Считай до ста

Когда Игорю было около четырёх, он любил сказки. Он притаскивал с собой книги и повторял за Федей всё, что тот ему читал. Спустя месяцы он наизусть знал всё, что было в доме. Он любил сказки про козлят, про Теремок, он знал Колобка, потому что лиса была очень хитрой. И когда он что-то хотел, он говорил «хочешь, я тебе песенку спою». Он был слишком артистичным, и Костя отмахивался, мол, это всё в его мать. А сам не желал соглашаться. «Ну, Федь, все на кухне танцуют, да и в академии больше половины умели играть на гитаре, че это, искусство что ли, в театр теперь идти». Федя теперь понимает. Он Игорька слишком любил. Настолько, что это почти преступление. Так прикипеть всей душой к чужому сыну, потому что своих детей нет — это было даже жалко. Порой он видел эти взгляды со стороны. Видел, как учителя Игорька менялись в лице, когда понимали, что на собрание пришёл не отец. То есть, они же думали… а тут… — А мы можем поговорить с его отцом? Феде пришлось научиться отстаивать себя. Говорить «всё обсуждается со мной». Говорить «это не ваше собачье дело». И в целом, Федя ведь справлялся, и на ура. И все эти разговоры давно перестали его касаться. Но тут появляется Лена. Меняется партия и ходы. Эта рокировка становится существенной. Потому что в один прекрасный день, перекатывая в зубах спичку, Юра подсаживается к нему и говорит: — А вот если у тебя будут дети. Крестным станет Костя? Или мне можно вписать своё имя? Чего? Федя смотрит на него как на человека, сказавшего такую глупость, что всем слушающим должно быть стыдно. — Ну, — Юра разводит руками. Активные жесты преследуют его речь, как грабители. Они выскакивают порой впереди слов. — Я подумал, что мог бы как друг претендовать на это место. Я понимаю, что Гром твой лучший друг, тут без всяких споров. Но… я бы мог… да? — Ты с чего решил, что я планирую детей? Юра загибает первый палец: ну, ты любишь детей. Юра загибает второй палец: у тебя есть любимая женщина. (Кстати, когда свадьба? Планируете?) Юра загибает третий палец: ты же своих-то детей хочешь, это же видно. А у Феди есть. Он годами пытался это доказать. Неужели не справился? — Юр, — Федя смотрит на него и на его согнутые пальцы, — ты себе извилины загни, а то выпрямились совсем. Он так сильно в зубах сжимает спичку, что та ломается и он, ругаясь, выбрасывает её на землю. И достаёт новую. Юра подсаживается ближе. Кажется, теперь он начинает понимать. — Вы не планируете детей? Или всё не так серьёзно? — Юр, тебе-то какое дело? Ты, вон, приходишь, чтобы просто что-то рассказать или денег занять. Денег я тебе не займу, если у тебя есть история, то рассказывай. А если нет, то разговор закрыт. — Ты извини, я не собирался морозить лишнего, п-просто ты же те-теперь почти семейный человек. Это казалось логичным. — Что? Что я начну плодиться, как кролик? Юра смеётся. Нет, конечно же, нет. — Моя мысль была другой. Но, так или иначе, ты был в последние дни почти сияющим, поэтому пошли слухи всякие. Федя устало выдыхает. За ним всю жизнь слухи ходят. Всем теперь верить, что ли? Юра свой энтузиазм теряет. Федя по плечу его треплет. — Извини, если резко ответил. — Да нет, всё нормально. Значит, детей не планируете? Федя пожимает плечами. На этот вопрос нет твёрдого «нет» и твёрдого «да». — Как жизнь сложится. Юра догадывается, что эта тема в доме у них ещё не поднималась. Тогда и понятна становится реакция. — А ты сам бы хотел? Федя вместо ответа кивает один раз, так, словно боится себе и другим в этом признаться. Потом сможет откреститься. Что не соглашался. Не думал. Не хотел. Но сейчас Юра сжимает его плечо. Закуривает и выдыхает: «если что, я получше Грома кандидатурой буду». — Чем же? — Федя этим вопросом не пытается ни обидеть, ни уязвить. Он смотрит с интересом и совсем немного с улыбкой, мол, давай, удиви меня. — Ну, — Юра смотрит на свою руку и снова загибает палец. — Я точно умею извиняться за косяки. Если я пропущу какую-то олимпиаду, я просто извинюсь. Я подарки делаю лучше. Это два. Юра загибает третий палец: ещё я умею жонглировать. — Что? — А ты думал, я только умею крутить беретты? Федя пожимает плечами. Юра четвёртый палец загибает: целуюсь хорошо. Пятый: советы могу давать. — Как это вообще связано и чем это ребёнку будет хорошо? — Ну, учить его целоваться я, конечно, не буду. Но в делах сердечных подскажу. Когда подрастёт. Федя говорит самое нежное «дурак», которое имеет в своём арсенале. Юра разгибает пальцы обратно, чтобы продолжить свой список. Костя подсаживается на третьем согнутом пальце. — О чём речь? — О том, что Юра лучше тебя целуется, — смеётся Федя. — Ну это ещё проверить надо. — Федя без пяти минут женат, на нём нельзя проверять, нам нужен нейтралитет. Кто-то не заинтересованный в этом деле. Костя со всей серьёзностью соглашается, даже уголки губ театрально опускает вниз. Это ведь так печально — нет нейтралитета. Да и мужики в курилке не одобрят такое даже спора ради. Хотя, на некоторых особо азартных Юра бы поставил. — На Лене тоже нельзя, — добавляет Костя, — она без пяти минут замужем. И что же это значит? — Что? — Юра приподнимает брови. — Что я, Юра, лучше тебя целуюсь. Федя рад, что в аргумент не вставляют его имя. Вот оно доказательство хороших поцелуев — сидит в курилке и не курит. — А я тогда, — Юра хлопает по столу с энтузиазмом. Федя едва не вздрагивает от неожиданности. — Я тогда могу бросить курить. Как тебе? Гром бы на такое не пошёл. — Ну, с этим, конечно, не поспоришь, — Федя достаёт коробок и протягивает Юре: на, вот, вместо сигарет. Юра отмахивается. — Ну ещё рано. Моё-то имя в список не занесено. Он весело закуривает сигарету, правда, в сторону от них отходит, чтобы Феде душу не травить. — О чём это он? Причём здесь сигареты и поцелуи? — Костя смотрит на Юру искоса. Федя со смешком говорит «подрастёшь — поймёшь». — Вы о чём-то сговорились за моей спиной? Я же обо всём узнаю, Федь. — Удачи, — Федя улыбается. Костя на языке перекатывает «удачи», у него на теме поцелуев есть одно преимущество: в отличие от Смирнова он Федю целовал. У Смирнова преимущество только в том, что он понимает тему разговора. Остаётся только Федя, понимающий сразу две стороны. — Ну и ладно, — Костя показательно достаёт сигарету и отходит в сторону к Юре. Рядом с ним он и закуривает. — Как Игорь? — Да порядок, — Костя пожимает плечами. — Учится, гуляет, ест. Всё по детскому списку. — Он почти подросток. — Почти — не считается. Юра не спорит. Чужие дети растут слишком быстро, а вот собственные? Наверное, там совсем другие ощущения. Юра слишком задумывается над этим, но у Кости не спрашивает, как там поживает его экзистенциальный кризис, страхи неудачного отцовства и осознание, что ещё лет пять-семь и Игорь свалит из их гнезда. — Кость, — Юра делает последнюю затяжку. — У тебя взаймы не найдётся немного денег? Костя лезет в карман, когда понимает, что у Феди в машине забыл свой кошелёк. Он оборачивается. Федя всё по этим жестам понимает и качает головой: никаких больше денег взаймы. — Я, Юр, конечно, люблю тебя, — говорит он громко из-за стола, — но у нас новые семейные правила. Юра смотрит на Костю. Федя продолжает: — Костя — член семьи. Его эти правила тоже касаются. — Это даже не матриархат, — выдыхает Костя устало, — какая-то диктатура и анархия. Костя бы, честно, для Юры бы занял денег. Тем более, он старается их возвращать. Просто это же такая система кредитная. Занимаешь, занимаешь. Потом возвращаешь и остаёшься ни с чем. И снова приходится занимать. Всего один неверный шаг и механизм начинает свой ход. — А в кругу семьи вы деньги занимаете? — Юра улыбается. — В семью вступают только после ужина и знакомства с Леной. Как удачно, что у Юры свободен вечер (денег-то никто не занял, блять). Он об этом Феде и говорит. Тот растерянно замирает, а после пожимает плечами. В принципе, Лена всегда готовит слишком много. Уж что они… не найдут чем накормить трёх мужиков? И Игоря. Точно. Но у того желудок, как у котёнка, за целую единицу можно и не брать. — Ну, тогда приходи на ужин сегодня. Но денег всё равно не получишь. Предупреждаю. Юра вздыхает. А зачем тогда идти? Смысл-то был в декриминализации займов в глазах госслужащего Фёдора Прокопенко. Но Фёдор Прокопенко на это показывает средний палец. Костя смеётся. Вот это — это его Федя. На ужин, правда, Юра не приходит. Но Лена рада, что приходит Костя и помогает им доесть то, что не успевает Федя. Она жалуется: «если он в работе, то ничего более не видит». Федя парирует: «ты ещё Костю в запале не видела». А она и не хочет видеть. Двоим по ушам и за стол — вот и весь разговор. — Ну что ты ворчишь на нас, видишь, мы же едим. Вот прямо сейчас. И ничего не пропадает. Лена выдыхает. Ну, ладно. У них остаются какие-то пластмассовые контейнеры от масла и сметаны. Она берёт тот, что побольше и откладывает немного ужина для того самого Юры. — Пусть попробует, раз не вышло лично. Федя честно передаёт контейнер Юре. Работы нынче у него не так уж и много, он всё чаще заявляется к ним в участок. Денег, в общем-то, точно также, как и работы — уже почти за жопу кусает нужда. — Это что? — Юра смотрит прямо на контейнер. — Ты мне в магазине купил деревенское масло? — Скажи спасибо, что не в литровой банке. Юра открывает контейнер (там не деньги, к сожалению, и, к счастью, не масло). — Это то, что ты вчера должен был есть на ужине, — поясняет. Юра извиняется, мол, много работы было. Но обедает этим ужином. Через неделю, когда Федя приглашает его повторно (глядишь, так он и присмотрится к нему, как к кандидату в крёстные отцы), Юра соглашается прийти. Он опаздывает больше, чем обычно опаздывает Костя, заходит запыхавшийся и покрасневший, зато с цветами. Жених, цокает Федя. Но Лене напоминает: ты и на этот счёт не обольщайся, он тот ещё прохвост. Чего Федя точно не ожидает, так это то, что Юра извинится конкретно перед Леной, перехватит её руку, когда будет передавать цветы, и поцелует. — Эти руки уже один раз меня вкусно накормили, — поясняет он потом. — Должен был выразить свою признательность. — А вот эти руки, — Федя показывает на свои, — тебя на себе тащили, когда тебе пуля в ногу попала. Юра не теряется. Юра улыбается шире. — Ну хочешь и твои руки поцелую? А поздно. Да и Федя выдыхает «фу, Юр, не вздумай». — А где Игорь? — Юра осматривается, даже под стол заглядывает («он же примерно этого роста и возраста, да?»), но Игорька нет в доме. Точно нет. — Я же ненадолго опоздал. — Игорёк сегодня у Игната, — Костя недовольно хмыкает. — Уже неделю выпрашивал. — Загибай палец, — советует Федя, смотря Юре в глаза. — Или, вернее, разгибай. Между Игнатом и тобой Игорёк выбрал Игната. Это показатель. Никто за столом ничего не понимает. Юра улыбается, потому что этим его не пронять. Во-первых, Игорёк — это подросший его, Федин, ребёнок и тут в минусе Федя. Ведь Игорь выбирал скорее между ужином у Прокопенко и ужином и Бустера. И выбор стал очевиден. Во-вторых, Юра не так уж и часто с Игорьком виделся. И вообще, он его Игорьком не называет. Их приветствие — это «привет, мужик, как твоё ничего». А, в-третьих, за столом никто ничего не понимает. Юра загибает палец, просто потому что Федя начинает играть нечестно. — Выбор был в другом. И разговор о другом, — только и говорит он. Федя с ухмылкой кивает, мол, ладно. Костя с Леной переглядываются и пожимают плечами. — Раз стол без детей, что-то крепче чая наливают тут? — Юра чувствует себя свободно. То есть, насколько можно быть свободным с трясущейся под столом ногой. С волчьим взглядом, который он бросает по сторонам. Они будто бы его окружили, и он пытается расслабиться. Он советует той старой присказке: чтобы акула тебя не тронула, притворись, что ты гораздо больше, чем ты есть. Леночка, глянув на Федю, достаёт бутылку. Это тебе, Юра, не твои заведения, тут не будет коньяка. Тут только наш чистый продукт. Юра прикладывается к стопке резво. И ужин идёт гораздо интереснее. — А как вы вообще познакомились? — Юра вилкой указывает на них. Федя с Леной переглядываются. — Юр, — улыбается Лена. — Судя по тому, как меня не узнают, я должна быть очень богатой. — Чего? — Юр, мы уже знакомы. С тобой причём даже лучше, чем с этой парочкой. Юра указывает на Федю и на Костю. Лена с улыбкой ему кивает. Она напоминает: ты ещё только учился. Помнишь? Твой друг. Давид. Мы с ним встречались. Он, вообще-то, стрелять тебя учил. — Боже! Ленка! Юре приходится опрокинуть ещё одну стопку, чтобы разбавить это серое вещество в голове, и оно начало наконец работать. Лена. Лена. Он так смутно помнит те годы. Да и о Давиде почти не вспоминал. Пути-то у людей расходятся очень просто. — Так, очень важный вопрос, — Юра ладонями упирается в стол, на случай, если придётся резко подняться, чтобы не получить от Феди. — Лен, мы с тобой целовались? Федя давится едой. — Юр, ты в моём доме, — Федя указывает на шкаф за его спиной, — а, значит, я знаю все места, где лежат колющие и режущие предметы. Остановись. Если бы не улыбка на его лице, Юра бы поверил и остановился. Костя рукой прикрывает глаза. — Говорит он, а стыдно мне, — выдыхает Костя. — У вас споры на поцелуи? — догадывается Лена. — Вы совсем, как мальчишки. Еды на столе становится меньше, а вместе с тем и меньше становится алкоголя. — Ну, если объективно посудить, то кто лучше может целоваться, Костя или я? — Юра смотрит, а бутылка уже настолько пуста, что оптимистично уже можно заметить «ну, она полна на четверть». Потому что на три четвёртых она в уже у них в крови. — Федь, сам понимаешь, это важный вопрос. — Этот вопрос вообще не имеет отношения к детям, — выдыхает устало. — Это в мою сторону плюсы! Костя растерянно моргает: какие дети? Лена пожимает плечами и говорит, что ничего также не понимает. Пустую бутылку из-под водки Юра кладёт на стол и вертит ею. — Значит сейчас и узнаем. Юра на самом деле не так уж и пьян, он бы и трезвым вошёл в азарт. Это ведь не имеет закономерности. Горлышко бутылки показывает между Костей и самим Юрой. — Ну, себя целовать я не могу, — заключает философски. Костя руки поднимает: «а я не стану тебя целовать». — Уйди, Юра, — Костя с места подрывается, когда Юра к нему наклоняется. — Ты не так и пьян, чтобы лезть целоваться к мужикам. — Мать твою, Гром. Или ты остаёшься на месте, или я тебя ловлю где-нибудь в гостиной. Лена смеётся. Юра разводит руками при взгляде на неё. — Не смотри на меня, Юр. Я с Костей не целовалась, я не могу судить. Юра цокает и резко встаёт из-за стола. Стул едва за его спиной не падает. Но эти узкие кухни настоящее спасание. Стул просто остаётся наклонённым на двух ножках, и своей спинкой упирается в шкаф. Федя щурится и смотрит на Лену. — А с ним ты, значит, целовалась? — он говорит негромко и щипает её за бок. Она со смехом от него отстраняется. «Какое это теперь имеет дело, Федь?» Значит, целовалась, догадывается Федя. Он совсем не ревнует, боже правый, но Костя взглядом мечется, думая, как бы проскочить между Юрой, столом и этим стулом, который бы, в идеале, не снести. — Как думаешь, нам вмешаться? — спрашивает шёпотом Федя, указывая на них. — Костю спасём? — Да было бы от чего, но он, кажется, поседеет сейчас. Федя смеётся тихо-тихо. — Тогда у меня план. Я кое-что предложу, а ты откажись от этого, как можно убедительнее. Натолкнём Юру на мысль… Что ты задумал, а, Федь? Федя ей подмигивает. «Просто доверься». Так ведь бывает, да? Люди просто друг другу доверяют. Просто встречаются и всё то, что болело на душе, вдруг отлегает. — Мужики, предлагаю другой вариант. Усаживайтесь за стол. Федя говорит громко и жестом подзывает их обратно. Костя садится после того, как это делает Юра. На всякий случай, он со стола собирает все рюмки ставит их друг в друга, собирая четырёхэтажную башню. — Картина у нас такая. Я, значит, целовал Лену и Костю. Юра целовал только Лену. Лена целовала меня и Юру соответственно. Чтобы уравнять эти… назовём это показателями. Так вот, чтобы показатели были одинаковые, Юре нужно поцеловать Костю и меня. Лене нужно поцеловать Костю. Тогда и проголосуем, с кем ей больше понравилось. — Я отказываюсь, я не могу решать, — Лена смеётся. Ей даже не приходится играть. — Нет, нет, Федь. Мы вместе, как я могу оценивать, какие поцелуи мне нравятся больше! — А что, боишься, что с Костей тебе понравится больше, чем со мной? Его так и тянет пройтись пальцами по её рёбрам, чтобы она снова засмеялась и стала отодвигать стул. Когда она смеётся — на душе будто теплее становится. Но он этого не делает. Юра стучит пальцам по впалой щеке. — Выходит, что это всё равно, ну, как ты там говорил? Это будет заинтересованное лицо, а нам нужно нейтральное. — В точку. — Что ж, придётся подыскивать ещё какое-то преимущество. Костя приподнимает бровь. — Мы какими-то письками мериться стали, а я и не в курсе? Лена слишком громко фыркает, чтобы Костя не заметил. — Прошу прощения, забыл, что за одним столом с дамой, — Костя наигранно кланяется. Федя руку Лены под столом обхватывает. Он наклоняется к ней и намеренно громко говорит: — А я же говорил тебе о нём. Не стоит терять бдительность и обольщаться. Костя закатывает глаза. — Ну и с засранцем же ты встречаешься, Лен. Юра смеётся. Эта картина ему нравится. Приятная. Он понимает, что стоило прийти ещё на тот первый ужин, когда звали неделю назад. Он всё понимает, но порой так сложно вот сделать какой-то шаг. Очень важный или не особо. Единственное, что он не понимает. — Так, а… когда вы оба целовались? Типа… это было совсем юношество? Федя с Костей переглядываются. «Можно и так сказать». — Вот это да. Теперь даже оскорбительно, что со мной целоваться не захотел. Дело в бороде? — Юра гладит пальцами себя по лицу. Да, такое вряд ли понравится дамам. Но то дамы. А тут Костя, у него самого вон какая щетина. — У Феди вообще усы. — Нет, просто я пытаюсь быть верным. — Ты с кем-то встречаешься? Костя хмыкает. Можно и так сказать. И этот кто-то, он думал, ревнивый, только вот ошибся. А самого всё равно на других, вроде как, не тянет. — За этот вечер я узнал даже больше, чем хотел. За ужин спасибо, я, пожалуй, уже пойду. Время-то, — Юра пальцами стучит по своему запястью. — Спасибо вам. Ужин был приятным. — Да и мне пора, — Костя встаёт следом. Федя смотрит на него. Зло? Недовольно? Напуганно? Виновато? Костя не знает. Просто видит его взгляд. — И правда спасибо. Отличный был вечер. Игорь, наверное, уже завалился спать на моём диване под телек. — Давайте провожу вас. Федя встаёт, за ним поднимается Лена. Она начинает убирать остатки грязных тарелок, а сам Федя в прихожую уходит, чтобы закрыть за гостями дверь. Юра выходит первым. Костя просит подождать его на улице, чтобы вместе перекурить. А сам медленно натягивает ботинки. — И кому ты верным пытаешься быть? — негромко спрашивает Федя. — Тому, кому это нахер не нужно. Я верен себе. — Кость. — Тише, Федь. Не начинай этот разговор. Хороший вечер, так что не порть его этой болтовнёй ни о чём. Костя выпрямляется. Поправляет на себе куртку. Он мажет ладонью по щеке Феди, и только после переступает порог. — Кость, я просто хотел сказать, что… всё в порядке. Всё в любом случае будет в порядке. Костя улыбается. Конечно. Выверни и вытряси всю мелось из карманов, а потом говори «всё в порядке». Это не пустота в карманах, а свободное пространство. Это не на проезд не хватает, а полезная пешая прогулка. Зачем, Федь? Скажи, зачем? Или чего-то не нужно? Что, чувств? Костя разводит руками, говорит, что понял, и выходит из квартиры. Федя дверь за ним закрывает и лбом прижимается к косяку. Когда он оборачивается, Лена стоит на пороге и смотрит на него с печальной улыбкой. Он поджимает губы, а после улыбается ей в ответ. — Я переборщил? — спрашивает. Лена качает головой. Нет ничего, о чём бы она не знала или хотя бы не догадывалась. Потому что она негромко замечает, что Юра оставил свою пачку сигарет у них на подоконнике. Вот так вот Федя бросает курить с сигаретами в доме. Начинается торг: ну, от одной же ничего не будет? Потом можно заново начать. Да и вообще. Он завтра вернёт сигареты. Лена уходит в душ, а он подходит к окну, предварительно выключив свет. Открывает форточку. Там, внизу, в свете тусклых фонарей, две фигуры стоят и курят. Он видит, как одна из них поворачивается к дому. Он представляет, как Гром смотрит на него в ответ. Фигура отворачивается и продолжает курить. Вряд ли с выключенным светом видно, как он стоит на втором этаже. Но представлять Феде это не мешает. Он берёт пачку юриных сигарет и смотрит, сколько там осталось. Меньше половины. Ясно. Сейчас Юра курит сигареты Кости. Бедолага. После его импортных Беломор, наверное, выжигает лёгкие. Но Костя учтиво делится с ним воздухом. Делает это спасательное искусственное дыхание рот в рот. То, что Федя смотрит на их поцелуй, ему думать не хочется. Не потому, что ревнивый, а потому, что знает причину. Он вздыхает. Юрины сигареты решает не трогать. Но вот взглядом провожает их двоих. Костя уходит в одну сторону. Юра, помедлив, в другую. Федя остаётся на своём месте. Федя всё ещё не курит.