Сказка на всю голову

      Евлампий       Леший с речными, забыв про свару, тут же к лесу бросаются, а я, снеся Олежу с ног, к душевой, откуда хватаю, сколько могу унести, огнетушителей. Как знал, забрасываемыми запасся. Когда выбегаю на улицу, Олег уже спасателей набрал и объясняет, как подъехать, кричу ему на бегу, чтоб брал ещё и за мной. Над лесом черный дым столбом.       Бегу и стараюсь не думать о том, что может произойти, но самая ужасная мыслишка всё равно пробирается и навевает ужас — нет леса, нет и моего волшебного.       Лес быстро выводит меня к месту пожара — пламя до небес, полыхает, будто в фильме каком. Слева Гавр машет ветровкой, пытаясь сбить огонь, и дико кашляет. У него ничего не получается, что естественно, это ж не мини-костерок.       — Вали отсюда, — кричу другу и кидаю первую капсулу. От удара о землю всё срабатывает как должно, заливая марево вокруг то ли пеной, то ли чем. Не разобрать.       Чувствую, как Лёша по лесу перемещается, зверей собирая, а сам пытаюсь хоть немного унять пламя и не дать сгореть всему лесу. Друга из вида я потерял, но, чую, где-то сзади лежит.       Пыхтя, на поляну вкатывается Олежа. На старой, поскрипывающей садовой тачке горочкой бликуют капсулы. Это он здорово придумал, только не до благодарностей сейчас, да и запасы, что я с собой припер, на исходе.       Ко мне пикируют два ястреба, но стоит им коснуться земли как в людей перекидываются. Лесан кидается к Гавру, а Лёша ко мне и кричит:       — Огонь к Сердцу идет! Сгорит, все погибнут…       Я лишь секунду разрешаю себе в глаза его посмотреть, а после отнимаю тачку у Олега и напрямки мчу, к Сердцу, что дальше за огненной стеной. Пламя зло кусает руки, но я не останавливаюсь, пока не добираюсь до заветной полянки, где сразу принимаюсь коварного врага тушить-изничтожать.       Ощущаю боль — не свою, Лёшину. Дергаюсь, но сам же себя торможу. Без Сердца леса его точно не будет, а боль пройдёт, она временна.       На залитое эмульсией пространство рядом с поляной, выходят Лёша с Гавром, который Лесан на руках несет, а та завывает что-то непонятное.       — Берегиня озерная погибла, потушить пыталась, — коротко говорит Лёша и осматривается.       Закидываю в огонь еще капсулу. Всё я точно потушить не смогу, но продержаться до прибытия подмоги постараюсь, поэтому нужно экономно расходовать огнетушители, их у нас не так много.       — Пожар наведенный, очень уж быстро разошелся… Кто-то костер не потушил, Анчутка раздул, а мы проглядели… Вовремя не заметили…       Лёша говорит это так траурно, что на меня самого обреченность нападает, но беру себя в руки и говорю:       — Горевать по лесу и погибшим будем после, — а следом, чуть мягче, добавляю: — Лёш, я тебя обязательно пожалею, когда всё закончится. Ты только переживи это, ладно?       Он кивает, смотрит на рыдающую сестру, что сильно обгорела, и кидается мне на шею, шепча:       — Если до прихода МЧС огнетушителей не хватит, Сердце огонь захватит, а Лесана в себя не придет — перенеси их в квартиру, ладно? Там малая часть Сердца, есть шанс…       Он целует меня и, не дав и слова вставить, перекидывается в птичку, улетая. Злит меня этим дико, зараза. Совсем, что ли, охренел?! Что это за жертвы такие?!       — Гавр, успокой Лесу, — ору на друга так, что он дергается.       Пока Гавр что-то нашептывает Лесан, я слежу, чтобы не подпускать языки пламени слишком близко и прислушиваюсь к Лёше. Чувствую его отчаянье и решимость. Ощущаю, как в реку ныряет, как зверье перепуганное дальше гонит, как тучи собирает и ветер завивает, чтоб мне помочь Сердце от огня ненасытного оградить.       Куда ни глянь — полымя да дым, мы зажаты в кольцо, пламя, потрескивая ветками, сжирает лес. Знаю, Гавру тяжко дышать из-за чада. А спасатели, что уже прибыли, гонят пожар в нашу сторону. Всему пизда… Конец, в общем.       — Леса, забери его в квартиру! — кричу и бегу к краю поляны, начиная её окапывать. Ров не ров, канава не канава… Как это называется, когда ямки по кругу?.. Без разницы. Надо делать хоть что-то.       Лесана истерит, но я не вслушиваюсь, стараясь работать быстрее. Вижу, как парочка с поляны исчезает, видно, лесная хозяйка наконец обратила внимание, что Гавру совсем худо.       В вырытую голыми руками небольшую канавку разбиваю оставшиеся капсулы, надеясь, хоть так помочь Сердцу, но пламя все равно перескакивает туда, где я ещё не успел. Вдруг дедуля-дерево начинает втягивать огонь в себя, и я понимаю, что это последнее, что он сделает. Кричу, что постараюсь спасти его внуков, ствол могучего дуба чернеет и тлеет изнутри. И в этот момент ко мне в руки падает ястреб с обожженными перьями, от них даже дым идёт. Прижимаю Лёшу к себе и, закрыв глаза, тянусь мысленно к той части Сердца, что в городе. Внезапно звуки леса исчезают, и я слышу всхлипывания Лесы.       Открываю глаза, но и шагнуть не успеваю, как меня оглушает орево Лесан и Лёши, что человеком перекинулся. Им явно больно. Я не знаю, что сделать, как помочь. По щекам слезы бегут, потому что дико страшно.       Пожалуйста, только живите. Пожалуйста.       А потом всё разом стихает, и Лёша обмякает на моих руках. Укладываю его на ковер и проверяю пульс. Есть. Вроде дышит, но из-за слёз почти ничего не вижу, всё расплывается.       Проморгавшись, начинаю осматривать ожоги, что виднеются под рукавами кофты, и тут ко мне выходит бледный, весь в саже Гавр, спрашивая:       — Ты знаешь, что происходит?       Киваю и кофту с Леши стаскиваю, осматривая насколько всё плохо.       — А мне что делать?..       Друг потерянный, но сейчас не до того, после поговорим.       — Умыться и пиздовать в аптеку. Надо чего-то от ожогов. Посильнее. И обезболивающего.       А еще выпить бы, но алкоголь я теперь пить не могу.       — Ладно… А Олежа жив?       — Да, он спасателей встречал.       Друг уходит в ванную, а я перетаскиваю Лешу к Лесе и осматриваю уже ее. Да… Нам нужно много всего. Боль от своих ожогов я почему-то не ощущаю, наверное, у меня шок.

***

      Лёша       Больно! Почему так больно? Тело будто горит. Горит… пожар!       Распахиваю глаза и резко сажусь, но чуть не падаю обратно: голова кружится, перед глазами все плывет. Упираюсь руками в ковер, на котором, судя по всему, и лежу, пытаюсь сфокусировать взгляд. Слышу болезненный стон и, скосив глаза, вижу пришедшую в себя сестру. Она в одних трусах и с головы до пят вымазана какой-то вязко-маслянистой белой массой, похоже, мазью. Перевожу взгляд на себя и понимаю — я абсолютно такой же.       — Как… — пытаюсь спросить, но из горла вырывается хриплое карканье, настолько все пересохло. Да почему так больно-то?! Я же не болею ничем никогда…       Лесана всхлипывает, начиная плакать, а я, поворачиваясь, осматриваю комнату. Рядом лежит Евлаш, но… я его не чувствую!       Захожусь в панике и кидаюсь к нему. Сердце бьётся, врезаясь в грудину, руки трясутся, перед глазами круги…       — Евлаша! — рухаю на него и вдруг понимаю — дышит. Он дышит! Живой?.. Почему же не чувствую тогда?       Он открывает глаза — сонные, и сразу радостью зажигаются. А я не могу. Меня ознобом колотит, тело ходуном, руки в трясучке — даже обнять по-нормальному не могу.       — Лёш… Я так испугался за тебя. Как же хорошо…       Он целует меня аккуратно над верхней губой, но сразу отстраняется, спрашивая обеспокоенно:       — Ты как? Что-нибудь болит? Пить хочешь? Чем помочь?       — Я тебя не чувствую… — хриплю, скользя перепачканной в снадобье рукой по его щеке. — Думал, ты умер…       — Я вообще ничего не чувствую, — раздается такой же охрипший голос Лесаны. — Только боль. Лес не слышу…       Пытаюсь прислушаться и понимаю — нет. Ничего нет. Даже зова — настолько привычного, что свыкся с ним и внимания порой не обращал — и того нет.       Евлаша глаза отводит, боясь мне сообщить, но это и не требуется, и так уже понимаю.       Пытаюсь сосредоточиться и хоть отголосок почувствовать, переместиться на пепелище, но не могу. Будто и не было ничего никогда.       И силы во мне нет. Она всегда чувствовалась, даже в городе, где была заперта в человеческом теле, я все равно всегда ощущал ее внутри, а теперь я слабый. Совсем. Как человек.       Пытаюсь подняться — и не могу, каждое движение пронзает нестерпимой болью, перед глазами плывет. Простанываю, да так громко, что у самого уши вянут. Как люди так живут? Каково им существовать всегда ощущая себя столь беспомощными и ничтожными?..       — Тише, Лёш, не скачи. Давай помогу. Куда-то хочешь уйти? Или принести что?       — Встать… — шепчу и опять пытаюсь подняться, но стоит мне с Евлаши соскользнуть, как он сам поднимается, подхватывает и вверх меня тянет. Чудом удается удержать равновесие, хочу уже его благодарно по руке огладить и замечаю израненную кожу. От пальцев до плеч. Ожоги. Все руки в них, а я не заметил. Не почувствовал. Смотрю ошеломленно, взгляд не могу отвести.       Я чувствовал в лесу его боль, а сейчас — ничего. Будто его не существует…       — Лёш, ну ты чего? Это же мелочи, заживёт. Или, думаешь, я теперь непривлекательный для тебя? Ничего не поделаешь, я с тобой навсегда.       Наклоняюсь, вжимаюсь в шею и вдыхаю. И запаха тоже нет… точнее, есть, но слабый, будто он от меня в добром десятке метров стоит. И Лесана, что лежит плачет, не думая подниматься, тоже ничем не пахнет. И Гавр, которого я ранее не замечал, но услышал его храпок — тоже. Их будто нет в комнате.       — Ты тоже меня больше не чувствуешь? — шепчу и поднимаю взгляд к его глазам, которые больше не сияют.       — Тоже… Но это же ничего, мы и без этого сможем. Главное, ты жив.       — Ты так жил до меня?.. Никого не ощущая?       В голове не укладывается, что люди вот так на мир смотрят, глазами и всё, больше никак.       Он кивает. Да как ты жил-то? Как нам теперь жить?!       — Помоги дойти до подоконника, пожалуйста, — шепчу, горло першит и дерёт, нормально говорить тяжело.       Евлаш подхватывает меня за талию и ведёт куда попросил, а я понимаю, что и иду не так, как раньше — тяжко и грузно, хоть плачь, будто вешу впятеро больше.       Отдернув кисею, смотрю на лиловенький цветик, что все ещё красуется в красном горшочке. Сначала кажется, что он совсем обычный, но стоит коснуться бархатного листочка, как ощущаю слабенькое дуновение силы. Я б и не почувствовал ее раньше, настолько она мала, но теперь, когда лишён всего, даже такая росинка точно глоток жизни.       — Не погиб, — выдыхаю и облегченно стекаю на пол, откидываясь на батарею. Почему мы выжили? Почему столь крохотный, столь слабый кусочек Сердца сохранил силу? И что теперь нам делать?       Евлаша уходит и возвращаемся с двумя кружками воды — одну дает мне, и я сразу, с жадностью выпиваю, а вторую ставит рядом с Лесаной, но та и внимания не обращает: лежит, беззвучно плачет и в потолок смотрит, не отрываясь, будто там можно от беды укрыться. Евлаш зачем-то пихает легонько товарища своего, тот сперва не реагирует, потом просыпается, глазами хлопая, и, оценив обстановку, к Лесане ползет, а моя Пара ко мне возвращается и на корточки садится.       — Как жить теперь? — спрашиваю тихо, не ожидая услышать ничего хорошего. По всем законам я должен был вместе с лесом уйти и, наверное, это было бы правильно, потому что как иначе не представляю.       — В смысле, как? Активно, Лёш. У нас планы. Сейчас поправляемся, а потом лес будем выхаживать, то, что осталось. Я с тобой под венец лесной шёл навсегда вообще-то, а не на месяц. Что за мысли такие упаднические?!       Евлаш брови хмурит и смотрит на меня пронзительно. Не понимает?..       — Как? Я, похоже, человек теперь…       — И что? Ты теперь со мной быть не хочешь? Не вижу ничего ужасного. Ну да, Лешим явно круче, чем человеком, но ты ж всё равно остался собой.       Обнимаю его, игнорируя боль, и то, что пачкаю, не только его, но и квартиру, да вообще все, до чего касаюсь. Какие силы мне благодарить за то, что он у меня есть?..