Mess we're in.

Возможно, именно потому, что Раст смирился с его молчаливым присутствием в своей жизни и притерпелся к этой неявной, но неутомимой заботе, он не протестует, когда Харт заявляет, что не отпустит его одного в логово к "Крестоносцам". - Хрен там, одного я тебя туда не отпущу. Раст смиряется с тем, что придётся брать с собой "хвост", хотя где-то в глубине души он даже доволен, что не придётся разъёбываться со всем этим в одиночку. Марти ему не сильно поможет, конечно - он будет сидеть в машине и ждать звонка. Если, конечно, дождётся... Но это чувство - что кто-то тебя ждёт, пока ты лезешь в очередное пекло... Это было что-то новое (или хорошо забытое старое?), и оно разливалось едва уловимым теплом в груди. Нет, Раст замечал эти невзначай предложенные чашки кофе, набранные за него отчёты о допросах, помощь Марти в раскопках в недрах архива... Но всё это не выходило за рамки того, что они и раньше делали друг для друга как напарники: они работали над решением общей задачи. Ничего такого, что можно было бы истолковать двусмысленно. В определённом смысле, относительно их двоих, Раст для себя поставил точку в тот самый момент, когда услышал сквозь шум воды в душе, как за Мартином хлопнула входная дверь. Хотя, на самом деле, он никогда и не думал о Марти в таком ключе - ему и в голову не приходило закрутить роман на работе. То, что было больше похоже на нервный срыв, чем на сексуальный акт, не стало большой неожиданностью и шоком, да и со словом "роман" явно не вязалось; Коул попросту давно заметил взгляды, которые Марти кидал на него, думая, что тот этого не замечает - вот и не удивило. Что-то определённо должно было рвануть между ними, и Раст укорял себя за то, что в предыдущий - но, увы, не в последний - раз, когда Харт ушёл от жены "подумать об отношениях" (почему-то, видимо, лучше всего ему думалось дома у Растина?), он, видимо, допустил какие-то оплошности (но какие? в голову не шло) - и Марти догадался об этой хрени. Что ускорило приближение большого взрыва (срыва). Марти, к сожалению, узнав о его истинной природе, отнёсся к Коулу как и все - как к диковинке, к ребусу, который нужно разгадать, чтобы получить приз. Конечно, хотелось верить, что Марти поумнее будет - как-никак, старший детектив. Но, если честно, Раст не сильно был удивлён такому подходу - Марти, в конце концов, просто прямолинейный дурак. Верящий догматам дурак. Было глупо надеяться на другую реакцию. Если везде трубят, что омеги такие-то и такие-то - Марти поверит. Если говорят, что из всех желаний у них - лишь бы было, на кого ножку во сне закинуть, значит, так и есть. Если везде говорят, что "нормальные мужики" такими не бывают - примет на веру; вот только кто они такие, эти "нормальные"? Такие вопросы, видимо, головы местных жителей не занимали. Тут нормальным было тихо спиваться, толкать наркоту детям, насиловать людей и не искать пропавших без вести. Когда Раст только начинал работать в полиции, то этой работе потребовалось от силы полгода, чтобы разбить одну из самых прочных его иллюзий: иллюзию того, что большинство людей нормальны. Сталкиваясь с рукоприкладством отца, с одиночеством и непониманием одноклассников, он считал, что где-то за пределами ебучих холодов Аляски есть место, где всё не так, где всё не так, где всё нормально. Там не так холодно, там люди больше улыбаются, там его, наконец, все оставят в покое. В реальности, к сожалению, ни в школе, ни дома он не чувствовал себя в безопасности. Когда вскрылось, какой билет он вытянул в гендерной лотерее, отец решил, что отмудохать сына-подростка - отличный способ проведения бесед о половом воспитании. Они даже продолжили какое-то время ходить рыбачить вместе, но в глазах отца появилось что-то странное и неприятное, что Растин, когда дорос до этого чувства, смог охарактеризовать: это, вестимо, было презрение. Он стал разговаривать окриками и приказами, словно собаку дрессировал, и губы его, в основном, кривились, когда Раст пытался общаться с ним так, как они общались раньше. Сын-омега - позор семьи, да? "Да лучше бы умер". Возможно, его мать всё поняла каким-то своим особым материнским чутьём заранее, вот потому и свалила. На тот момент не было никаких этих ваших бодипозитивных спикеров, никакого сексуального просвещения. Аляска, блять, холод и снег 90% времени в году, задача номер один - выживание. Родись Раст на пару десятков лет позже и, возможно, где-то в крупном городе, имей он телик, где крутят яркие картинки красивой жизни и, например, мать, которая его бы не оставила, он, может, смог бы открыто заявить о своей гендерной принадлежности и послал бы на хуй всех, кто чем-то был бы недоволен. Но, живя в крошечном городе, где из "посмотреть" было только звёздное небо, обучаясь в одной школе с потомками каторжников и встретившись с насилием в своей собственной семье, он был вынужден сделать единственный возможный вывод: он должен справиться, научиться выживать один. И рассчитывать он может лишь на себя. Он сам должен уметь давать отпор и ни в чём не уступать тем, кто может представлять для него опасность. Пока эта схема действительно его не подводила. В интересах отца было скрывать всю эту гендерную хрень, связанную с Растом, поэтому первые годы жизни в сформировавшемся теле были весьма болезненными. Начиная с того, что первые течки были болезненными из-за того, что в мужском теле всего этого, в принципе, быть не должно (пережив пару таких эпизодов, по сравнению с которыми даже ломка казалась не такой жуткой штукой, Раст понял, почему многие мужчины-омеги умирают, не дожив до 25), и заканчивая тем, что подколки и тычки отца ("почему бы тебе просто не найти себе член на ночь? я устал тратиться на твоё ширево") тоже сил не добавляли. Всё, что отец знал об омегах, укладывалось в рамки того, что нужно знать "нормальным мужикам": в омегу можно засунуть свой член - и он(-а) ещё попросит; а ещё омега может залететь, так что без резинки лучше в неё/в него не совать. Его отец - был нормальным мужиком, поэтому - лучше мёртвый сын, чем... такой. Но, к его чести, отец никогда не растрепал никому об этом. Конечно, не для того, чтобы защитить Раста - просто не хотел сам становиться объектом насмешек. Вот и бегал время от времени за колёсами, которые Расту, тогда едва достигшему 15, ещё не продали бы. Ну, вот так. Всё это просто не могло быть единственной, объективно существующей реальностью. Потому что над Аляской светили звёзды - спокойные, крохотные, чистые в своём свечении, и, глядя на них порой часами подряд, лёжа на обшарпанной скамейке возле дома, Раст уверялся: есть что-то другое. Что-то большее. Что-то, что важнее всех этих разговоров в лицо и за спиной, всей этой тупой плодячки, бессмысленной борьбы за место под солнцем в догорающей в предсмертной агонии вселенной. Потому что этот пиздец, который они все тут проживают - он просто не может быть... Нормальным. К своему стыду, в первое время Раст верил, что всё это - проблема его собственной малой родины. Что, раз в книжках пишут про нормальных людей - тех, кто умеет сопереживать, тех, кто умеет любить, слушать, тех, у кого есть долгосрочные цели в жизни - они где-то должны быть. Но, сталкиваясь каждый день с последствиями осуществлённого другими насилия, опрашивая преступников, разговаривая с матерями убийц, он всё больше... Нет, не разочаровывался. Наверное, просто становился реалистом. А может, дело было в том, что он с выбором профессии промахнулся - но, говоря откровенно, полицейская академия для него тогда казалась лучшей идеей: свалить от отца было уже вопросом выживания, а в академии одевало, кормило и давало кров государство. Можно сказать, всё было в некоторой степени предрешено. В каком-то смысле, всё, что случилось позже, тоже было результатом движения по инерции, которой Раст сопротивлялся, как мог. Но, оглядываясь назад, понимал, что она его одолела. Знакомство с будущим отцом Софи произошло также в рамках служебных знакомств, ничего особенного Раст для этого не делал. Тот просто всё время был рядом, постепенно стирая границы, которые Коул всегда чертил между собой и окружающими. Кажется, это был первый человек, который смог вызвать в Коуле желание довериться. Сейчас, оглядываясь назад, Расту было уже тяжело сказать, любовь ли это была - но, определённо, это был союз, основанный на принятии, уважении, желании лучшего друг для друга. Когда-то им казалось, что они - и есть то самое лучшее друг для друга. Переехав из Аляски, Раст выяснил, что не везде к омегам относятся как к выродкам, даже если они - "неправильного" пола. Конечно, нужно быть осторожным, но в некоторых штатах закон защищал его хотя бы частично, и он мог пробовать строить личную жизнь в том теле, которое было ему дано; в теле, с существованием в котором он до конца не мог примириться слишком долго. Даже после рождения Софии он всё ещё казался себе неправильным, изломанным; считал себя тем, что следует прятать и избегал зеркал, пока носил её. Конечно, им с партнёром приходилось непросто - но косых взглядов тогда было меньше, чем в этих захолустных жопах мира, да и он... Он рисовал в свободное время, порой делая зарисовки лица и тела Коула, и этот взгляд - доверительный, влюблённый - выраженный на бумаге в штрихах графита, помог Растину посмотреть на себя под другим углом, так, словно он не знал, кем он был для своего отца, кем он был для многих других, для тех, кто проходил каждый день мимо окон его квартиры и презирал всё то, что не вписывалось в концепцию обыденного. Раст до 14 лет не знал, что тебя могут ненавидеть просто за то, каким ты родился. Но с ним... Раст начал чувствовать себя... Ну, по крайней мере, достойным принятия. О любви, всё же, если копнуть глубоко, речи не шло. По крайней мере, со стороны самого Раста, как бы сладко ни было желание обмануться. Но то, что его принимали и согревали в объятиях - это было уже довольно много... Для такого, как он. В целом, он старался ни в чём не уступать тем, с кем его сравнивают. Он оттачивал ум, тело, скорость реакции. Необходимость мимикрировать и не выдавать свою натуру научила его многому: он выучился подстраиваться под окружение, мог закосить под косноязычного байкера-алкаша, под высокоморального сноба, под слезливого сладкого мальчика. Мог вылепить из себя кого угодно, и, помимо прочего, отлично считывал настроение и тайные намерения собеседника - суперскилл, полученный в результате жизни с полоумным папашей, у которого постоянно кулаки чесались воспитать из Раста "настоящего мужика". Бывший помог ему - незаконно, пускай, но тогда он любил Коула безумно - обзавестись нужной пометкой в графе "гендер" в личном деле. О его реальной гендерной принадлежности не знали посторонние, даже Софи не знала, что он буквально привёл её в этот мир. Не знала, что по закону природы ни его, ни её быть не должно было. Может, знал о нём кто-то из тех, кого Раст когда-то кадрил в баре, как только приехал из Аляски и ошалел от безграничного "можно" больших городов. Вот только вряд ли они узнали бы в нём сейчас того паренька с большими мечтательными глазами, с которым когда-то опрокинули пару коктейлей и провели приятно время. Раст и сам бы себя не узнал тогда. Он носил волосы длиннее. Ему нравилось подставлять лицо солнечным лучам - истосковался по ним в холода, видимо. Солнце словно светило через его глаза наружу. Сейчас?.. Мысли о дочери и бывшем он старался сворачивать быстрее, пока они не начинали раскатывать его, пока не начинали чесаться старые шрамы, не начинали стонать вены, требуя дозу. После её смерти, после их расставания Расту сорвало крышу. Он путался в связях, юзал больше, чем физически мог вынести, но почему-то не умер и даже не приблизился к этому, хотя успел столкнуться с передозом и его последствиями. В глубине души он просто ждал, когда смерть, заключённая в его теле ещё с момента его зачатия, наконец сможет взять вверх. Он старался помочь ей, как мог - принимая тяжёлые блокаторы и тяжёлые же наркотики. Не возражая, когда его подкладывали под самых отбитых ебанатов, провоцируя их на приступы неконтролируемой агрессии, язвя не к месту. Этот период жизни запомнился чередой вспышек острого удовольствия - покалывание в носу, зуд в венах на сгибе локтя. Он помнил каждое место, где он ширялся, мог воспроизвести с точностью, во что тогда был одет - потому что жизнь свелась к попыткам помочь боли забрать его. Боль - он верил тогда только ей. Он не помнил лица людей, что были вокруг него. Однажды он, наюзанный в ноль и спрятавший исколотые вены в чёрной коже куртки-оверсайз, ошивался возле ночного клуба, где в очередной раз работал под прикрытием. Было около семи утра, и он только-только вывалился из этой чёртовой клоаки, воняя дымом и разлитым на его джинсы алкоголем. Мимо него цокали каблуками спешащие на работу женщины, с осознанием собственной важности проплывали мужчины с кожаными портфелями. В этой толпе его взгляд выхватил знакомый широкий разворот плеч, знакомые светлые волосы, знакомый тяжёлый подбородок, и под ложечкой застонало. Раст чувствовал себя так, как будто бы им только что вытерли пол того самого клуба. Он прошёл мимо, даже рукой не махнул, хотя определённо заметил и Раста, и его широченные зрачки - и Раст тогда понял, что в глубине души он считал, что вот ровно таким образом - упоротый, грязный, заёбанный, чёрт знает где и с кем проводящий своё время - Раст и должен был закончить после их расставания. Удивительно, во что порой может превратиться граничащая с обожанием любовь. В этот момент Коул принял решение - торчать, определённо, следует меньше. А после психиатрической лечебницы ему и вовсе стало всё равно. Нервы перегорели, перегорел он сам. Переживаемое когда-то острое удовольствие время от времени напоминало о себе вспышками яркого света и прочими оптическими галлюцинациями. Он мог сидеть дома и гнить дальше, но тяга к саморазрушению, которая также стала бледной тенью себя прошлой, нашептала ему идею о возвращении к работе. Отдел убийств - почему бы и нет? Ему казалось, что рапорт о переводе согласовали только потому, что все, кто был знаком с ним лично, понимали - Расту критически важно сейчас себя добить, и никто не хотел вмешиваться в его противостояние с жизнью. Бывший тем временем активно поднимался по служебной лестнице, не вмешивался в дела Раста, но Коул знал, что его рапорт и личное дело с тысячей пометок прошло и через его руки. Возможно, благодаря какому-то остатку хорошего к нему отношению у того-самого, его личное дело лишилось пары особенно колоритных и неприятных страниц. Поэтому, прибыв в Луизиану, он мог в какой-то мере начать... Не с начала, конечно - такое просто так не вычеркнешь из памяти. Но начать жить, как будто бы грязи вокруг было чуть меньше. И он до определённого момента справлялся, не вызывая ни у кого подозрений. Пока чёртов Марти Харт не сунул свой шнобель не в своё собачье дело. Раст злился на него, конечно, но глупо осуждать Марти за то, что он - Марти. В том, что сделал Марти, не было ничего, что было бы для Раста новым. Грустно было лишь то, что Раст несколько ошибся на его счёт, считая его чуть лучше прочих, кто был до. Но на всё это Раст готов махнуть рукой. Потому что, когда он сидит, одетый в свою свободно сидящую кожаную куртку, на кухне в приглушённом свете торшера, и повторно излагает Марти свой план перед тем, как отправиться действовать, Марти впивается взглядом в него, пытаясь прочесть что-то на самом дне глаз Коула. - С тобой ведь всё будет в порядке?..