когда двое других из битвы за самку сами выходят. Конкуренции же меньше! Значит, потомство проще зачать.       — Вот о чем о чем, а об этом они не думают. Наоборот, переживают, что заразно или что эти двое выбывших на них накинутся и того самого, опорочат. Мне самому сложно это понять.       — Любовь заразна? Всё-таки люди самые странные существа из всех…       — Любовь не заразна, так же, как и ориентация. Фильм-то будем смотреть? — улыбается мой человек и ягодку к моим губам подносит. Сразу же слизываю ее, оставляя поцелуй на пальцах, и вновь, устроившись поудобнее, к просмотру возвращаюсь. А тут движуха пошла. Саймон этот каким-то боком — пропустил каким — с другим, таким же любителем своего пола списался, и теперь активно с ним переписывается, а какой-то Мартин его шантажирует.       Несмотря на то, что мне не все понятно в людской мотивации, фильм увлекает. Но после того как наш герой понимает, что он в того, с кем переписывается, влюблён, мил-друг, обхватив за талию, меня пересаживает, устраивая между ног. Я не теряюсь и сразу спиной на его грудь откидываюсь. Круть — тепло, близко и мягко.       Но на этом он не успокаивается и спускает руки к моим бедрам, что одеялом скрыты, начиная их наглаживать. А мне мало! Мне и до этого мало было, но вот теперь окончательно прочувствовал насколько же мне мало!       Чуть обернувшись, в край подбородка его целую, а он губы мои ловит — своими, кисло-сладкими, с привкусом ежевики. И так хорошо становится, так бы и сидел окутываемый его ароматом и жаром всю ночь!       Кино совсем интересовать перестает. Гораздо интереснее сейчас руки, что ласкают мои бедра, вызывая поток восторга в груди и паху, и губы, что так нежно и, одновременно, так уверенно меня целуют — аж дыхание перехватывает. Глупости, конечно, он же нос не замыкает, да и паники резкая остановка не вызывает, наоборот, какое-то невероятно сладкое предвкушение.       И тут его руки член мой задевают, отчего тело судорога удовольствия сводит, а потом пальцы под резинку штанов лезут и… и что делать-то?       — Ты же не хотел при свидетелях, — шепчу ему в губы. Хоть и не хочется прерывать, но нехорошо его как-то обманывать. — Над нами дупло, там сова, светлячки скоро прилетят, и по земле мураши ползают, и на свет мотыльки слетелись…       Прерываюсь, давясь воздухом, когда он случайно, а может, и нет, мизинцем по головке, упирающейся в штаны, проходится.       — Жуки-бабочки пусть смотрят, а от совы я тебя под одеялом спрячу.       — Хорошо, что они тебя не понимают. Мне кажется, они бы обиделись, — выдыхаю и от одежды избавляюсь. Сразу от всей. Я б и с него так все снял, но взаимодействовать силой с людьми и их вещами я, к сожалению, не могу.       — Хорошо, что и я их тоже…       Новый поцелуй, прерывающий, как оказалось, ненужный сейчас разговор. Ладони скользят по голым теперь бёдрам, и член мой, изнывающий, задевают, но напрямую не трогают. Не выдерживаю так долго, простанываю ему в губы от нетерпения и шепчу:       — Пожалуйста…       Мил-друг выдыхает шумно, обдавая горячим дыханием, и, сжалившись, обхватывает ладонью член под мой облегченный стон и проводит по нему, сначала от основания и вверх, потом обратно и… и отпускает, отстраняясь! От неожиданности чуть не падаю. Удерживаюсь, пытаясь понять, что вообще происходит, как мил-друг вскакивает и отшагивает, поясняя:       — Прости. Дай минутку, я быстро.       Какая минутка, изверг, я ж щас задымлюсь! Смотрю яростно, и от моих эмоций лес шуметь начинает, листвой шебурша. А потом понимаю, что он просто раздеться хотел, чем и занимается, шустро шмотки на уголок пледа складывая.       — Одежда — худшее изобретение человечества, — говорю абсолютно искренне. Сейчас даже оружие и бензин не бесят так, как шмотки, что люди маниакально на себя напяливают в ужасном количестве.       — Да уж… На следующее свидание приду в халате, — соглашается и ко мне под одеяло, уже обнаженным, заныривает, сразу целуя. Валит на плед, прижимаясь, а я не могу не шепнуть:       — Можешь и без, поверь, я не расстроюсь, а мыши в обморок не попадают.       — Тогда будешь меня греть.       — Когда это я отказывался? — улыбаюсь, а его руки уже по всему телу моему путешествуют, гладят, сжимают, нежат. Он целует меня в губы, щеки, шею, плечи и дальше вниз, к груди спускается, одаривая ласками каждую клеточку. Тоже обнимаю его в ответ, прохожусь по ребрам, спине, а второй рукой в волосы забираюсь. Я бы тоже его целовать хотел, но в этом облике тело так точно не изогнется, а менять его сейчас как-то странно.       Мой сосок попадает в плен его рта, и я, хоть и ожидал подобного, все равно простанываю, мотыльков пугая. Но ласка оказывается до обидного короткой — мой человек уже дальше свой поцелуйный поход ладит, к низовьям живота пробираясь. А, преодолев пупок, тормозит и говорит:       — Хочу кое-что попробовать, но если не понравится или больно будет, скажи обязательно.       — Тогда осторожнее, а то, на рефлексах, я и цапнуть могу, — предупреждаю на всякий случай. Не хочу ему вред учинить, а людские тела такие хрупкие! По себе знаю.       Мой человек не отвечает, оставляет ещё один поцелуй под пупком и вновь отстраняется, к джинсам своим потянувшись.       — Если опять собрался в одежу укутываться, я тебя реально покусаю сейчас!       Он по-доброму посмеивается, а я вот не шучу! Но как вижу, что он не за тем, а просто тот тюбик с жирным кремом из кармашка тянет, успокаиваюсь и, расслабившись, нормально ложусь, глаза прикрывая.       Чувствую, как он, нырнув под одеяло накрывает нас понадежнее, а через мгновение уже совсем ни о чем думать не могу: его язык по моему члену приходится, от основания и вверх, прям по уздечке, и начинает по головке кружиться. Скулю как щенок, что титьку мамкину ищет, но ничего с собой поделать не могу, звуки сами из меня льются, не слушаясь. А когда он, исцеловав меня там вволю, член ртом вбирает, и вовсе дышать забываю. Лесная праматерь, разве бывает так хорошо?       Где-то отголоском сознания слышу тихий щелчок, но не до того, мне так умопомрачительно хорошо сейчас, что, наверное, начни деревья падать — и не замечу. Чудесные губы моего человека творят что-то невероятное, но тут ощущаю, как влажный палец касается ануса.       Дёргаюсь скорее от неожиданности, хоть я и догадывался, что эту часть тела люди для любви тоже используют. Мне это немного странным казалось, но в одном уверен — мой человек несмотря на его просьбу не терпеть, сейчас лишь приятно мне сделать может. Я расслабляюсь, целиком уходя в ощущения, что его рот дарит. Влажный палец кружит по кольцу мышц, и я понимаю, что да, это тоже очень приятно. Не так, конечно, когда он член ласкает, но есть в этом что-то, заставляющее сердце сильнее биться.       Я так погружаюсь в бездонное удовольствие, что когда он проникает внутрь и замирает, мне от обиды взвыть хочется. Ну что опять-то не так?! Ещё что-то взять надо? Может, домой сбегать? Чего ты тормозишь-то все время?!       Рычу недовольно и слегка бедрами дёргаю, чтобы хоть что-нибудь уже делал! До него вроде доходит, потому что движения на моем члене возобновляются, а палец медленно внутрь погружается. Теперь, когда он им ничего мне не гладит — ни горячо ни холодно. Хочется ему так и ладно, что хошь пусть творит, только б не останавливался — не могу я больше!       Его язык вновь начинает ласкать меня, выписывая причудливые кадрили на головке, и я совсем уже не обращаю внимания на палец, что зачем-то во мне туда-сюда снует. Тут он добавляет и второй, а я лишь пуще расслабляюсь, чтоб ему попроще развлекаться было, и громко простанываю, когда он губами по уздечке проходится, унося меня куда-то за пределы блаженства.       — Пожалуйста… — вновь прошу, бедра вскидывая, уже практически умоляя, чтобы ускорился хоть немного и дал мне кончить. И в этот момент пальцы его никчемушные, что до сих пор зачем-то во мне шебуршатся, касаются чего-то… Такое чувство, будто у меня давно там что-то ныло-зудело сладко, а я почему-то достать не мог, но… Пришел мой человек и прошелся по этому местечку ноготочками, даря кайф и успокоение. Вот только стоило ему перестать, как оно вновь зачесалось, да в пять раз сильнее!       — Ещё! — требую и сам бёдрами покачиваю. И он слушает, делает, как я прошу, да не просто, а прям конкретно ощупывая. После же начинает гладить это место изнутри и одновременно ртом, что до сих пор на моем члене, ускоряется, и все — меня наконец-то уносит под небеса. Вскрикиваю, глаза распахнув, а по всему телу судорога проходит. Изогнувшись, я кончаю, каким-то неведомым образом успевая отметить, что светлячки всё-таки прилетели.       Меня бьёт дрожь ознобная, в пот кидает, тело само, без моего ведома, изгибается, и я, кажется, кричу что-то невнятное, лесную живность пугая.       Мне в жизни так хорошо не было, трясет всего, и хочется либо немедля что-то делать, либо, наоборот, калачиком свернуться и замереть. Пальцы, так же как и рот, покидают меня, и мой, очень теплый, как печка, мил-друг, выбравшись из-под одеяла растягивается рядышком. Он тяжело дышит и меня обнимает, в себя вжимая, и я сразу к нему подаюсь, обвивая и руками, и ногами, и только теперь понимаю, что непонятно когда умудрился личину скинуть. Никогда со мной такого не бывало!       — Прости… — шепчу, возвращая человечий облик, и лицом в его грудь утыкаюсь, прячась.       — За что? Хорошо же всё. Или тебе не сильно понравилось?       — Очень понравилось, — шепчу и, повинуясь инстинкту, по солоноватой коже языком прохожусь. — Я нечаянно изменился, постараюсь впредь за тем следить.       — Лёш, ты не понял ещё? Я с тобой быть хочу, а не с одной твоей частью. Не надо контролировать… Хотя в мелкоту всякую, конечно, лучше не перекидывайся в этот момент.       — Нет, конечно, но я все равно буду стараться так не делать. Габариты и физиология же разные, да и кабы чуть раньше, ты б подавиться мог, — признаюсь и крепче в него вцепляюсь. Он же не будет меня бояться, да?       — Подавиться — это не страшно. Ты меня, главное, не прибей. Лёш, а ты меня можешь погладить?