Mess we're in.

Come in my room tonight Undress in the dying light Where I've been waiting for you These days it's all I ever do When you call my name It's gonna be my ticket to the miracle land When you call my name Stamping your initials across the back of my hand Раст сам не понимает, как так получается. Он никогда не чувствовал необходимость вот в этой романтической фигне - но, стоило ему едва слышно уронить слова, ставшие для него не до конца ещё осознанным позволением отпустить себя, а для Марти - просто разрешением на всё, как вдруг Марти, нервно измерявший шагами комнату, вдруг оказывается слишком близко. Раст, непроизвольно ссутулившись на краю кровати, цепляется за матрас пальцами одной руки; птица, вычерченная на коже, напрягается вслед за ним; другая его рука безвольно свисает - прикосновения не способны унять боль, Раст знает - но это что-то инстинктивное - тянуться туда, где болит и режет, пытаться сделать вид, что делаешь хоть что-то. ... И всё же. Марти, совершенно неожиданно для него, опускается на колени возле него, касается его бессильно опущенной руки. Глядя на то, как колено Марти упирается в доски на полу, Раст внезапно начинает думать о том, как давно (примерно никогда с момента заселения?) он тут мыл или пылесосил. Раст знает, что Марти делает это всё с одной целью - поймать его взгляд. Отчего-то это глаза-в-глаза с Марти очень сложно выдержать; отчего-то ему кажется, что прятаться у него больше нет сил. Потому что Марти - да, тот самый, который однажды возил его лицом по асфальту и впечатал спиной в дверцу ящика в раздевалке; тот самый, который переломал кости несчастным любовникам своей дочери - сейчас, стоя перед ним на коленях на полу, ждёт, когда Растин ответит на его взгляд. Ждёт того, что увидит в глазах напротив. Растину больше нечего ему предложить - только попытку быть честным; только попытку неловко улыбнуться. Воспоминание о том, как это делают. И, прежде чем он успевает собрать слова в фразу, во что-то привычное между ними, в подколку, которая маскирует заботу - встань, иначе никакая химчистка твои брюки не спасёт - прикосновение Марти к его руке становится всё более ощутимым; кожа под его касаниями, кажется, нагревается, нагревается и вот уже это касание ощущается почти как ожог. Коул не успевает отдёрнуть руку - потому что Марти тянется к нему и целует. Коул не успевает до конца додумать мысль о том, что этот поцелуй в угол губ слишком невесомый и осторожный, слишком не про то, что они прошли вместе - потому что буквально через пару секунд Мартину перестаёт быть удобно целовать его сидя - и всё становится привычно беспорядочно и неловко; Марти просто роняет его на кровать, просовывая руку его под голову и путая и без того запутанные пряди на затылке - теперь ему удобно бесконечно долго целовать, кусать и вылизывать губы Раста, его подбородок, кончик носа, лицо. Подобными проявлениями животного желания Марти не страдал, наверное, лет с 20, если не раньше - но сейчас у него совершенно нет желания держать себя в руках. Раст под ним откидывает голову назад, открывая доступ к шее, закидывает ногу ему на бедро, побуждая прижаться сильнее, притирается к нему совершенно бесстыдно; по тому, как рвано он втягивает воздух, как едва слышно выдыхает, как прикрывает глаза, стоит Марти прекратить его целовать, кусать, вылизывать - Харт чувствует, как тот изголодался. Возможность впервые видеть своего Раста таким сносит, кажется, последние тормоза у с трудом выжившей осторожности Мартина. Он начинает выпутывать Раста из рукавов и пуговиц застиранной домашней рубашки, накинутой поверх майки; в один момент, когда он замирает, чтобы расстегнуть пуговицу у запястья и не может удержаться, чтобы не прикусить, не поцеловать открывшуюся взору выступающую кость - он понимает, что ему не послышалось: Раст действительно начинает поскуливать, но по-прежнему ни о чём его не просит. Будь Растин в ином физическом состоянии сейчас, Мартин бы не преминул возможностью истомить его ещё немного. Было бы что-то подобное между ними, если бы не состояние Раста сейчас?.. Об этом Марти пока не хочет думать. - Сейчас, сейчас, родной, - Харт снова ложится сверху, наощупь пытается развязать завязки на домашних штанах партнёра, слышит себя со стороны и понимает, что у него снова, как всегда, когда он сильно взведён, развязывается язык, но вряд ли Растин в настроении запоминать всё сказанное и припоминать потом Мартину все эти милые прозвища, которые совершенно непроизвольно срываются с языка в такие моменты... Марти не знает - но Растин почему-то всё ещё хранит в памяти "little darling", резанувшее когда-то слух, словно лезвие - вены. Раст сам не знает, хотел бы он забыть по-настоящему. Наверное, всё же, нет - но иногда помнить об этом было по-настоящему больно. Марти не знает - Раст сохраняет такие моменты где-то в дальнем ящичке сознания, который почти не вытаскивает на свет. Там - хранится память о жёстких пальцах, сжимающих его поясницу в душе в ту ночь после обнаружения тел; там - память о протяжных стонах в его загривок, которые Марти выдыхал за миг до оргазма; там - ощущение разорванной плоти, идущее от метки и дальше, по всему телу, вглубь, к сердцу - когда Марти сделал свой выбор, сделал свой правильный выбор, пытался быть мужем и отцом. Всё это - чтобы перебирать и помнить, когда на Аляске скручивало от холода, тоски и недостатка медикаментов; когда полубезумные рыбаки на судне смеялись ему в лицо улыбками, в которых не хватало зубов; когда впервые после долгого перерыва кокаин обжигал носоглотку. То, что происходит сейчас - Раст, к своему ужасу, понимает это предельно ясно - ему не запечатать в очередную коробочку памяти, не убрать на антресоль. Это - слишком много. И, если всё это разъебёт его - так тому и быть. Похоже, Марти Харт - та пуля, что догонит его, как бы он ни пытался укрыться. Рука Марти уже тянет вниз его домашние штаны вместе с бельём, и, не будь Растин таким мазохистом, он, конечно, уже остановил бы его. Но... он хочет, и в этом нет сомнений. Если не задумываться о том, чего именно он хочет. Люби меня? Убей меня? Весь этот бред, который начинался между ними так давно и ничем не закончился, изматывал Растина слишком долго; освободиться от этого груза кажется столь непривычным, что избавление воспринимается сродни смерти. Он не знает об этом - но всё, по итогу, окажется гораздо легче, чем он себе представлял. С Марти, наверное, в каком-то отношении всегда легко. Потому что он не думает слишком много. Именно поэтому порой с ним невероятно тяжело, тяжело и больно всем, кто рядом. Именно потому, что некоторые вещи с ним проживаются легче - да, пожалуй, именно поэтому - Растин внутренне никак не комментирует тот факт, что он остался на своей смятой постели в одной майке, да и та задрана чуть не к ключицам; что одна рука Марти уже отдрачивает ему, пока пальцы второй лезут ему в рот. Растин разрешает себе ни о чём не думать; он чувствует себя слегка обдолбанным благодаря конской дозе обезбола, циркулирующей в крови - но Марти об этом знать не обязательно - но голова пуста, наверное, не только из-за этого. Ещё из-за того, что ему просто... хорошо. Правильно. Всё это ощущается правильно. Так что он разрешает себе просто быть; просто оказаться зажатым между смятым постельным бельём, собственной разбросанной одеждой и телом Марти, который всё ещё не потрудился раздеться до конца. Он разрешает себе быть громким настолько, насколько это ощущается... безопасным? Безопасным рядом с Марти. Его всегда вводили в ступор странные, словно из третьесортной порнухи взятые комментарии и действия партнёров, которые словно галочку поставить хотели в некоем списке - выбить из оказавшегося в их руках мужчины-омеги стоны и всхлипы погромче, не чураясь применять для этого жёсткие методы порой - если не сказать, жестокие. И всё же... Несмотря на все их старания, с ними он был нем, как рыба. По возможности, сохранял молчание, иногда выдыхал или скулил сквозь зубы, если совсем уж неприятно - но не давал себе рассыпаться в выдохах, стонах, вскриках, как он делает сейчас, подаваясь на пальцы Марти, который, удерживая его бёдра, не позволяет ему самому насадиться. Не давал себе показаться им... слабым. Блядью. Вещью. Течной сучкой. Как ещё они его могли называть?.. Но с Марти быть слабым, принимать всё, что ему дают - это оказывается просто и безопасно. В жестах Мартина, в его взгляде, в том, как он следит за реакцией партнёра на свои движения - нет ни желания унизить, ни желания доминировать. И, возможно, никогда не было?.. Little darling. Движения его пальцев внутри ощущаются восхитительно, заставляют жмуриться и мелко кивать - "да, да, вот так" - но всё равно этого не достаточно. Растин думает, что, если он кончит вот так, на его пальцах - станет немного легче; узел болезненного возбуждения, скрутившийся в теле несколько часов назад и непрестанно ноющий, выпрашивая - развязывается от горячих губ, прикусывающих мочку уха, от того, в каком правильном ритме длинные пальцы ебут его, не оставляя ни малейшей возможности отгородиться от накатывающего волнами удовольствия. Предвкушение последней волны и её силы почти провоцирует внутри панику от ясного понимания будущей потери контроля - но слишком долго думать Растину, конечно, не дают. Заметив, что он тянется к себе, Марти перехватывает его руки, заводит их наверх, сжимает два тощих запястья в своей руке, на время прекращая движения внутри чужого тела. Растин разочарованно стонет, сам не понимая, что сильнее ощущается как потеря - невозможность дотронуться до себя самому или то, что пальцы Мартина выскользнули из него, оставив его раскрытым, оставив его естественную смазку стекать на смятую ткань простыней. Коул пытается дёрнуться, просто чтобы проверить, насколько крепко Марти сжимает его руки. - Расти, - похоже, все эти нежные словечки всё ещё не столь привычны и самому Марти - возможно, поэтому он, говоря это, носом зарывается в волосы у виска партнёра. - Мне кажется, или мы можем перейти к более серьёзным действиям? "Блять, ну наконец-то ты догадался", - хочет сказать Коул. - Можем, можем, конечно, - заполошно кивает Расти. - Давай, - он сам тянется к губам Марти, мажет поцелуями по его щетинистой щеке, выворачивается в его руках так, чтобы коленом беспрепятственно давить на стояк партнёра. - Ох... Чёрт, Расти, - Марти с явным сожалением выпускает его запястья и садится на постели. - Мне нужно..., - ему сложно собраться с мыслями, пока Раст, едва касаясь, чертит пальцем извивистые линии по ткани брюк в предельной близости от его члена. - Я спущусь к себе. За резинками. Хорошо? - он ловит лицо Коула в ладони, проводит пальцем по скуле, окрашенной болезненным румянцем. - Подождёшь? Тот кивает. Марти встаёт с постели быстро - чтобы, очевидно, не передумать - и спускается на первый этаж. Жадная сука внутри хочет вгрызться в него и не отпускать. Но Раст убеждает её - он же вернётся. Марти возвращается действительно быстро; Раст впивается в него глазами. Возможно, это гормональная хрень - но Харт кажется ему сейчас самым прекрасным, самым желанным человеком на земле. Воспалённый взгляд скользит по ладоням, предплечьям, широкой груди; внутри что-то обрывается, когда Раст вспоминает, что пару минут назад с ним делали эти пальцы. Эти воспоминания - и то, как тело реагирует на них (и на тяжёлый взгляд Марти), снова щедро выделяя смазку - заставляют его выгнуться на постели, прижавшись лопатками к матрасу и призывно приподняв бёдра. Разум не у дел. Рука Марти ложится на внутреннюю поверхность бедра тяжёлым теплом. "Вот сейчас", - ликует звериное внутри Раста. - "Вот сейчас он мой". Пусть даже потом они разругаются в пыль... Но сейчас - его рука между бёдер омеги; его пальцы собирают смазку; его взгляд оглаживает там, где пока не добрались руки. Это чистейшее безумие, и Расти одновременно хочется и страшно быть с ним таким. Омегой, который провоцирует. Чтобы получить своего. Получить альфу. У него больше нет сил ждать, и, спрятав лицо в изгибе локтя, он вводит в себя пальцы сам - пока, судя по звукам, Марти надевает презерватив. От странного чувства пустоты, от необходимости делать всё это с собой самому его скручивает чувство, похожее на... отчаяние? панику?. Он не хочет признавать того, что подступает влагой в уголках глаз. Сколько можно копаться... Неужели Марти не понимает, как он... - Ты что, боишься, что я залечу? - шипит он, выгибаясь на собственных пальцах - получается даже немного напоказ; давай, смотри, что делаю я, пока ты страдаешь хернёй. - А ты не боишься, что у меня какой-нибудь ВИЧ? Раст фыркает; нет, не думал об этом. Честно говоря, Марти немного пугает такой его похуизм - зная Раста как Фискала (да, пускай сейчас в нём ничего почти не осталось от той личины, но...), было странно однажды обнаружить его пренебрежительное отношение к вопросу контрацепции. Впрочем, не менее странно, чем обнаружить его нелегальные экстремальные подавители. Или чем по обрывкам чужих разговоров у кофемашины в офисе или под пиво в бильярде и полных самобичевания редких шуток Раста (если знаешь, что слушать - услышишь) догадаться, что, будучи под прикрытием, он... Well, терапевтка Марти назвала бы это - "пережил весьма травмирующий опыт". Марти не особенно любил копаться в мотивах чужих (да и собственных) поступков, но чутьё подсказывало ему, что всё это произрастает из одного корня, и, конечно, когда они оба немного успокоятся, Марти... Марти попробует выяснить, в чём тут дело. - Первый раз сплю с омегой, которой... которому не важно, в резинке ты или без. - Не в первый, - фыркает Раст и вновь отворачивает спрятанное в сгибе локтя лицо. Раст злится; или злится тварь внутри него? Он уже не очень различает эту грань. Ему хочется вызвериться на Марти хоть немного. Потому что это начинает утомлять; пока он лежит, готовый, текущий, ещё немного - и сам попросит, а Марти тут просто... А Марти просто опускается рядом с ним на постель, снова. Матрас прогибается под тяжестью его тела, и Раст внутренне как-то выдыхает. Движений внутри себя он так и не возобновляет, замирает перед Хартом, который с улыбкой, от которой сердце разбивается на куски, смотрит в его лицо. "Прекрати", - хочет одёрнуть его Коул. - "Прекрати, чтобы потом, когда ты снова себя возненавидишь и меня заодно, мне нечего было вспоминать". О, чёрт. Если это произойдёт - он мог бы вены вскрыть при одном воспоминании об этой улыбке. Последний раз на него так смотрел Ричард - когда на руках у него была новорождённая София, и... Растин обрывает поток мыслей. - Давай, я готов, - говорит Коул губами Расти, и всё в нём чувствует себя чертовски правильно, когда его сгребают сильные руки, прижимая к груди. Марти въезжает в него, пока они оба лежат на боку, и Растин осознаёт, насколько удобная это поза. Член Марти внутри ощущается просто великолепно, именно так, как он помнил. Мартин никогда не врал о своих размерах - ну, эти идиотские разговоры в окружении других копов, когда все несут какую-то чушь, словно малые дети. Но Раст знал, что Марти действительно... большой. И Раст знает, что Харт буквально парой толчков может отправить его прочь из этой реальности. Это именно то, чего ему хотелось бы сейчас. Он подтягивает одну ногу ближе к груди, чтобы... Да, боже, блять, да. При смене позы он буквально слышит, как в нём мокро; это рождает инстинктивное желание съёжиться, закрыться, но руки Марти поперёк груди держат крепко, не позволяя отстраниться, не позволяя даже руками лицо закрыть. Этого Растин тоже никогда не понимал; откуда в большинстве альф такое желание - управлять партнёром от и до? Удерживать. Связывать. Ввиду ряда событий его такие "привычки" в постели скорее пугали, чем располагали расслабиться. Возможно, конечно, прочим таким-как-он это нравилось - но он давно привык к тому, чтобы себя от прочих отделять. Отсутствие возможности полноценно участвовать в процессе, быть столь же активным участником, что и другой - то есть, иметь возможность делать то, что сам пожелаешь со своими руками, ногами и проч. - была гарантом его безопасности, его возможности прекратить всё по собственному желанию, и внушала больше доверия, чем типичные альфаческие игры в "я-позабочусь-о-твоём-удовольствии". Как-то так сложилось, что на памяти Коула заботились такие альфы, в основном, только о себе. Несколько эпизодов, от которых ему сейчас хотелось бы отгородиться (что получалось, увы, не всегда) - прочно закрепили в психике связь между полным отсутствием контроля и безопасности и переживанием оргазма, который в течке ощущался во много раз ярче. Как и паника от небезопасности ситуации в целом. В принципе, он к этому привык; партнёров, в большинстве своём, это мало беспокоило - были и те, кто мог ебать его даже через эту истерику и панику. Похуй. Со временем, конечно, он и сам научился спокойнее к этому относиться. Постоянный партнёр у него за всё это время был один, и он был в курсе этих приколов растовой психики, да и с ним... с ним такой паники практически не случалось, он был - свой, заботливый, спокойный и предсказуемый. Скорее всего, именно поэтому Раст когда-то за него и ухватился. Не от большой любви. Просто, глядя на Рича, он, в принципе, понимал, чего ожидать. Такова правда, если отбросить все высокопарные слова. Марти - другой. Руки Марти сейчас держат его крепко, не давая освободиться, а член буквально душу из него выбивает, двигаясь в идеальном размеренном и глубоком ритме. Психика почти близка к стандартной реакции, но Раст знает - потому что видел сегодня ту без вина совершенно пьяную, влюблённую улыбку, с которой смотрел на него Марти; потому что Марти пообещал, что не сделает ничего против его воли - Раст знает, что он в безопасности; что, стоит ему попросить, и его отпустят. И поэтому он не просит. Он пытается сдвинуть руку Марти, лежащую поперёк его груди, переплетает их пальцы, тянет руку Марти к своим губам. Марти понимает намёк - его пальцы толкаются в раскрытые в полустоне-полувыдохе губы, давят на язык, скользят до горла. Раст ненавидит чувствовать себя раскрытым, размазанным, вытраханным; ненавидит, когда смазка течёт по бёдрам и горячая влага обжигает уголки глаз. Но отчего-то Марти сейчас он позволил бы увидеть это всё; увидеть его таким. Это понимание прошивает его разум в тот же момент, когда оргазм током проходит по телу. Вместо эротичных стонов с губ срываются ругательства; так Марти точно не сомневается, что Расти с ним хорошо. Он не играет. Кончая, он сжимает Марти так, что, кажется, под закрытыми веками Марти вспышками сияют звёзды. - Расти, детка... О боже, нет, он одёрнет его потом; он не выдержит, если его ещё раз так назовут, - решает Раст, продолжая крупно вздрагивать и толчками выдыхать воздух из лёгких. Сейчас - слишком хорошо, чтобы что-то ему говорить. Марти замирает в нём, давая успокоиться, пережить медленно отползающую волну удовольствия. Раст начинает ёрзать, пытаясь сняться с члена, но ему не дают своевольничать - Марти переворачивает на спину и лишь потом покидает его тело, и всё это просто... за гранью; от того, как по-новому он давит на стенки внутри, Расту кажется, что он готов кончить ещё раз. Или умолять, чтобы Марти остался вот так в нём навсегда. Но Марти выходит из него, и это ощущается почти как... потерять его безвозвратно. Однако руки Харта всё ещё гладят тяжело вздымающуюся грудь Коула, ввиду своей худобы напоминающую стиральную доску. Прикосновения этих больших ладоней становятся всё требовательнее - и Раст понимает, что на этом всё не закончится; остаётся лишь надеяться, что охуевшее от количества впечатлений тело не подведёт его и поможет Марти снова оказаться в нём беспрепятственно, безболезненно для них обоих. - Ты не против? - Марти, нависнув над ним, разглядывает его лицо, обводит большим пальцем губы, всё ещё поблескивающие от слюны; Коулу становится чертовски интересно, что он видит в нём сейчас. То, что Марти Харт каким-то чудом находит его сексуальным (его! частично седого, полусумасшедшего социофоба в рубашке из thrift shop!) - это какая-то ошибка, не иначе, но Раст не станет Марти ни в чём переубеждать... - Хочешь продолжить? - чёрт, Раст не ожидал, что его голос звучит так... затраханно. Красиво. - Если, - поцелуй в шею, - хочешь, - за ухом, - ты, - он замирает напротив сжатых в тугую линию губ. - Хочу, - Раст удивлён, но не может отрицать - он чувствует, как по его лицу расползается улыбка. В конце концов, иное просто жестоко; Марти до сих пор не кончил, а сам он волне может выдержать ещё один раунд. Раст не помнит, занимались ли они когда-то до этого сексом лицом к лицу; может, такое и было в том странном времени, когда они оба отчаянно пытались разобраться, как жить собственную жизнь - но отчего-то то, как они оглаживают и едят друг друга взглядами сейчас, кажется невероятно важным. Марти нависает над ним, упираясь одной рукой в матрас, сжимая пальцами попавшуюся под руку смятую рубашку Растина, и, пока он снова_так_хорошо, так правильно двигается внутри, Раст получает возможность оглаживать его руки, плечи, шею, лицо. В комнате и без того чертовски жарко, а после того, что они тут устроили - практически невыносимо, но даже намёк на мысль о том, чтобы прерваться, встать, открыть окно кажется сейчас совершенным абсурдом. Они оба уже на грани; Раст чувствует, как движения Марти, вопреки его усилиям держать определённый ритм, становятся быстрее, хаотичнее; сам он чувствует, что ещё немного - и его самого скрутит новая волна удовольствия; в этот раз оргазм накатывает на него сильнее и оглушительнее - он кончает всухую, и это отчасти болезненно и одновременно приятно. Это странное ощущение, судорога прошивает мышцы, и он, непроизвольно продолжая пульсирующе сжиматься, чувствует, как Марти, несмотря на его ожидания, почти вытаскивает из него член, оставив внутри лишь головку. Ему снова хочется заныть. - Марти... Марти Харт, какого хуя? Марти оглаживает его мокрое от пота лицо. - Посмотри на меня, - он убирает налипшие на лоб каштановые волосы. - Что? - взгляд Расти всё ещё немного расфокусирован, но он пытается собраться. - Ты мне доверяешь? Раст неопределённо дёргает тощим плечом; лямка майки, которую они так и не удосужились снять, сползла почти до локтя. Глядя на пятна пота, расползающиеся по ткани, Марти ловит себя на мысли о том, как хотел бы пройтись языком по его спине, собирая вкус кожи, пота, их общий запах; спуститься ниже - если Раст позволит. Залезть в него языком. - Расти? - Марти сжимает его подбородок; возможно, сейчас он слишком навязчив, слишком настойчив в своём желании получить реакцию, но... он больше никогда не заставит Раста терпеть что-то в постели с ним. Раст облизывает пересохшие губы. - Да. - Ты когда-нибудь пробовал с узлом? Снова неопределённое подёргивание плеча, которое Мартин не может расшифровать ни как "да", ни как "нет". Раст надеется, что Харт не заметил его тщательно сдерживаемые реакции. Ему не хотелось бы лезть в эти воспоминания сейчас. - Я готов, если ты... , - тихо говорит Раст, его голос спокоен, - ты же остановишься, если я попрошу? Марти кивает; решение принято. Марти требуется совсем немного времени, чтобы вернуть их движениям тот же глубокий размеренный ритм. Вскоре Марти снова начинает двигаться быстрее и глубже, и Растин настолько теряется в своих ощущениях, что несколько упускает тот момент, когда вместе с членом в его тело погрузился узел. - Ох. Боже. Чёрт. Блять. Марти, - сил оставалось только на то, чтобы шептать сбивчиво что-то, теряясь между "прекрати, я больше не смогу" и "мне нужно ещё". Марти подался бёдрами вперёд, вводя узел до конца, и, одной рукой надавив на грудь Коула, перехватил его хаотично двигающиеся руки другой рукой. Не то чтобы в этой ситуации ему так уж нужно было подоминировать - просто была велика вероятность, что от переизбытка непривычных ощущений омега начнёт дёргаться и может травмироваться. Раст сделал глубокий вдох, изогнулся, всхлипнул. Затих. Глаза его были закрыты, на лице - выражение страдания; Марти аккуратно наклонился, касаясь губами влажных ресниц; солёные. От этого незначительного движения вперёд, отозвавшегося, очевидно, и внутри замершего под ним тела, Раст тихо выдохнул. Раскрыл намокшие ресницы и размытым взглядом обшарил лицо Марти, словно видел его впервые. - Как ты? Ни слова вслух - только кивнул. Только тихо выдыхал на каждое осторожное маленькое движение; выдыхал и всхлипывал. - Я могу?.. - Давай. Это странно; словно ему разом дали всё, о чём он почти готов был скулить, пока Марти нежничал. Это было "слишком-много": Раст уже прикидывал, как именно он уже завтра, когда симптомы течки станут менее навязчивыми, будет устанавливать новые границы с Марти, делая вид, что это не он изгибался на кровати в причудливых позах, чтобы только ему уже, наконец, вставили; как что-то между ними должно измениться бесповоротно после того, как Марти видел его таким - разбитым, просящим, вздрагивающим от каждого движения внутри. Этого слишком мало - именно эта мысль прошивает его сознание, когда Марти, сделав последнее движение внутри его тела, вытаскивает узел, и, предчувствуя реакцию омеги, подставляет ему плечо, в которое позволяет вгрызаться, пока Коула сотрясает от самого острого удовольствия, переживаемого им когда-либо в постели с альфой. Этого слишком мало - это становится очевидно, когда Марти, устроившись рядом, обнимает его обеими руками поперёк груди. Раст не ожидал, что так быстро провалится в сон - он не успел обдумать, как вести себя дальше, если вдруг окажется, что это временное помешательство что-то значило лишь для него одного. Впрочем, убедить себя в обратном ему, пусть и не сразу, но тоже удастся.