Сказка на всю голову

      Лёша       Человеком быть стрёмно. Кажется, даже кошкам живется проще, чем людям. Я постоянно мерзну, даже напялив на себя кучу одежды. А грязь?! Это же ужасно! Чуть что и весь чумазый! Первые недели из ванны почти не вылезал, отмывая себя до сумасшествия, пока Евлаша всерьез моим состоянием не обеспокоился. Испереживался. А я тупо не мог выйти на улицу — казалось, постоянно пачкаюсь. Немного спасали влажные салфетки, что он закупал в огромном количестве, но ощущение пыли на коже все равно не давало покоя.       Но и это не самое ужасное. Я, будто младенец, всему учился заново. Элементарные вещи стали сложными, плюс постоянная, преследующая меня усталость усложняла все в десятки раз. Пробежаться по лестнице на восьмой этаж? Запыхался так, что готов был лёгкие выплюнуть. Поздно лег спать? Либо дрыхнешь до обеда, либо весь день маешься, шатаясь и засыпая на ходу.       Люди очень много спят! Прям очень! Я так и не понял, как они успевают жить, работать, любить, мыться, и ещё время на хобби оставлять.       Евлаша со стойкостью и упертостью поддерживал меня во всем, даже когда я, впав в очередную меланхолию, готов был весь день сидеть, пялясь в одну точку. Ожоги постепенно заживали, но боль, что поселилась внутри, никуда уходить не собиралась, вросла, стала тягостной и привычной.       В конце осени, когда землю припорошил первый снег, Евлаша уговорил меня переехать к нему. Было страшно возвращаться к лесу, которого больше не чувствовал, а, увидев обгорелые черные стволы, я впал в такое уныние, что целая неделя просто выпала из памяти.       Домового я тоже больше не ощущал, но замечал иногда скользящую тень, только это и напоминало о том, что то, что было до — не бред сумасшедшего. Лесана переехала к Гавру, сказав, что к лесу приблизиться не в состоянии, а Берегинь, как и Олега, я с того дня ни разу не видел. Евлаша, правда, говорил, что с ним созванивался и у того все сложно, но подробности не выспрашивал, зачем? Захотят увидеться, сами расскажут.       А сегодня Евлаш уговорил попробовать прогуляться до Сердца, мол, пока снег не укрыл белой искрящейся шубой израненную землю. Когда-то такие вещи меня не волновали, но теперь, ощущая себя самым слабым созданием в мире, даже такая мелочь как сугробы по пояс могла стать большим испытанием.       Идти по полуживому лесу странно, будто я в кошмарном сне, вот только проснуться невозможно. Везде, куда ни глянь, черные стволы, а под ногами опаленные, заиндевевшие ветки и, кажется, вокруг ни души.       Но вдруг слышу шорох. Хватаю Евлашу за руку и, задрав голову, замечаю, как с ветки взлетает птица.       — Снегирь… — шепчу восторженно, не отрывая взгляда от его красной грудки. — Снегири прилетели!       — Красивые… — он тоже запрокидывает голову, полюбоваться на весело посвистывающих жуланчиков. — Это хорошо?       — Это замечательно! Они бы не прилетели в мертвый лес. Что бы им тут делать?       На радостях даже подпрыгиваю и, чмокнув Пару в щеку, не отпуская его ладони, бегу к Сердцу. Надолго меня, к сожалению, не хватает, ослаб уж очень, а путь, когда в родном лесу нет возможности тропинки открывать и укорачивать — долог и труден. Минут через двадцать с бега на быстрый шаг перехожу, а там и на обычный, так как Евлаш тоже совсем запыхался. Нам надо заняться спортом!       — Значит всё-таки есть шанс лес возродить? — спрашивает, немного придя в себя после внезапной пробежки.       — Да. Наверное. Не знаю. Нужно до Сердца добраться.       Не хочу дарить себе надежду раньше времени, я даже зверьё не чувствую, иду так, будто по чужой земле гуляю.       На подходе к Сердцу почти торможу, сжимая ладонь Пары крепче. Страшно. Вкруг поляны деревья сильно погорели, да и вообще кругом выкорча да затрущи, труха угольная, идти почти невозможно. Но и повернуть назад — самая большая и подлая из возможных проявлений трусости.       — Мы сможем, да? — тихонько спрашиваю, разглядывая раненый беспросветный лес.       — Конечно сможем. Ведь я с тобой, а ты со мной.       И мы вместе шагаем вперёд. Конечно, выглядит это не так героически, как хотелось бы. Я умудрился и дряпнуться, перепачкавшись, пытаясь перелезть через поваленный ствол, и в паутину вляпаться — непонятно откуда она и как пожарище перенесла, ещё и мою Пару свалил, но в итоге действительно справились. И вот до цели пара шагов, а я… глаза зажмурил, робея.       — Не могу. Боюсь. Проведешь меня?..       Евлаша, не говоря ни слова, отпускает ладонь и подхватывает под колени, на руки беря. Я даже не спорю, хоть и не могу сейчас перекинуться, чтобы ношу облегчить, лишь за шею хватаюсь и в плечо лицо прячу. Он делает шаг, другой, и ещё, и тормозит, а я так и не могу храбрости набраться.       — Лёш, смотри…       Дальше прятаться совсем уж неразумно, и так глупыш глупышом себя веду.       Раз…       Два…       Открываю глаза, от плеча отстраняясь, и удивлённо ахаю: жива поляна! Не вся, больше половины повыгорело, но жива! Даже цветет, и только теперь понимаю — тут тепло. Как и раньше.       Меня такая эйфория затопляет, что кричать хочется! Чтобы хоть куда выплеснуть эмоции, целую Пару, вжимаясь в него, щеки отчего-то мокрые все, но я лишь улыбаюсь тихонько.       Живо! Сердце живо!       Кувыркаюсь с рук и на землю рухаю, руками цветы приглаживая. Они трепещут, льнут ко мне, я ощущаю от них лёгкий поток силы, и мне в нем раствориться хочется, настолько он родной, близкий.       Когда нахожу в себе силы оторваться от цветов и подняться, вижу, что Евлаша все это время без дела не стоял: ходит по поляне, горелые ветки собирает. Мне пока не до того, я обследую, проверяя, кто жив, а кто ушёл. По каждому цветику прохожусь, а как до росточков добираюсь, не сдерживая восторга, вскрикиваю:       — Евлаш! Евлаша, да брось ты эти головешки! Смотри! Они тоже живы!       — Кто, Лёш?       Отбрасывает с поляны очередной ворох погорелок, и ко мне подходит, на корточки садясь, а я пальцем в зеленые побеги тычу, улыбаясь как пришибленный.       — Лесавки наши! Не добралось до них пожарище!       — Стой, погоди… — он отрывает меня от рассматривания ростков и в глаза заглядывает. — У нас дети есть?       — Нет! Не дети, а Лесавки, и нет, нет пока, весной должны появиться. Ослабли очень, но смотри, живы! Значит, расцветут обязательно!       — Ты почему мне не сказал, что я отцом стану?       — А ты не знал? — удивленно брови вскидываю, наблюдая за тем, как он на росточки пялится, с таким видом, будто там дети реальные бегают. — Они ж в тот день проросли, когда мы Парой стали и на поляне… радовались.       — Лёш, я такое определять не умею, а уж когда мы… эээ, радовались, так вовсе ничего не замечал. Даже если б кто прям тут рожать вздумал.       — Лесавки не совсем рождаются, — закатываю глаза. Ну объяснял же ему, даже показывал! — И не факт, что отцом станешь, возможно, они все Лесавками и останутся. Но я все равно за них переживал… Свои всё-таки…       — Ещё как стану. Станем! Смотри, вот этот вылитый лешачок! Крепкий да ладный!       Он тычет пальцем в самый крупный росток, на что смеюсь и в щеку чмокаю. Может, и станет Лешим, а может, и нет, это уже точно не от нас зависит, да даже если и случится такое, то очень не скоро, не раньше, чем мы лес восстановим. А на это не один год понадобится, но лишь от осознания, что не все потеряно, я уже сам расцвести готов.       — Деда! Дед, ты видел?! — радостно воплю и к краю Сердца бегу, туда, где он больше всего прятаться любил. Только вот деревья, как раньше, не расступаются, и кряжистый великан не появляется. Мне приходится даже с поляны сойти, окунаясь в ноябрьский холод, да только никто так мне и не отвечает.       — Дед, это нечестно, ты же должен знать, что я не чувствую тебя! — обиженно выдаю я, руки на груди складывая.       — Лёш… — звучит позади поникший грустный голос, я оборачиваюсь, сталкиваясь со скорбным и почему-то виноватым взглядом.       — Что такое? Он тебе сказал что? Обиделся, что ли?       — Его нет больше, Лёш…       — В смысле, нет? — озадаченно свою Пару разглядываю и опять на деревья взгляд перевожу. — Как это?       — Огонь со всех сторон стоял… Прости, я пытался Сердце спасти. Не успевал быть сразу везде. Он часть полымя в себя втянул…       — Нет, Евлаш, ты путаешь что-то, дед не мог погибнуть, он уже как бы неживой, умер, ещё до моего рождения. Тут раньше лес-то другой был, старый, как погиб, так и он ушёл. Нельзя ж дважды-то… ведь нет?.. — к концу и сам теряю уверенность, голос становится тише и тише. Это же невозможно. Не бывает так, это ж посмертие его…       — Я не знаю… Но выглядело очень… убедительно.       Он с осторожностью моей руки касается, отчего я дёргаюсь, и опять бегу, зовя дедушку. Но как бы ни просил, он не отзывается, не показывается, не хмурится как обычно, не называет олухом и глупым детёнышем.       — Нет… — шепчу, когда сил совсем не остаётся, падаю в труху из лесной подпушки, но Евлаша меня тут же обнимает, стискивая, к себе прижимает. А я все поверить не могу — ко всему готов был, и к тому, что Сердце сгорело, и к тому что Лесавок наших нет, но не к этому.       Хватаю его за куртку, цепляясь за нее, как за единственно важное, жмусь, чувствуя, как меня от холода пробивает. Но руки у Евлаша такие теплые, надежные и шумы вокруг вдруг перебивает ритмичный родной стук его сердца.       Я не один. Я больше не один.