Сказка на всю голову

      Лёша       До сих пор я не уверен в правильности выбора места. Я вообще не знаю, поможет ли нам хоть чем-то обычное свидание, но придумать что еще сделать, я пока не могу. Он человек, и неоднократно говорил о том, что хочет человеческих отношений, и что любит свидания, тем более что я пока ни одного не организовал. Поможет ли это? Без понятия. Не сделает ли еще хуже? Всё возможно. Но и не попытаться я тоже не могу.       Сначала я хотел свидание в городе. Он же забыться хочет, а, по идее, забываться надо не там, где все напоминает о травмирующем событии. Но потом понял, что это полная лажа. Лес — неотъемлемая часть меня, он никуда не денется, и закрыть глаза на его присутствие в моей жизни нельзя. По сути, лес и есть я, мы с ним одно неразрывное целое.       Теперь, подходя к его дому в намеченный срок, я дико переживал. Что если задумка моя все же неправильная? Что если он всё же рассчитывал на поездку в город? Что если, не сумев забыться, он решит, что нам необходимо расстаться? Как я жить-то дальше буду в этой сгущающейся мгле?..       Доведя себя тяжкими думами чуть не до истерики, ступив на крыльцо уже хочу развернуться и позорно сбежать. Одна лишь мысль, что этим испорчу все еще больше, заставляет сделать последний шаг и постучаться.       Евлаша открывает почти сразу и, улыбнувшись, вместо приветствия целует, выбивая этим из головы часть переживаний. Он говорил, что любит меня. Не может же вся любовь испариться за одну ночь, да?..       — Привет, — шепчу в его губы, отчего-то боясь говорить громко, будто слова могут что-то изменить. Не в них же дело, в поступках, но страх от осознания этого никуда не уходит.       — Привет.       Он потирается носом о мой, совсем как обитатели леса, и я беру его за руку, выводя с крыльца.       — Если тебе будет некомфортно говори, ладно? — прошу, стоит нам сделать несколько шагов от дома. Не хочу, чтобы ему было плохо со мной.       — Хорошо.       Я крепче сжимаю его ладонь и веду к опушке, но в лес не захожу, сворачиваю, продолжая путь рядом со светлым березовым перелеском.       — Расскажешь, чем занимался эти дни? — спрашиваю, нервно пытаясь найти максимально далекую от наших проблем тему. Так ведь вроде принято у людей, да? Обмениваться новостями и все такое. Да и мне действительно интересно — очень странно не видеть его и не знать о его делах. Я чувствовал, что он дома, знал, что почти не спит ночью, но на этом все. Он даже в туалет после заката не выходил.       — Работал, думал, предпринимал попытки поспать. Просто пытался очухаться… А ты? — прям по голосу чувствую — он не то чтобы рад это обсуждать. Вздыхаю. Эх, светские беседы не мой конек.       — Получал звездюлей от сестры, начал подготовку леса к зимовке, строил планы по вымаливанию прощения, но ничего, кроме как переехать травкой под твою загороду, мне в голову не пришло. Грибы вот сушить еще начали, орехами занялись. В общем, ничего интересного. Слушай, а этот твой друг… Гавр, кажется, да? Ему можно доверять? — перевожу тему, поняв, что первая выбрана не слишком удачно.       — Я доверяю. Друг он хороший, но ты ж не из-за этого? Если честно, он очень ветреный, был по крайней мере, сейчас-то о сестре твоей вздыхает. Но я даже предполагать не берусь на какой это срок.       — Вот из-за нее и спрашиваю. Мы говорили с ней… Я поднял ту тему, о доверии, помнишь? Он к этому так же относится?       — Мы с ним это не обсуждали, но, как понимаю, любит говорить правду. Он пару раз при мне девушек клеил и сразу говорил, что до утра и всё. Я бы на их месте никуда с ним не пошел, а послал подальше.       Мой человек усмехается, а мне любопытно стало.       — А они пошли, да? Все?       — Ага. Может, надеялись, что станут такими незабываемыми, что он на них остановится или и сами хотели разово. Кто разберет?! Короче, парень очень нагулянный!       Совсем развеселился, идёт, улыбается, и я тоже невольно начинаю, и даже не натянуто, как ранее.       — Да Лесана тоже та ещё лиса… А тут все, как отрезало, даже путников в лесу вылавливать перестала. После нашего разговора совсем зачахла. Не показывает, конечно, но лес-то чувствует… Страшно во всем признаться. Это у нас с тобой, считай, случайно вышло, я так тем охотником пьянющим заморочился, что тебя пропустил. Да и почувствовал сразу к тебе другое….       — Может, и не надо сразу? Я не знаю, как он отреагирует, даже советовать что-либо боюсь. В чужие отношения вообще лучше не лезть, — он сжимает мою руку, наверное, поддержку выказывая, я не уверен.       — Но ты сам говорил, что если лишить человека выбора, то позже все будет плохо, — пытаюсь понять его логику. Где та грань, между правдой и ложью, которую переходить не стоит?..       — Если станешь ходить и всем встречным докладывать, что Леший, это правильно?       — А тем, с кем хочу построить нечто большее?..       — Вот тут всё не так просто. Сразу рассказывать нельзя, это может принести, если не вред, то неудобства. Но и молчать годами — подло. Значит, нужно подготовить человека, узнать, как он к этому относится, типа теоретически, и рассказать уже после. Ну, или вылить на него всё сразу и посмотреть, свихнется или нет — тоже вариант. Но я бы лучше Гавра к этому как-то подготовил.       — Не, не вариант, — машу головой, — только свихнувшихся ухажеров нам для полного счастья и не хватало.       Делаю шаг вперёд, не выпуская его руки, и разворачиваюсь, чтобы в глаза его заглянуть.       — А ты бы мог попробовать с ним поговорить? Узнать, чисто теоретически…       — Могу и поговорю.       Улыбается и в губы меня чмокает, вперёд подавшись, а я, поймав момент, пока можно, сразу в нормальный поцелуй его затягиваю. Так я скучаю по ним, и по возможности целовать, обнимать, когда захочется.       — А мы почти пришли, — говорю задорно и к деревьям его тяну. — Осталось через перелесок пройти, и мы на месте.       Мы проходим в светлую рощу, огибаем дикую яблоню, саженец, которой Лесана во дворе у Евлаши высадила, и я торможу на бережку, у природной купели, где Берегини, в чаше, небольшой водопад организовали ради развлечения. Люди сюда прийти сами не могут, но должен же мой человек хоть какими привилегиями обладать, раз решился со мной встречаться?       — Тут вода всегда, даже зимой, теплая, — говорю, улыбаясь, и, сдвинув в сторону ветку кустика, демонстрирую ему то, что заранее приготовил: мини-пикничок с едой и ягодным соком, большое полотенце, плед в полосочку и колонку, что от батареек работает. На самом деле мы именно сюда пришли не просто так, но это после.       — Пикник голышом? Класс. Люблю такое.       — Чтобы есть раздеваться необязательно, — улыбаюсь и получаю поцелуй в щеку. Неуверенно отворачиваюсь, когда он начинает с себя футболку стягивать. Я до сих пор не понимаю, насколько много мне дозволено.       — Обязательно. Я тебе теперь неинтересен?       — Что? — глаза от шока резко распахиваются. — Конечно интересен! С чего такие выводы?!       Его футболка уже на травке, а он стоит себе спокойненько, джинсы расстёгивает.       — Тогда почему не смотришь?       — Не уверен, что мой интерес теперь тебе приятен, — признаюсь и, отступив, делаю шаг к купели.       — В этом плане ничего не изменилось. Я бы сказал. Тут глубоко?       — А трогать тебя можно? По грудь где-то тебе будет, — и, для проверки, так как я тут с весны не купался, убираю с себя одежду и сам в воду спускаюсь. Как и думал, Берегини ничего менять не стали, мне здесь, как и раньше, почти по шейку. Водица тридцать шесть градусов. Зимой тут здорово, часто погреться прихожу.       Евлаша, избавившись от одежек, тоже в воду спускается и, подойдя, обнимает, шепнув на ухо:       — Нужно.       Воодушевлённый тут же обнимаю его в ответ и всем телом прижимаюсь, укладывая голову ему на плечо.       — Я сильно-сильно боюсь тебя потерять. Боюсь что-то не так сделать. Боюсь, что обо мне подумаешь не так. Я очень многое за эти дни понял. Готов и продолжить, и заново начать, и вообще все что угодно, чего бы ты ни пожелал. Но больше всего мечтаю, что когда-нибудь, когда снова заслужу твое доверие, ты, возможно, согласишься моей Парой стать.       — Не бойся, я с тобой. И я доверяю тебе, просто мне нужна капелька времени — свыкнуться с тем, что произошло. Я как-то не был готов к такому. И я соглашусь, — он целует меня в плечо, а я вжимаюсь в него, понимая, что все мои чувства к нему, ничем иным, кроме как тягой к своей второй половинке и не объяснить. Деда вон давно это понял, а мне пришлось обидеть самое драгоценное существо, почти лишиться, и лишь потом прозреть. Правильно Лесана говорит, я какой-то слишком позднеспелый в этом плане. Когда другие уже развлекались вовсю, я не понимал зачем все это надо, мне интереснее на скейте было гонять, а как судьба нос к носу с суженым свела, так вообще затупил, едва не упустив.       — Я готов ждать хоть до глубокой старости, только не убегай от меня больше, — прошу, обнимая, и по мокрой спине руками оглаживаю. Я ж без него с ума сойду. Одичаю и превращу лес в чащобу непроходимую с вечно голодными хищниками.       Он чуть приседает, подхватывая меня под задницей, и вверх тянет. Поддаюсь, подпрыгивая, и ногами его за бедра обнимаю, сразу попадая в поцелуй, да такой, что внутри все трепещет, и сердце, встрепенувшись, вновь петь начинает, радуясь.       — До старости — это перебор, — говорит, отстраняясь, но я в первое мгновение все равно за его губами тянусь, будто магнитит меня. — Уверен, всё произойдет намного раньше. И я не убегал, просто не хотел ругаться.       — Все равно это ужасно было. Не хочу повторять.       — Я тоже. А за что тебя сестра ругала? Я так и не понял.       Мы медленно движемся к водопадику, точнее — Евлаша идёт, а я вишу на нем котенышем и отрываться не хочу.       — Я грустил, и лес со мной. Мы же едины. Ну и плюс забил на все. В те дни, что ты спал, так и не смог от тебя отойти, а потом не хотел ничего.       — Всё, больше ты грустить не будешь. И я тоже.       И, поцеловав, под льющуюся сверху воду заносит. Хохочу звонко, шум воды перекрикивая — холодно, вода-то из реки, прогрета только в чаше, но ещё шаг, и мы по ту сторону водопада, в миниатюрном гроте, закрытые от всего мира переливающейся в свете солнца искрящейся завесой.       Тут же он нападает на мою шею, покрывая поцелуями и пуская по телу табун мурашек, руками ягодицы сжимает, отчего простанываю довольно, всем естеством в желанное тело вжимаясь.       — Я люблю тебя, Евлампий. Если я хоть немного понимаю значение этого слова, то уверяю, я люблю тебя так, как никогда и никого.       Он прерывает поток поцелуев, и, подняв голову, в глаза мои смотрит, да серьезно так, что пугаюсь: вдруг чего не то сказал? Вдруг не вовремя, вдруг позже надо было, когда у нас все наладится, или вообще не говорить, а показать, а я, дурак, опять все испортил. Евлаша молчит, отчего ещё больше нервничаю, а когда он говорить начинает, уже сбежать готов и в нору какую поглубже забиться.       — Я тоже тебя люблю, Лёш. Всего люблю. И в коре, и в шерстке шелковой, и в перышках, и в шляпке грибной.       И опять целует меня, а я ощущаю — прощен! Действительно прощен, даже если он это ещё не до конца осознал, или вслух не проговорил, но внутри — отпустил.       А когда у нас обоих уже губы ноют, а его живот бурчать начинает, Евлаш тянет меня выбраться из нашего укрытия, но тут я ощущаю — мы не одни больше.       — Подожди, — шепчу ему на ухо. — Смотри. Внимательно. Прислушайся. Слышишь?       Евлаш ничего не понимает, но делает, как я велел, а потом замечаю, что брови его вверх поднимаются в удивлении, и он ко мне поворачивается, требуя объяснений. Значит, смог-таки услышать их смех. Не всем дано — совсем он свой становится.       — Ты же переживал за друга, — поясняю. — Теперь, сможем выяснить, не ошибся ли я, ну и поговорить с девочками. Пойдем?       Кивает и выносит меня из укрытия, а, миновав водопад, я спрыгиваю с него и за руку беру.       Две абсолютно одинаковые на вид Берегини, в прозрачных, сотканных из водных бликов платьях, сидят на бережку, опустив босые стопы в воду, и расчесывают длинные, золотистые волосы. Златую и Златину, хоть с лица и не отличишь, но я чувствую, кто из них кто. А вот Зларены нет, и я догадываюсь, где она может быть.       Берегини, заметив нас, радостно улыбаются, а, поняв, кто перед ними, испуганно ойкают и тоже синхронно.       — Здравствуй, Злата, — обращается к ним Евлаш, и я понимаю — нет, не ошибся я, узнал он их.       — Лампа… — шепчут опять синхронно и ладошками лица прикрывают. — Расскажешь?..       — Не я должен рассказывать. Это же вы с ним семью строите.       Человек мой недоволен, даже расстроен, и я, пристроившись сзади, обнимаю его, подбородком в плечо упираясь. Я, правда, как лучше хотел и вот опять расстроил. Он накрывает мои руки своими, а девочки переглядываются и вздыхают, после чего Златая говорит:       — Вам, людям, никогда нас не понять до конца, но это не мешает нам вас любить. И мы можем сделать его счастливым. Не лезь в это, пожалуйста…       — Враньём? Разве это любовь?       Мой человек цыкает и из воды меня на берег тащит. Иду, не споря и не влезая в их беседу. Я с девочками потом ещё поговорю.       — Он все равно поймет, — присоединяется к разговору Златина, грустно улыбнувшись. — Заметит рано или поздно, что не стареем мы. Тогда и расскажем, тогда он готов будет. А пока… пока ему и так хорошо. Мы не обидим. Любим.       — А ему вы любить даёте только картинку, которую для него нарисовали. Так что потом, когда он поймет, у него земля из-под ног уйдет.       Сказал и, вытершись полотенцем, на плед садится, меня за собой утягивая. А Берегини злиться начинают, по воде вижу — забеспокоилась.       — По-твоему, любить нечисть так ужасно? — вскрикивают обе одновременно и подскакивают, так же синхронно вставая, руки в бока уперев. — Ты же сам такой! С Лешаком связался, а для других это кошмар, картинка?!       — По-моему, это волшебно, — отвечает он спокойно и меня целует, чему я рад, конечно, но все равно переживаю, чем этот разговор кончится.       — Так почему для тебя — волшебно, а у него земля из-под ног?! Чем мы Лешего хуже?       — Тем, что вы человеку, которого говорите, что любите, врете. А мне не врут. И эти отношения — мой выбор.       Мой человек берет с деревянного подноса бутерброд с грибной икрой и с наслаждением его лопает, а я что-то теряюсь, так как не выходит у меня за его настроением угнаться. Только что расстроен был, а сейчас умиротворен абсолютно, несмотря на то, что Берегини бесятся.       — Нельзя нам про реку рассказывать пока, — скисает Златая, и сестра ее солидарно вздыхает. — Дядюшка осерчает, если прознает. Лешак-то сам себе хозяин, а нас стерегут. И так еле отпросились, чтоб хоть одну отпускал, и то на время.       — Девочки, делайте, что хотите. Я к вам лезть не собираюсь, я вас не понимаю и сочувствую тому, что мой друг в обмане живет, но вмешиваться в это не буду.       — Обещаешь? — хором вопрошают и даже шаг вперёд делают, вытягиваясь.       — Да.       Выдохнув облегчённо, Берегини брызгами на воду осыпались, на что мой человек и бровью не ведет, сидит себе тихошенько, сок попивает, будто все чудеса для него давно обычны стали.       — Думаешь, примет он их? — спрашиваю еле слышно и на живот укладываюсь, после чего кусочек сыра с тарелки стаскиваю и в джем малиновый окунаю.       — Скорее всего. Это вкусно?       — Сладкий сыр? Конечно! Мне ещё с медом нравится. Попробуй, — и, не дожидаясь ответа, протягиваю свой кусочек ему. А он наклоняется и прямо с руки забирает, губами по пальцам проходясь, отчего по всему телу мурашки юркие разбегаются.       — Понравилось? — шепчу, вмиг охрипшим голосом, наблюдая, как сыр во рту исчезает.       Вижу, чувствую его взгляд, что по всему моему телу проходится, от плеч до бедер и обратно, отчего, помимо воли, жар щеки омывает. И не только щеки.       — Очень, — от голоса тихого совсем ведёт, и все силы приходится употребить на то, чтоб разговор продолжить:       — С медом попробуешь?..       Евлаш не отвечает, ближе двигается и плошку с медом берет. Стараюсь не смотреть на него больше, пытаясь организм свой разбушевавшийся утихомирить, поэтому, когда на ягодицу и поясницу что-то теплое и вязкое проливается, слегка дёргаюсь. Правда, заметив, что то моему человеку вздумалось на меня сладкий янтарь пролить, успокаиваюсь. И… о, мне следовало догадаться, что люди не поливают друг дружку медом просто так! И все равно, то, что Евлаш вдруг наклонился и жарко по ягодице языком провел, стало полной неожиданностью. Хоть и очень приятной.       Выдыхаю шумно, с томными охами-ахами и прячу заалевшие щеки в сгибе локтя. Давно возбудившийся член упирается в плед, но я молчу, не смея сейчас о большем просить.       Теплый, влажный язык проходится по полусферам ягодиц, выписывая узоры, затем следуют влажные поцелуи, а следом и поясницу одаряют лаской, слизывая мед уже там.       Хочешь, я весь в меду искупаюсь, только прошу, не останавливайся!       Он будто слышит мои мысли и, не отрываясь, движется поцелуями по моей спине вверх, сначала позвонки пересчитывая, потом на лопатку перебираясь, и к плечу, где тормозит и на ухо шепчет, дыханием щекоча:       — Очень вкусно. Но, мне кажется, ты без мёда ещё лучше. Перевернешься?       — Между прочим, я его сам собирал, — глупо возмущаюсь я — просто повод нахожу хоть что-то сказать. — Это акациевый, у меня ещё липовый есть…       — Пчелкой?       — Нет, Лешим… — отвечаю, переворачиваясь, а дальше договорить не успеваю: мои губы поцелуем накрывают.       Обнимаю его, руки в волосы запуская, тело само к нему выгибается, льнет, контакта ища. Возможно, он заметил, а возможно, и сам желал поближе ко мне быть, не знаю, но он тоже лег, рядышком, набок, чуть на меня укладываясь, что позволило наконец-то к нему прижаться, от удовольствия простанывая в губы. Как же мне не хватало этого…       Но мой человек не даётся долго к нему жаться: чуть отстраняется, от губ оторвавшись, и начинает поцелуями вниз спускаться. Не уверен, что это хорошая идея, меня уже ведёт давно, но ничего не говорю, лишь больше под ласки подставляясь, а уж когда он губами сосок похищает, от пронизывающего удовольствия вскрикиваю, бедра приподнимая, и, обхватив его спину, к себе прижимаю.       — Сильно скучал? — спрашивает, вволю наигравшись с моей грудью, и языком по животу проводит, вниз спускаясь. Я уже так осоловел, что, кажется, забыл, как разговаривать. Приходится остатки сознания хоть как-то собрать, чтобы срывающимся голосом выдать:       — Невероятно сильно…       — И я, — но, опровергая свои же слова, отстраняется, я в этот момент позорно разреветься готов! Но не успеваю разнюниться, как он смещается вниз и, раздвинув мои ноги под мой же изумленно-восторженный протяжный «ах», ложится меж ними и, руками в плед упершись, берет в рот мой член.       Чувствую в эту секунду тот же восторг, как когда впервые взлетел, в птицу перекинувшись. Сердце стучит вдвое быстрее, внутри все сжимается от счастья, а дыхание обрывается, отчего приходится жадно глотать губами воздух.       Евлаш медленно скользит губами по члену, оглаживая языком, и, возможно, раньше этого бы показалось мало, захотелось быстрее, сильнее, но сейчас мне так хорошо, как, кажется, никогда не было. Запускаю пальцы в его волосы, ловя себя на мысли, что перенял эту привычку от него, и тихонько поскуливаю от удовольствия, не разжимая губ.       Если он хотел таким образом растянуть удовольствие, то идея провальная. Меня переполняют эмоции. Сердце мурлычет от восторга, от того, что всё это вообще происходит, что не пришлось ждать годы, чтобы уговорить его, убедить, что секс со мной — это не страшно, что радостный вихрь внутри меня перебивает даже физические ощущения.       Не проходит и десятка минут, как я напрягаюсь и, резко убрав руки от его волос, чтобы не надавить ненароком, выгибаюсь и его имя выкрикиваю, пытаясь то ли предупредить, то ли рассказать, как сильно я его люблю. Не получается ни то, ни другое: я изливаюсь в его рот, плед сжимая, растягивая в стоне последнюю букву его имени.       Осоловело смотрю, как он выпускает обмякший член изо рта, целует мое бедро и на прежнее место перебирается, садясь рядом, после чего, отпив сока, говорит весело:       — Твои доказательства неоспоримы.       — Доказательства чего? — тупо переспрашиваю, ещё не начав нормально соображать, и, набок повернувшись, о его ногу щекой потираюсь, хоть так показывая крупицу той огромной благодарности, что сейчас во мне поселилась.       — Того, что ты невыносимо скучал, — он снова запутывает пальцы в моих волосах и гладит-гладит, перебирая пряди. Я голову вверх поднимаю, чтобы лицо его видеть, и прошу:       — Можно я тебя тоже поласкаю?       — Нужно, Лёш. Иначе как ты мои доказательства узнаешь? — улыбается, а мне дважды разрешать и не надо, я этого так ждал, что и намека бы хватило. Резко меняю положение и, поднявшись на колени, теперь уже его на спину укладываю, чтобы сразу сверху сесть и начать целовать, лаская. Мне его всего занежить хочется, чтобы все-все плохие воспоминания ушли, перекрываясь новыми. Я его целую и целую, всего: шея, грудь, живот, по очереди обе бусинки сосков, каждый всасывая, пупок, бедра. Я бы и пальцы ему все перецеловал, но это позже, сейчас я не могу игнорировать дрожащий от перевозбуждения член.       Беру его со всей нежностью на какую способен, и жаркие стоны мне наградой. Так бы и слушал целыми сутками, ни на что больше не отвлекаясь.       Он кладет руки мне на виски, волосы по бокам поглаживая, а я прерваться не могу, настолько мне процесс нравится. Я раньше не особо понимал, делал больше потому, что он просил, или чувствовал, что он хочет очень, а в этот раз сам от процесса удовольствие получаю: засасываю, языком массирую, руками рядом ласкаю.       Его тоже надолго не хватает, видимо, действительно, истосковался. Так же кончает, громко: «Лёша» выкрикивая и теплой струёй спермы мне в рот выстреливая. Проглатываю все, до последней капельки, и на всякий случай ещё и головку напоследок облизываю, лишь после этого разгибаюсь, любуясь покрасневшими щеками и пьяными, довольными глазами.       — Идеальный аперитив, — улыбаюсь довольно. — Готов всегда так, перед обедом.       Смеётся коротко и руку в сторону отводит, освобождая мне место, и я сразу под бочок ныряю, прижимаясь.       — Лёш?.. — спрашивает задумчиво, по спине моей пальцами проводя, чуть щекоча.       — Ммм?       — Спасибо. Ты вернул мне счастье.       Улыбаюсь так, будто ничего лучше в моей жизни и не было.       Хотя, почему будто? Возможно, так оно и есть.