Спасение в приоритете

Это утро, наверное, было самым обычным. Чрезвычайно обычным. Настолько обычным, что Хизаши, проснувшись подозрительно бодрым и до отвратительного воодушевлённым, подскочил в пять тридцать утра. Спать не слишком хотелось (если быть точным, то совсем не хотелось), так что Хизаши, подумав минут пять над смыслом бытия, в итоге встал с кровати и поплёлся прошёл на кухню. Шота вернётся с ночного патруля только в шесть утра, в это время Хизаши обычно спит сурком, но сегодня же обычное утро, верно? Сегодня, очевидно, было можно всё: вставать в пять утра, держать нож в левой и мандражировать с просто так. Чай Хизаши не слишком любил, кофе считал напитком для обеда (наверное, потому что Шота, проснувшись к обеду, пил кофе и только кофе), вишнёвый сок кто-то допил вчера, апельсиновый они на этой неделе не покупали, а молоко в их доме бывало раз в месяц и чаще всего по ошибке, так что Хизаши налил себе водички. Самое то для утра, действительно. Вчера он заснул с мыслями о том, как бы найти потерянного ребёнка и обеспечить ему безопасность и комфорт, и его мозг, видимо, обдумав идею со всех самых привлекательных сторон, наконец-то пришёл к какому-то решению, поэтому, очевидно, времени сидеть и тупить в стену не было. Надо было только дождаться Шоты. Да, точно. Замотать его в одеяло, оставив отсыпаться, а самому идти быстрым шагом решать мировые проблемы отдельно взятого района Мусутафу (нейтрального района), потому что до умного (в отличие от медийного образа) мозга Хизаши за непродолжительное время сна дошло, где может скрываться условно раненый (потому что ещё не ясно до конца) ребёнок и куда примерно может пойти не раненый, но напуганый и умный ребёнок лет пяти. А даже если и не совсем, то у него хотя бы появились варианты, что было важно. Когда есть варианты, можно хотя бы понять, что с этим всем можно делать. А потом идти спасать ребёнка, очевидно. Герой он или погулять вышел, в конце концов?

***

С Ахито Шифуро Изуку познакомился немного позже, чем обменял у него тетрадь на кусок сыра. Сыр был вкусным и сытным, а также сырным, а тетрадь он вёл больше потому, что ему необходимо было хотя бы визуально структурировать у себя в голове карту города и карту зон. Визуальная информация, как известно, запоминается лучше, но Изуку был без понятия, как это работает и работает ли вообще, потому что в своё время не слишком интересовался памятью и способами запоминания, поскольку был способен усваивать информацию и без всех этих костылей и отменно ей пользоваться. Он подозревал, что дело как раз таки в том, что он пользуется информацией, и поэтому запоминает её. Однако с местностью и картами это работало не так, как он ожидал. По-другому, короче. К его удивлению, даже проживя в определённой местности пять месяцев (вроде), всё равно возникали моменты, когда Изуку в ступоре останавливался на середине пути в куда-то и сам себе признавался, что он потерялся. По крайней мере, он в любой момент мог пройти немного назад, когда местность снова становилась знакома. Увы, он не мог сказать, где находится на карте города дом, где он раньше проживал, да и вряд ли он в реальности найдёт там что-то, кроме стройки, так что он для себя решил, что об этом думать не стоит и банально забыл о том, что он хотел бы побывать там, в старом доме, снова. Однако здесь вам было не тут, потому в следующий раз с Ахито (это было его именем, Изуку вообще не слышал, чтобы кто-нибудь называл Ахито по фамилии, и у него была гипотеза на этот счёт, которая заключалась в том, что все знали какого-нибудь другого Шифуро, который был достаточно известен в этой зоне, так что Ахито все просто привыкли называть по имени) он столкнулся, когда потерялся. Без ориентира под рукой Изуку планировал дойти до пляжа Дагоба по рельсам, потому что хорошо запомнил, что рядом точно находилась станция (он не запомнил какая), и думал, что от станции до пляжа он сможет дойти. Однако пешеходные дороги в городе не шли параллельно путям поезда, так что, закономерно уйдя в сторону, Изуку обнаружил, что потерялся. Местность казалась знакомой, кажется, на карте он отмечал здесь несколько мест, где было особо много героев в одних и особо много злодеев — других. Изуку не сильно нравилось, что некоторых злодеев (и линчевателей) он мог узнать в лицо, потому что он не думал, что его мозг стал бы поступать с ним самим так подло и запоминать таких злодеев, о которых показывали по телевизору лишь однократно в сводках на пятнадцать секунд, так что старался обходить эти места стороной. Места действительно оказались «злач-ны-ми» (так себе, короче), потому что после двадцати минут блуждания он наткнулся на давешнего бродягу, который представился Ахито. На предложение отвести его в полицейский участок Изуку принялся бежать, а когда был схвачен за шиворот куртки и — частично и неудачно — за волосы, клятвенно пообещал, что орать будет громко и про пожар, потому что так эффективней. Ахито впечатлился, отпустил и предложил тогда проводить к заброшкам (заброшенным стройкам, но Изуку не стал его поправлять). Деваться было некуда, дороги Изуку не знал, однако, несмотря на все не самые радужные перспективы, Ахито всё же довёл его туда, куда надо, и по пути даже не съел, лишь активно расспрашивал про злачные места, которые Изуку в сердцах упомянул, когда Шифуро спросил, что он там делал. Не к ночи будь помянут пляж Дагоба, но Изуку понял, что с его отличной памятью на всё, кроме местности, придётся искать другой метод помыться или вообще отказаться от этого занятия. От Ахито он сбежал чуть местность стала достаточно знакомой, чтобы Изуку был уверен, что не заблудится за ближайшим поворотом. Сожалел он о том, что пришлось сказать Шифуро его имя, хорошо хоть, можно больше не представляться «Мидорией». Как бы мама не пыталась сделать его детство более счастливым, чем оно было, однако «Мидория» было имя человека, который их, очевидно, бросил. Изуку был достаточно умён, плюс сказалась память о прошлой жизни, которая и для прошлого него не была сказкой. Мама не говорила ему свою девичью фамилию, может, подозревала, что он может просто перестать отзываться на фамилию отца, однако сейчас Изуку для себя временно становился Изуку-без-фамилии. Он был уверен, что временно, просто так, без причины. Может — придумает, может — найдёт хороших опекунов и возьмёт себе их фамилию. Насчёт опекунов надо подумать. Хорошо подумать. Несмотря на побег, с людьми Ахито ещё пришлось встретиться. Временно (как он надеялся) ограничив свой регион проживания, Изуку, очевидно, должен был столкнуться с ранее уже знакомыми людьми, даже если он был не сильно в восторге от этого. Несмотря на серость зоны, Изуку не верил, что тут действительно кто-нибудь поможет ему и горит желанием вообще это делать. В конце концов, он просто беспричудный ребёнок пяти лет. Долго он не сможет жить один, как бы он не хотел обратного, он не в силах поменять ни общество, в котором он оказался, ни ситуацию, с которой столкнулся. Он не может воскрешать мёртвых, не может влиять на умы людей, не может зажигать предметы взглядом или ещё что-то — он просто беспричудный ребёнок с некоторым… «послезнанием» прошлой жизни и небольшой надеждой на лучшее будущее. Может быть, он сможет найти нормальный приют с нормальными людьми. Может быть, он сможет найти опекунов. И то, и то, в общем-то, звучало сомнительно, но ничто не мешало ему думать о том, как бы это было, если бы у него получилось. Хорошо бы относились к нему? Кем бы он стал? Где бы пригодился? Поддержали бы его опекуны? Заботились бы о нём? Это были обычные мысли любого пятилетнего сироты, в этом не было ничего странного. В конце концов, помимо всего этого, у него были обычные каждодневные вопросы, связанные с выживанием, которые он задавал себе намного чаще, чем вопрошал Вселенную о том, сможет ли он найти… семью. Вселенная, в конце концов, большая, глубокая, незыблемая. Что ей до какого-то мальчика? Даже если он думает, что помнит прошлую жизнь.

***

Изуку почти не следил за временем, несмотря на то, что старался иметь хотя бы примерное представление о том, как долго он живёт на улице. В конце концов, ему могли бы пригодится эти знания, как он думает, либо же он не будет так сильно потерян во времени со своим постоянным — на данный момент — бродяжничеством. Как бы то ни было, это началось ночью. Не то чтобы трудно заметить, когда люди убегают и кричат, а с улицы доносятся звуки, похожие на взрывы. Изуку как раз проснулся от таких звуков. Единственное, на что его хватило в первые секунды, это возблагодарить высшие силы (или кто там отвечает за людские молитвы) за то, что сегодня он ночевал на первом этаже. Обычно это было не слишком безопасно, однако при форс-мажорных обстоятельствах позволяло быстро покинуть место дислокации. Изуку побежал. Изуку очень сильно хотел жить. Фигура, похожая на Всемогущего, в тот момент казалась ему Ангелом Смерти, пришедшим за душами невинных. Улыбка, которую герой обычно использовал, чтобы успокоить жертв и подарить им надежду и уверенность, подействовала на него так, будто это он тот, на кого сегодня объявлена охота. Будто герой пришёл его убить. Изуку знал, как это бывает. В конце концов, когда умерла мама, Всемогущий тоже так улыбался. И навряд ли его способен остановить маленький мальчик без причуды. Взрослые люди, убегающие вместе с ним, наверняка думали примерно в том же направлении. По крайней мере, никому даже не пришло в голову бежать навстречу герою, как рекомендуется сделать при ЧП в обычной ситуации. Люди бежали от героя, потому что знали, что тот, кто стоит здесь сейчас, пришёл не спасти их, а убить. Это была жажда крови. От чёртового Символа Мира. Изуку даже не думал оборачиваться, но упавшая с левой стороны от него стена отрезала его от Ахито и других, которые видели его и звали его. Может, они могли бы помочь, но сейчас сердце бешено билось в груди и Изуку почувствовал себя так, будто бы остался один на один против лучшего героя страны, если не мира. Он зайцем метнулся в ближайший переулок, не разбирая дороги, надеясь только, что никому не придёт в голову разрушать жилые дома, даже Всемогущему, что стены домов смогут защитить его от ударной волны, от обломков и от взгляда героев, всех тех, кого послали на убийство. За спиной, где-то дальше, чем он думал, раздался треск, который он услышал всем своим существом, а затем жуткой вой, отчего он споткнулся и пролетел немного по земле. Колени и ладони обожгло, с щеки почти сразу потекло что-то мокрое, вперемешку со слезами, почему-то боль фантомными вспышками распространялось от ступней вверх по позвоночнику и после колоколами ударила в висок. Это не была боль от ран, как он думал сначала: когда ты упал, у тебя не болит всё тело, у тебя нет шума в ушах и нет порывов расстаться с недавним поздним ужином. Казалось, будто все мышцы его тела сокращаются без его на то воли, и, несмотря на то, что подобные ощущения можно было терпеть, накрывший страх сделал всё только хуже. Изуку поднялся на четвереньки, не решаясь сразу встать на ноги. Краем сознания отметив то, что звуки битвы утихли, Изуку и в голову не пришло возвращаться обратно. Куда там возвращаться? Место сна бродяжек разрушено, территория кишит героями разных мастей. Они не будут помогать, особенно если узнают, что он жил среди условно-злодеев, для них, этих фанатиков справедливости, он станет как чумной. Они не убьют его сразу, они сделают это позже, когда для себя убедятся, что он пропащий для них. Он ничего не сможет им противопоставить. Они просто убьют его. Изуку медленно побрёл к радиостанции, держась за стену и стараясь не потерять равновесия от болезненного сокращения мышц. Радиостанция была условно безопасной. Рядом с ней редко что происходило и там редко можно было встретить героев, кроме подпольных, но те хотя бы были адекватные, по наблюдениям Изуку, и отталкивались больше от существующих юридических международных законов в своих редких рассуждениях о справедливости. Изуку только один раз слышал, как подпольный герой рассуждает о справедливости. Это был до странного отвратительный день.

***

Неделя прошла для Изуку как в тумане. Он мало что помнил, кроме тошноты, боли и редких минут сна, когда он не вскакивал каждые пять секунд от боли. Есть было невозможно, передвигаться быстро — тоже. Изуку чувствовал себя до ужаса больным, ему казалось, что его лихорадит, но он был без понятия, так ли это. Он чувствовал себя отвратительно, всё остальное его интересовало мало, кроме необходимости дойти до радиостанции. Там ему не помогут, конечно, но он надеялся, что там будет просто безопаснее. Он старался избегать людей, но в последние дни это было действительно сложно делать в его состоянии, когда ему казалось, что боль становится сильнее. Изуку думал, что умирает. Он уже давно понял, что это была причуда того, кого тогда убил Всемогущий, но он был без понятия, как снять её эффект или хотя бы облегчить своё состояние. Он потерял сознание в каком-то из переулков, успев заметить кого-то, кто протягивал ему руку с обеспокоенным: «Эй, ребёнок…»

***

У Изуку очень быстро возникли ассоциации с тем, что рядом с высоким громким блондином ему не больно и не страшно и он не умирает, даже если он знал, что причуда Хизаши была не в том, чтобы снимать эффект чужих причуд. Эта причуда была у его мужа, хмурого — но больше просто хронически усталого — брюнета, замотаного в шарфы и свой чёрный (очень эффективный, следует признать) костюм. Когда он увидел последнего, Изуку очень чётко для себя понял, кого видит. В мыслях вспыхнуло: «Конкурент».