Сказка на всю голову

      Лёша       Вот и как с ним, а? Я вообще-то с самого начала хотел тоже участвовать, мне же интересно все! А как тут хоть что-то сделать, когда то боишься начинать, переживая, что опять этим все закончится, то от его ласк трепещешь, теряя способность мыслить здраво?       Пользуясь тем, что прижат к его груди, ещё разок провожу языком по коже и прикусываю, играясь. Я видел, так звери во время брачных игр делают, всегда любопытно было — зачем? А оно, оказывается, очень даже приятно.       А вспомнив, как он с соском моим забавлялся, тоже решаю попробовать. Чуть смещаюсь и розовую горошину губами зажимаю, слегка оттягивая. Мой человек выдыхает — резко, шумно и грудью чуть вперед подаётся, нежно по волосам моим проводит, что даёт понять — ему нравится. Окрылённый успехом толкаю его, на спину укладывая, и повторяю те же действия со вторым соском и одновременно прохожусь ногтями по ребрам.       Мне хочется немного разнообразить, получше изучить реакции, но в первый раз решаю не экспериментировать и повторять то, что он делал. Поэтому спускаюсь поцелуями ниже, но не могу удержаться и языком пупок изучаю. У меня его, кстати, не было, когда я впервые в человека обратился. Это потом уже заметил столь странную деталь у других людей и себе добавил.       А мой человек смеётся и живот втягивает. Щекотно? Закрепляю результат и прохожусь языком по кругу и внутри, а потом продолжаю изыскания. В самом низу удивленно торможу, отстраняясь, из-за чего одеяло вниз по плечам соскальзывает.       Я точно помню, что когда мы в душе были, у него тут волосы росли, вьющиеся и черные. А вчера я на это внимания не обратил.       — Куда делись волосы? — спрашиваю, с интересом лысый лобок оглаживая.       — Сбрил. Не нравится так?       — Зачем? У вас тут принято так же, как и с бородой?       Отрываю взгляд от его тела и в лицо заглядываю, и, как выясняется, он тоже.       — Ну, так чище… И я не знаю. На свидание же собирался. А как принято с бородой? Её вроде по желанию отпускают.       — Почему тогда ноги и торс не бреете? — пытаюсь понять. В городе я точно не встречал ни одного парня с бритыми ногами. Или у них это только с лицом и пахом? А как они между собой связаны?       — Тебе мешают волосы на моих ногах? Зачем их сбривать-то?       — Мне — нет. Но ты говоришь, к ним грязь пристаёт.       — Да я не о том. Просто, когда минет делаешь, так волосы в рот не лезут.       — Ты надеялся, я тебе сегодня минет сделаю? — улыбаюсь и по бедру ногтями прохожусь.       — И вчера, и сегодня, и завтра тоже буду на это надеяться, но не намекаю.       — Эва как, хитро. Значит, если отрастишь тут волосы, значит, минета не хочешь. Понятно, — делаю вывод и, закончив с разговорами, вновь наклоняюсь, чтобы языком по гладкому лобку пройтись. Он везде, что вверху, что внизу, немного солоноватый, вкусный.       — Я… Ох… — выдыхает мой человек и роняет голову на плед, расслабляясь, а я отправляюсь изучать его главный репродуктивный орган. Он больше, чем мой в людской личине, и меньше, чем в истинном, а ещё почему-то пахнет ванилью и корицей. Я слышу, что запах искусственный, значит, скорее всего, мыло или гель, но не понимаю, зачем члену специи. Чтобы мне вкуснее было? Тогда, стоило настоящие, природные, использовать.       Провожу языком от основании до головки. Как и думал от ванили и корицы один запах, никакого привкуса. И зачем тогда? Хотя, как по мне, он и так вкусный, секрет, что железы выработали очень даже неплох сам по себе.       Оставляю член пока и ниже, к мошонке, спускаюсь. Тут кожа нежная, и запах его природный ярче. Руками раздвигаю ноги шире, и тоже тут на вкус пробую, а потом замечаю, что на этом месте бритая кожа заканчивается.       — То есть, чтобы дальше целовали, ты не хочешь, правильно? — уточняю на всякий случай и опять вверх языком веду, мошонку огибая, чтобы до члена добраться и головку лизнуть.       — Ох, Лёш… Это не вешки, где можно, ты, где хочешь, там и целуй. Я просто хотел… Не знаю. Продолжения хотел, и я так привык.       Принимаю это к сведению и, обхватив член губами, всасываю. Чёт я не совсем понял, почему ему так нравится это мне делать. Таких ощущений как, когда он меня ласкает, нет, так чего он второй раз рвется мне минет делать? Может, ему просто сперма на вкус нравится? Или болеет чем, подлечиться хотел?       Мой человек истомно мычит и руками плед, на котором лежит, сжимает. О, значит то, что я скулил — нормально. Видимо, люди могут во время близости совсем разные звуки издавать, как барсуки.       Опускаюсь ниже, но, как выясняется, это дико неудобно! Горло у людей узкое, член на гланды давит, вызывая рвотный рефлекс. Не знаю уж, как мил-друг так ловко со всем управился без последствий, а мне вот пришлось малость горло изменить. Лешему ведь проще, чем человеку, моему организму необязательно так тщательно пищу пережёвывать, могу и чего покрупнее махом заглотить.       Я неплохо запомнил, что он делал губами и языком, но одно дело чувствовать, другое — делать. Стараюсь повторить так же: сжимаю губы плотнее, прохожусь языком по уздечке, по головке, и сноровисто сную вверх-вниз, так как именно при такой скорости мне было наиболее приятно. Хочу чтобы ему тоже стало хорошо, как и мне, и он вроде явно удовольствие получает, стонет вон, сердце птицей забилось и кровь в жилах разгорячилась, пульсировать начала. Только вдруг одна его рука от пледа отцепилась, и он ею по волосам моим ладонью прошелся. А я в тот момент совсем не соображал, ничего делать не мог. Это значит, ему хуже? Я не так что-то делаю?       Не прекращая движений, взгляд вверх поднимаю, чтобы глянуть, как он там, а он голову приподнял и на меня как-то пьяно смотрит, будто выпил. Но нет, от него лишь возбуждением на весь лес прет, не алкоголем.       — Лёш… — говорит, и я жду продолжения, но его не следует, поэтому переспрашиваю:       — Что?       Наверное, не следовало пытаться отвечать, пока член во рту — понял это, когда вместо слов, изо рта вырвалось невнятное мычание.       А мой человек глаза закатил и, громко простонав, на плед обратно рухнул. Понравилось? А что? Вибрация от голоса? О, так я и лучше могу.       Приобняв его бедра, вбираю член до основания и мурлыкать начинаю. У моего человека дыхание обрывается, он начинает дёргаться, метаться, и я, испугавшись, резко прекращаю все и, рот освободив, спрашиваю, пытаясь в глаза его полуприкрытые заглянуть:       — Что не так?       — Вернись обратно! — чуть не рявкает мой человек, отчего я в удивлении брови вскидываю, а он уже тихо-тихо, умоляюще, просит: — Пожалуйста…       Я было хотел высказать все, что думаю о тех, кто на меня голос повышает, но разом вспоминаю, как сам покусать его хотел, когда он постоянно на всякую фигню отвлекался. Хмыкаю и прощаю, возвращая все по местам, но — в отместку — начинаю мурчать вдвое сильнее.       Мой человек стонет в голос, и я ускоряюсь, подумывая о том, что надо было у него спросить, как тем кремом пользоваться. Я ж хотел его и там изучить, но, наверное, теперь уж лучше после, а то, чую, ему не до разговоров.       Он вдруг совсем по-звериному взвывает, почти надсаживая горло, так, что задремавшие горлицы в ветвях испуганно крыльями взмахивают. Мой человек бёдрами толкается и сразу, хрипло и протяжно простанывает:       — Я щас…       Так-то я не дурачок и сам чувствую, что горячее семя созрело и готовится вырваться… Но… мой человек вдруг заполошно дёргается, пытаясь от меня отстраниться. Ничего не понимаю, но не мешаю и обиженно смотрю, как серебристые капли пролетают мимо, орошая траву.       — И зачем? Тебе, значит, можно, а мне — фиг?! — возмущаюсь, как только он дёргаться перестает.       Истомленный человек глаз приоткрывает, но, заметив мое нешуточное недовольство, сразу и второй распахивает, смотря обеспокоенно.       — Лёш, ты чего?.. Я же… Ты впервые минет делал, вдруг противно или ещё что, или, вообще, не хотел. Мы же это не обсуждали. Прости.       И руку ко мне протягивает, зовет рядом прилечь, но я игнорирую. Пока.       — А?.. То есть тебе со мной противно было? — прищуриваюсь подозрительно. Если неприятно, зачем два раза так старался-то?!       Он вздыхает сначала, к джинсам тянется, чтоб пачку салфеток достать.       — Нет, мне с тобой классно. Очень. Мне с тобой всё нравится. Но помню, что когда впервые это делал — не тебе — было не очень.       Он начинает вытираться, а я на светляка, что совсем принаглел на радостях от бьющей от нас энергии, дую, прогоняя, и на человека своего усаживаюсь, ногу через его бедра перекинув.       — То есть это только со второго раза приятно?       — С тобой с первого, — цапает меня за бока руками, и к себе тянет, чтобы я поверх него звездочкой распластался. Делаю, как он хочет, но дуться не перестаю. Столько старался и что? И ведь даже попробовать не дал! Жадина!       Он начинает щеки мои целовать, а после в нос чмокает, отчего немного щекотно, и я, фыркнув, вниз съезжаю, чтобы почесаться о грудь его.       — Ну, Лёш, ну прости. Я ж не знал, что ты хочешь. В следующий раз попробуешь. Я же с тобой теперь, никуда не денусь.       — Откуда мне знать, хочу я или нет. Мне любопытно, — отвечаю и, упершись подбородком ему в грудь, смотрю. — А почему в этот раз тебя зрители не смутили, а в тот — да?       Одеяло-то давно улетело, а он и полслова не сказал.       — Потому что обо всём с тобой забыл, волчок. Даже о своих тараканах.       — А чего Домовой их не выгнал? — удивляюсь я. — Странно, они обычно их терпеть не могут. Ты где в лесу тараканов-то нашел? Из города, что ли, припер?       — Я не о таких. Так говорят, когда в голове много заморочек.       — То есть, дома насекомых нет? Ну и хорошо.       Опускаю щеку ему на грудь, и трусь, прям как лис, которому срочно надо территорию свою пометить. Конечно, это мне ни к чему — от моего человека и так мной на весь лес фонит, но все равно, приятно.       Он начинает гладить мои волосы, постепенно захватывая область шеи и плечи, а я задумываюсь о том, какие же странные у людей отношения с волосами. Мои, на голове, ему явно нравятся, постоянно к ним тянется, свои, те, что тоже на макушке, не трогает, зато от других избавляется.       — Как тебе процесс? — спрашивает, ласки не прерывая.       — Было интересно, только по итогу все равно непонятно.       — Непонятно?       — Угу. Я думал, раз ты постоянно пытаешься это сделать, значит, тебе это нравится.       Мой человек посмеивается тихонько, но я даже не обижаюсь. Ну да, я в том, равно иволга в рытье нор, ну и что? Тоже мне, наука великая. Зато я в других вещах дока — разбираюсь, как никто другой.       — А мне нравится. Разве желание сделать приятно тому, к кому испытываешь чувства, не доставляет удовольствие лично тебе? Мне нравится делать тебе хорошо, знать, что это именно из-за меня, слушать твои стоны, от которых уносит ещё больше… М-м-м… — он прищурился на секунду, улыбаясь мечтательно, да так сладко, что мне тоже улыбнуться захотелось. — Когда люди вступают в отношения, испытывая при этом влюбленность, они не только берут, но и дают. Иначе это было бы очень эгоистично, если каждый за себя. Какой смысл тогда вообще начинать?..       — Продолжение рода? Я думал большинство как раз ради потомства этим и занимаются.       — По-любому есть и такие, но нет. У однополых пар вообще не может быть детей, но они же вступают в интимную связь. Это для удовольствия, чтобы стать ближе с партнёром, чувствовать его.       — Это у вас не могут, — замечаю и скатываюсь ему под бочок, уютно умащиваясь. Подтягиваю-подтыкаю одеяло и смотрю на «экран». А там титры уже. — Ну вот, мы все пропустили… Давай заново?       — Стой. Что? А у вас могут? Только не говори, что я уже беременный! Я ж забухаю!       Мой человек приподнялся и нависает надо мной, в глаза пытливо заглядывая. И я понимаю, он не шутит — в ореховых очах паника плещется.       — Во-первых, мы не живородящие, а во-вторых… Ты сейчас серьезно? Где ты видел, чтоб от того, что семени наелся, затяжелеть можно было?       — Я и Леших ранее не видывал! Хрен вас знает! А зелень из меня никакая не прорастет? А то я клевер видел там на полянке.       — Нет, ни куст, ни клевер, — закатываю глаза. — Максимум здоровье мальца улучшится и нутряных червяков, коли есть, взашей выгонит. Больше скажу, даже если мы, как ты выразился, «полноценным сексом» займёмся, никто в твоем чреве расти не начнет. Дети, через прямую кишку, ещё не научились зарождаться.       — У меня есть глисты?       Смотрит на меня как на инопланетянина, а я вздыхаю и подталкиваю его обратно лечь.       — Не знаю, не проверял, но вполне возможно, они у многих есть. Теперь точно нет.       Мой человек все-таки наконец ложится нормально, но фильм не включает, а задумывается о чем-то. И сильно. Жду смиренно, хотя терпение на исходе уже.       — Тебе сейчас хорошо? — выдает это чудо. Оставляю кусь у него на груди и говорю честно:       — Нет! Фильм хочу досмотреть, а мне не дают!       Глаза закатывает, зараза, у меня, что ли, привычку перебрал? И садится — телефон нашаривает и заново врубает. Ну наконец-то!       Чмокаю его в щеку и, вновь приняв позу поудобнее, накрываю нас одеялом. И как он только так быстро замёрзнуть умудрился?..