Mess we're in.

Марти смотрит: Раст облачается в чёрную кожанку, что сидит на нём, как влитая. Раст обращает к нему смазанный взгляд расфокусированных зрачков и едва не подрагивает от нетерпения ринуться в бой. Марти на периферии рассудка оставляет воспоминания: три затянувшихся шрама, пулевые ранения, доказательства его хрупкости, чёрт возьми - смертности; как они тогда ощущались под пальцами? Если честно, этого он совершенно не помнит, едкий стыд припорошил воспоминания до поры до времени. Желание вцепиться, зарычав, запереть на замок, сберечь от безбашенных поступков растёт в душе у Харта в геометрической прогрессии с каждой секундой, что протянута между ними. Кажется, время Раста бежит чуть быстрее. Кажется, умом он уже совершенно не здесь. Но вместо всего этого Марти заглядывает ему в глаза, словно в омут прыгает: "С тобой ведь всё будет в порядке?". Они оба знают, что как такового ответа нет, и Марти ценит то, что Раст не скрывает от него свои сомнения. Марти снова - восхищается. Уважает. Верит в него. Беспокоится, конечно. Душит всю эту сентиментальную хрень в себе; Раст ясно дал ему понять, что он от такого не в восторге. Одному Богу известно, чего Харту это стоит - отпустить его туда одного. Болтовня про заряженный мобильник совершенно не успокаивает, ебал он это всё; Харт до боли сжимает руль в руках, пока машина недвижима; он снова проходит испытание ожиданием. Он снова его провалит - Марти знает это с самого начала. Он чувствует, чёрт возьми, чувствует Раста, пока Коул там, вне зоны его видимости - и это осознание почти оправдывает в глазах Марти его проёб с меткой. Так вот зачем это всё было нужно. Он чувствует всплески адреналина и тревоги Раста; он чувствует, как тот неприязненно реагирует на другого альфу рядом; он чувствует, как тот употребляет, как Раста разом расслабляет; он чувствует его усталость-апатию-раздражение, замаскированную от дебилоидов на байках, вызванную ими же; он чувствует всплеск паники, которым Раст реагирует на чужое прикосновение, и нервы у Марти сдают окончательно. Он срывается с места, пытается пробиться к своему - что может быть объяснимее? что может быть естественнее?.. Он старается дышать ровно, едва сдерживается, чтобы не дать пьяным придуркам в чёрной коже по мордам - он сдерживается ради Раста; ради дела, которым живёт Раст; ради плана, который придумал Раст своей да-блять-почти-что-гениальной головой. Марти не даст своим кулакам воли всё это испортить. Он надеется вклиниться в этот ебучий закрытый клуб, помочь Расту, хотя бы взглядами обменяться, чтобы тот увидел, что он не один, что Марти всё ещё рядом с ним, что Марти чувствует его - но успевает лишь увидеть прямую спину Коула, удаляющуюся от него по реке. Упустил. В голову совершенно неуместно лезут, казалось бы, давно похороненные культурологические знания о реке, разделяющий два мира - живых и мёртвых. В другой ситуации Марти обрадовался бы, что его мозг ещё способен выдавать такие ассоциации- никак, общение с Расти влияет; но сейчас это - лишний повод для того, чтобы судорожно искать способ выхода для своей тревоги. Он чувствует Раста, несмотря на увеличивающееся расстояние между ними. Чувствует, как тот принимает ещё и ещё, как заливается алкоголем, как в нём вспыхивает раздражение на долбоёбов-недограбителей, отпускающих шутки про его интеллект. Это чутьё и приводит Харта к коттеджному посёлку; в жопу эти ваши мобильники. Раст уже успел навести суеты вместе с "подельниками". Когда Марти наблюдает, как Раст тащит к машине ублюдка Рыжего, держа ствол наготове, он в очередной раз ловит себя на мысли - он Раста совсем не знает. И даже это - даже вот это вот всё, вот эту жестокость (показную ли? настоящую?), эту неистовую жажду получения адреналина - он в Расте любит. Нет, стоп. Ценит. Уважает. Да. Рыжий боится Раста; чёрт возьми, Марти сейчас сам бы его испугался, если бы не знал его до этого. Раст чертовски убедителен в роли головореза. Марти никак не может забыть жест, которым Раст слизал с пальца крохи наркоты, когда рисовался перед наркоторговцами, ворами и убийцами. ... Они находят нарколабораторию, и касание, которым Раст останавливает его перед растяжкой - это первое его касание с той самой ночи; внутри у Марти что-то обрывается. Раст только что спас ему жизнь. Раст спасает не только его жизнь - Раст спасает его жопу и его свободу от уголовного преследования, когда приказывает замести следы после убийства в состоянии аффекта, которое совершает Марти. Когда расстреливает из калаша близлежащие кусты, создавая авансцену перестрелки. Раст спасает его душу - душу человека, только что совершившего своё первое убийство: Раст подхватывает на руки бездыханное тело убитого садистами ребёнка, и Марти не остаётся ничего другого, кроме как взять на руки ослабевшую от голода и мучений, но всё ещё живую девочку. Внутри у Марти горько воют остатки надежды: может быть, всё это было не зря, и она выживет, и её ещё можно будет спасти. Его самого спасти уже не получится. Теперь он - тоже убийца, убийца убийц. Раст, возможно, тоже чувствует Марти, а может, просто успел его изучить: ему важно, чтобы Харт прочувствовал, ради чего это всё. Ради чего кусок его души вылетел из тела, как его пуля вылетела из раскалённого ствола. Раст знает, как это бывает, он уже делал это сам - несколько раз. Раст знает: это горе изменения Марти необходимо будет прожить позже, в одиночестве. К ним уже спешат медики неотложки и тупоголовые полицейские, которые сейчас злят Марти как никогда прежде. Он хочет набить рожу всем и каждому - всем этим оболтусам, которые умеют только перекладывать бумажки и протирать штаны. Всем, кто не верил Расту, когда тот твердил, что убийца - серийник. Всем, кто ставил им обоим палки в колёса. Но в руках у Мартина Харта - ослабевшая маленькая девочка, которую у него сейчас заберут медики, которые, кажется, двигаются слишком медленно. Бегут к ним слишком медленно... Но - Раст, выжатый, пустой, замерший в неестественной, изломанной прямоте, едва у него забрали его страшный груз, касается его предплечья в читаемой, уже знакомой Марти манере. Марти в очередной раз за сегодня делает то, чего не делал раньше - он просто так, при всех этих, касается Расти в ответ. Все эти ничего не замечают. ... Когда Марти станет старше и научиться играть в малодушие, он постарается выкинуть из головы то, что было дальше. После изнурительного допроса порознь (о том, как они нашли лабораторию и детей), их - всё ещё в крови, поту, грязи - отпускают домой, и Марти мысленно благодарит Бога за то, что никто не додумался взять у них никаких анализов; он боится представить, что за смесь в крови у Крэша, в крови у Раста. Марти знает, что им потом придётся отвечать на одни и те же вопросы снова и снова, будут меняться формулировки и лица старших следователей. Их история не изменится - Раст на его стороне, и это лучше, чем любое признание. Марти боится сказать ему что-то честное, чтобы не получить очередную циничную отповедь. Простого "спасибо", кажется ему, будет недостаточно. Но он всё равно это скажет. Обязательно. Они возвращаются домой к Расту; они не разговаривают. Коул покупает в ближайшей "закуске на колёсах" китайскую лапшу на них обоих, пока Марти пялится в окно и пытается мысленно собрать этот день воедино. Они словно поменялись ролями - теперь Марти смотрит в окно остекленевшим взглядом, а Коул берёт на себя бытовые обязательства: довезти Харта до дома, а также его накормить. Коул заходит в дом так, словно выходил за молоком в супермаркет, а не вот это всё; его движения просты и не отягощены мучительными паузами, которые Марти делает этим вечером, кажется, даже перед вдохом, не зная, как найти себя в этом резко изменившемся мире. Коул вываливает на сковородку содержимое двух упаковок уже остывшей лапши, начинает её разогревать. Марти не соображает, что именно он бубнит напарнику перед тем, как уйти в душ. Ему категорически необходимо смыть с себя прошедшие сутки. Или хотя бы их вещественное доказательство - кровь, пот, пыль, песок, порох. Марти скребёт кожу ногтями, размазывая пену от мыла по груди; он не чувствует, как царапины уже начинают гореть, но чувствует, что в заполненной паром ванной внезапно тянет холодом. Дверь приоткрывается, впуская Раста. Раст молча выскальзывает из одежды, не тушуясь, но и не красуясь под взглядом Марти; серая форменная футболка с пятнами пота и травы летит на влажный кафель, бескомпромиссно звякает об пол пряжка ремня, отягощенного полицейским значком; бесшумно скользит вниз по ногам бельё. Раст просто перешагивает бортик ванной и встаёт под струи горячей воды рядом с Марти, тянется к изрядно похудевшему куску мыла на полке, лениво намыливает лицо, волосы, руки, подмышки, опускается ниже. Его глаза закрыты, словно он уже спит, и, если бы не тот факт, что внутреннее напряжение Коула его напарник ощущает практически кожей, то можно было бы подумать, что он просто решил сэкономить время. И воду. Раст замирает, когда Марти тянет к нему лейку душа и смывает с него мыльную пену; теперь они оба пахнут одинаково - мылом, просто мылом; с кухни, что в двух шагах, тянет запахом пряной лапши. Марти не успевает подумать, прежде чем делает это: он резко разворачивает Раста лицом к себе, спиной к мокрой стене ванной. Глаза Коула всё ещё закрыты, но веки дрожат, а значит - он здесь, он с ним. Марти отгоняет от себя мысль о том, что снова воспроизводит ту сцену. В этот раз он начинает правильно: с поцелуя. С отчаянного, как мольба или крик, поцелуя; он хоронит своё горе и боль, вталкиваясь языком между расслабленных и чуть обветренных губ напарника; он вклинивается коленом между ног Раста, и тот, кажется, расслабляется больше. Харт считывает это как поощрение, но останавливается, ожидая; Раст понимает его верно, позволяет себе на секунду открыть глаза. Он что-то выискивает во встревоженном взгляде Харта, едва заметно кивает, подаётся его рукам. Марти переворачивает его: лицом - к влажной стене, спиной - к своей груди; пальцы Коула цепляются за выемки между кафельными плитами, впиваются в них, хотя Марти же ещё ничего не сделал. Харт тратит на подготовку совсем немного времени: проводит несколько раз по члену Коула рукой, трётся о его ягодицы своим членом, лезет пальцами ему туда, вниз, чтобы убедиться, что естественной смазки будет достаточно, чтобы прошло без боли. Он не хочет вести себя так, словно Раст - его омега, он знает, что его снова оттолкнут. Он прикусит язык и не скажет ничего, что просится наружу. Но - против воли он обхватывает Раста рукой поперёк груди, помогая ему двигаться, как сделал бы, если бы они действительно были парой. Раст так и не открывает глаза, но откидывает голову на плечо Марти. Спустя пару минут глубоких, размеренных толчков Раст позволяет себе протяжные выдохи, и Марти хочет слышать их ещё, слышать их громче. Марти всё же снова шепчет ему на ухо незначительную, нежную ерунду - но не пропускает в голос ничего, что весило бы больше, чем обычная коитальная ласка. По мере того, как он чувствует приближение оргазма, он чувствует также, как в груди вызревает что-то нестерпимо большое и горячее, что грозит порвать его на части, если он не... Харт успевает, коротко рыкнув, прижать Коула грудью к стене, заставив его спину прогнуться (боже, Марти и не знал, что Раст может быть таким гибким), и дотрахать в несколько движений. Он выплёскивается в горячее пульсирующее нутро, тяжело дыша, и слышит, как Раст едва уловимо всхлипывает. - Прости, прости, - Марти шепчет во взмокший висок, собирает губами капли воды и пота, успев толкнуться ещё несколько раз, прежде чем член не опал, - прости. Прости, - он целует Раста в изящный изгиб, где плечо соединяется с шеей, и по коже Коула бегут мурашки; они всё ещё стоят под горячими струями воды, а Раста ощутимо потряхивает в его руках. Марти вполсилы касается заострившимися клыками того местечка на шее, где успел уже ранее поставить укус, и Раст впервые стонет в голос, глубоко и по-блядски. Марти не может удержаться, когда его так приглашают - он обновляет метку, и в этот раз, видимо, Расту уже не так больно. Во всяком случае, криков боли он не издаёт. Пока Марти, распрямившись, пытается восстановить дыхание и поймать взгляд его омеги, Раст так и не разворачивается к нему лицом. Его руки едва заметно дрожат, когда он вновь берёт в руки замученный кусок мыла и начинает снова возить им по коже. Марти предпочитает никак это не комментировать - всё понятно без слов. Он заматывает бёдра полотенцем, с волос капает вода. Раст, не оборачиваясь, едва слышно бросает ему в своей привычной певучей манере: - Иди, поешь. Марти подчиняется. Не то чтобы он был голодный - но душный воздух ванной, кажется ему, сгущается вдруг до такой степени, что становится сложно дышать. *** Впоследствии они не разговаривают об этом, не вспоминают это, но Марти годами не даёт умереть этому воспоминанию - воспоминанию о том, как амортизировал в своих объятиях дрожь чужого тела. Он не знает, что это было. Результат действия всех принятых Коулом препаратов? Странная форма благодарности? Или самоповреждения? Просто желание получить удовольствие? Правильного ответа на этот вопрос у него нет; чёртов Коул ведёт себя так, будто ничего не случилось. Но его закрытые глаза... Это ощущалось почти как признание в чём-то большем. Харт какое-то время сильно загоняется из-за того, что он, чёрт возьми, закончил в Раста без защиты; он пытается неловко поднять эту тему пару раз, пока воспоминания о произошедшем ещё не успели затереться до пошлости. Раст бросает ему тогда, не отвлекаясь от чтения очередной толстой архивной папки и даже не глядя на него (какого хуя?): - Я стерилен. Произнесено это было так спокойно и обыденно, что Марти затыкается с этой темой раз и навсегда. Они вообще больше об этом не говорят. И уж тем более - не повторяют. То утро - последнее, когда Марти просыпается на ебучем жёстком матрасе в доме у Растина; он надеется, открыв глаза, обнаружить у себя под рукой костлявый бок Коула - он заснул, обнимая тело напарника, чувствуя, что так будет правильно для них обоих. Но Коул уже сидит на кухне, строчит что-то в своём бухгалтерском талмуде и, едва раскрывая рот, дежурно желает Харту доброго утра. Однако до работы они едут вместе, и Марти на краткий миг представляет, как это было бы - если бы они могли ездить так каждый день. Нет, каждый день Марти не вынес бы этого нудежа про бессмысленность жизни во вселенной, но... знать, что они могли бы так делать, время от времени - было приятно. Их поздравляют - в основном, конечно, поздравляют Марти; им жмут руки - в основном, конечно, Марти; им наливают - наливают только Марти. Изломанная улыбка Раста - словно он забыл, как надо улыбаться - неловко расползается у него по губам, и Марти видит его насквозь: Раст словно не верит, что тоже достоин этой радости. Ты раскрыл это дело, Раст, - вот что он хочет сказать ему тихо, чтобы никто не услышал. Это только их. Вместо этого Марти говорит коллегам дежурные банальности, хлопает Раста по плечу, как старого друга, выбивает у шефа особую благодарность для Раста, потому что, кажется, теперь это - единственное, что он может для него сделать, не заступая на опасную территорию их двусмысленной близости. Которая, кажется, остаётся в прошлом. Услышав о том, каким героем оказался её почти-бывший-муж, Мэгги даёт ему второй шанс. Ради девочек - это понимают они оба, но искренне пытаются что-то построить вновь. В одну из ночей, когда Марти разрешено не ехать в свою съемную конуру, а вновь остаться спать в их с Мэгги доме, Мартин делает то, что должен сделать. Он обновляет метку Мэгги, стараясь не думать, как сейчас ощущает себя Растин. Он, в конце концов, понимал, на что шёл. Марти ему обещаний не давал. Раст и сам говорил: дети - единственное, ради чего нужна семья. Марти старается не рассыпаться по кусочкам. Очень старается. Кому, как ни Расту, его в этом понять?.. Он собирает жизнь заново из тех осколков, что у него остались. Чтобы потом с блеском проебать это. В очередной раз.