Эхо ночной пустоты

***

      Ожесточённое пламя безжалостно поглощало деревянные дома, разрушая их в жутких скрипах, которые истошно пронзали тёмно-оранжевое небо. Казалось, его бескрайние просторы каждый раз подвергались болезненному ранению, которое растекалось по всему небосводу кровавыми волнами. Они спешно стремились вдаль, словно уносясь быстрым течением, в котором угасало жизненное дыхание.       Как только глубокая рана пронзилась усиленной болью, журналист крепко зажмурил глаза, а после потерянно посмотрел вперёд, чувствуя, как сознание постепенно впадает в жуткую темноту. Каждая секунда раздавалась в голове подобно бесконечному ужасу, который стремительно затуплял мысли. Испытывая болевой шок, Линч переставал осознавать кошмарную реальность.       Больше не в силах держаться на ногах, Егор растерянно поджал губы и начал клониться в бок. Чувствуя невыносимую боль, которая обжигающей волной бежала по всему телу, он уже не видел впереди себя тёмный призрак старухи, который смотрел на него безжизненным взглядом.       В момент обессиленного падения дрожащие руки спешно схватили журналиста, не дав ему соприкоснуться с холодной землёй. Заключив его в обеспокоенные объятия, такие горькие и до бесконечности крепкие, Джон склонился вниз и начал с тревогой осматривать состояние Егора, которое стремительно ухудшалось. Учащённое сердцебиение разрывало грудную клетку, пока в изумрудных глазах постепенно застилалась пелена безжизненности.       — Л-линч, ты видишь меня? Я здесь, я с тобой, слышишь? — начал растерянно говорить Джон, теряя над собой контроль. — Прошу, смотри на меня, Линч. У нас всё ещё в-впереди, ведь так? Только оставайся в сознании, умоляю. Я не хочу тебя так глупо потерять!       В ответ на горькие слова, пронизанные душевной болью, раздавались лишь тяжёлые вздохи и слегка слышные болезненные стоны, которые резко затихали в гнетущем молчании. Крепко прижав к кровоточащей ране холодную ладонь, Джон пытался хоть немного остановить кровь, которая уверенно стекала вниз. Заслезившиеся голубые глаза со страхом смотрели на Егора, замечая, как бледнеет лицо, как тускнеет родной взгляд, как дрожит израненное тело, а дыхание медленно затихает. Мучительная боль не позволяла ему спокойно вдохнуть воздух, каждый раз вызывая кошмарные испытания.       Каждая секунда страшно била по обеспокоенному сердцу писателя, тем самым заставляя вспомнить миг «роковой» ночи: именно тогда он увидел такое же бледное лицо. Больше всего Джон боялся, что не успеет вытащить Егора из кровожадных лап смерти, которые вцепились в хрупкое тело мёртвой хваткой: он безумно боялся увидеть, как изумрудные глаза застывают в вечном молчании. Он понимал, что больше не выдержит повторной смерти, которая уже не будет иметь обратного конца.       — Линч, прошу, ответь хоть что-нибудь... — потерянно повторил Джон, осторожно проводя ладонью по бледному лицу. — Ты не можешь вновь покинуть меня...       Однако даже сейчас писатель упорно старался держать себя в руках и не дать тревоге полностью завладеть растерянным сознанием: он понимал, что является единственной поддержкой Егора в сложной ситуации. Тёмно-алая кровь по-прежнему текла из резаной раны, пока тёмный образ старухи застыл в странном затишье.       Медленно переведя взгляд на чёрное нечто, писатель снова хотел достать револьвер и начать безжалостно стрелять вперёд. Испытывая удушающую ненависть, Джон желал уничтожить её образ, хотел сжечь её безжизненный взгляд и пронзить таким же безжалостным оружием, который посмел окунуть Егора в предсмертное состояние. Казалось, ещё секунда и эмоции полностью захватят разум, несмотря на то, что ему угрожала такая же смертельная опасность.       — Тварь... Да как ты посмела это сделать, сука?! — начал гневно выражаться Джон, испытывая бушующий ураган. — Если Линч снова погибнет из-за тебя, то...       — Д-джон... — хрипло прошептал Егор и крепко зажмурил глаза: — Выбирайся о-отсюда. Я не могу, слишком тяжело...       Кошмарная боль не переставала преследовать журналиста, пока кровь продолжала стекать по пальцам писателя. Переставая понимать происходящее, Егор до последнего пытался держать себя в сознании: его мысли часто путались в густом тумане, который заставлял забыться и застыть в жуткой тишине. Он с самого начала знал, что не сможет выбраться из проклятой деревни, но отчаянно верил, что Джон сможет избежать смертельной участи.       Услышав родной голос, который словно вдохнул надежду в растерзанную душу, писатель невольно улыбнулся и крепче прижал к себе Егора: он боялся больше никогда не услышать его голос. В этот момент слёзы вновь подступили к глазам, готовясь горько потечь по щекам.       — Л-линч, ты... Просто продолжай говорить со мной, — начал растерянно твердить Джон, срываясь на сухой кашель от запаха гари. — И я никуда не уйду без тебя, понятно? Ты будешь в порядке, мы сможем, с-слышишь?       Произнесённые слова окунулись в молчание, как только старуха незаметно подкралась вперёд и вновь занесла окровавленный нож над писателем, намереваясь завершить страшную цель. Однако острый предмет мгновенно застыл в воздухе, стоило безжизненному силуэту наступить на старинный амулет, случайно выпавший из кармана. Джон не заметил его пропажи, но отчётливо слышал, как несколько секунд назад что-то коснулось холодной земли.       Душераздирающий визг, похожий на противный скрежет металла, заставил перепугано посмотреть вперёд – голубые глаза застыли в необъятном ужасе, к горлу подкрался тяжёлый ком, а дрожащие руки крепче прижали к себе Егора. Тёмный призрак старухи накрылся беспроглядным туманом, а после вспыхнул в огненном пламени: оно сразу же озарило бездонные глазницы, которые начали быстро плавиться и превращаться в чёрный пепел. Озлобленное нечто постепенно разрушалось в оглушающем визге, пока его образ сгорал в мучениях.       От увиденного ужаса хотелось лишь крепко зажмурить глаза, нервно закрыть уши и начать слёзно молить о вечной тишине. Каждый визг старухи пронзал сознание невыносимой головной болью, которая заставляла вновь потерять связь с реальностью. Создавалось жуткое впечатление, что впереди лишь пустота, которая никогда не даст вернуться из мёртвого пространства.       — Ты посмел уничтожить меня оберегом, но это не даст тебе жить спокойно. Ты станешь главным виновником всех последующих событий, — оглушительным эхом начала старуха и гневно продолжила: — Ты пожалеешь о том, что совершил!       С глубинным страхом слушая каждое слово, Джон пытался не дать растущей панике захватить разум. Сейчас ему было важнее всего уберечь журналиста от внешнего влияния, пока тёмный призрак старухи рассыпался в чёрном пепле, а полыхающая деревня доживала последние секунды. Джон продолжал прижимать к себе Егора, не замечая, как изумрудные глаза потускнели и медленно закрылись, поглотившись тёмной пеленой.

***

      Страшная картина внезапно затихла в ночной тишине, в которой слышался лишь отдалённый гул неподалёку проезжающих машин. Секунду назад полыхающее огненное пламя неожиданно пропало вместе с проклятой деревней – они словно растворились в призрачном сиянии, о котором напоминало лёгкое дыхание ветра. Казалось, никакого призрака старухи, ужасающих слов и старых деревянных домов никогда не существовало: впереди виднелось лишь бескрайнее поле и чёрная машина, припаркованная у обочины дороги.       — Ч-что это? Неужели всё наконец закончилось? — растерянно пробормотал Джон. — Мы... Мы правда выбрались из чёртовой деревни? Теперь нам больше ничего не угрожает?       Задаваясь тихими вопросами, писатель нервно осматривался по сторонам, опасаясь ошибиться в собственных предположениях. Тяжело дыша, Джон пытался прийти в себя и перестать чувствовать запах гари, который по-прежнему незримо проникал в лёгкие. В этот момент голова страшно раскалывалась, отчего понимание происходящего постоянно утопало в неудаче.       Однако, как только голубые глаза обеспокоенно взглянули на журналиста, встревоженное сердце вновь пронзилось жестокой реальностью. Джон нехотя осознавал, что Егор находится на грани жизни и смерти: его кожа полностью покрылась бледным оттенком, изумрудные глаза скрылись за упавшими веками, а тело окутал необъятный холод. В эту секунду безликой неизвестности хотелось разойтись в истошном крике, пока душа разрывалась в глубоком сотрясении.       — Линч, открой глаза. Услышь меня, п-пожалуйста! — начал громко говорить Джон. — Линч, мы выбрались из проклятого места. Ты должен жить, Линч!       Чувствуя, как горькие слёзы катятся по горячим щекам, Джон осторожно дотронулся шеи Егора, желая почувствовать на своих пальцах дыхание жизни. Томительное ожидание продолжало пронзать встревоженное сердце, пока слегка ощутимая пульсация не коснулась его руки. Она была настолько медленной и редкой, отчего по всему телу бежала холодная дрожь, пока перепуганный взгляд растерянно смотрел на окровавленную рубашку.       — Он ещё жив... Его ещё можно спасти...       Продолжая крепко прижимать ладонь к глубокой ране, писатель пытался собраться с мыслями. Каждая секунда стоила тяжёлого дыхания, которое в любой миг могло затихнуть навечно: Егор терял слишком много крови, находился в бессознательном состоянии и постепенно приближался к летальному исходу. В этот момент писатель до глубины души боялся, что навсегда потеряет самого дорогого человека, так и не сказав ему важные слова, которые долго таились в расколотом сердце. Он готов был отдать всё, но спасти того, кто занимал самую важную часть его жизни.       — Нужно чем-то затянуть рану и как можно скорее отвезти его в больницу. Времени остаётся слишком мало, я чувствую это... — судорожный вздох. — Л-линч, потерпи немного. Скоро всё будет хорошо. Только не бросай меня вновь... Я больше не переживу этого.

***

      Широкая дорогая спешно вела в город, окутанный ночной тьмой, в которой страшно выла неотступная тревога. Она болезненно преследовала на протяжении всей дальней поездки, не позволяя спокойно выдохнуть: каждый раз её давящие цепи заставляли проверять пульс и со страхом вздрагивать, когда тихие удары долго не проявляли себя. В этот миг Джон невольно начинал молиться, чувствуя, как по телу бегут мурашки, а мысли теряются в кошмарном омуте.       Хвойные деревья незаметно остались позади, как только впереди возникло большое здание больницы, вселяющее надтреснутую веру, что ещё не всё потеряно. Однако с каждой минутой слепая надежда безвозвратно гасла ровно также, как постепенно затихало сердцебиение Егора. Казалось, судьба безжалостно играла над чувствами Джона, заставляя ощутить ноющую вину и бескрайнее опустошение, которое кричало в душе гневным отчаянием.       — П-потерпи ещё немного. Сейчас тебе окажут помощь, — судорожно прошептал Джон, нервно расстёгивая ремень безопасности. — Только держись, прошу тебя.       Предсмертное состояние журналиста, вызванное болевым шоком и кровопотерей, побуждало людей в белых халатах действовать незамедлительно. Мрачный салон автомобиля спешно сменился белыми коридорами: по кафельному полу жутким звоном ехала больничная каталка, направляясь в сторону реанимационного отделения. Суетливые разговоры врачей давали понять, что шансы на спасение крайне малы, – сердце Егора в любую секунду может издать последний стук.       Дойдя до медицинских дверей, которые сразу же захлопнулись, писатель снова остался наедине с собой. Чувствуя неистовую дрожь от преследующих воспоминаний, Джон постепенно впадал в панику, которая заставляла потерять себя среди длинных коридоров больницы. Бледное холодное тело, слабый пульс на шее и до безумия тихое пространство, в котором секунду назад полыхала деревня вместе с призраком старухи, – всё это продолжало страшно терзать душу, тем самым вызывая учащённое сердцебиение, потемнение в глазах и желание разрыдаться в громких всхлипах. Он сдерживал себя из последних сил, не позволяя тяжелой травме полностью завладеть дыханием.       Стоя возле закрытых дверей, писатель хотел начать отчаянно разбивать руки в кровь, но пытаться попасть внутрь помещения. В кошмарные мгновения Джон безумно боялся услышать о смерти Егора – эта неизвестность страшно ломала его изнутри, позволяя панике разрастись в необъятном образе: он начал уничтожать его, разбивая всё то, что было дорого. Он понимал, что больше не выдержит такого известия, и, возможно, покончит с собой, так и не смирившись с трагедией.       — П-почему я не могу видеть его? Мне нужно знать, что он в порядке, что он будет жить, чёрт возьми. Иначе... Я такого больше не в-вынесу. Я потерял его однажды, но не выдержу этого снова, — горькие крики начали срываться на всхлипы. — Верните мне его живым!       Чувствуя, как ноги начинают подгибаться, а головокружение – становиться сильнее, Джон потерянно облокотился о стену и начал скатываться вниз, садясь на холодный пол. В эти страшные минуты писатель корил себя за то, что после услышанной правды посмел так бездумно покинуть Егора: он ненавидел себя за проявленный эгоизм, обвинял в собственной невнимательности и импульсивности. Он понимал, что проявление недовольства может привести к печальным последствиям, но никак не мог подумать, что этими последствиями станет надорванная жизнь дорогого человека.       — Я должен был остаться... Если бы я не ушёл тогда, то мы бы нашли выход, Линч. Но я... — горький всхлип. — Я поступил как последняя скотина, оставив тебя одного. Ты пошёл меня искать, и ты пожертвовал собой, чтобы спасти меня. Но Линч... Я никогда не прощу себя, если ты погибнешь. Никогда!       Зарываясь в яму безжалостных терзаний, Джон с глубокой ненавистью ощущал, как по щекам текут горячие слёзы: он презирал себя за слабость, тем самым разрывая себе душу, отчего жгучая боль заполняла грудную клетку. В этот момент писатель был готов сделать всё возможное, но вернуть Егора к жизни и больше никогда не отпускать его, как мрачной ночью в проклятой деревне. Он мог пожертвовать своим здоровьем, но сделать всё что поможет восстановиться близкому другу.       Однако среди беспроглядного тумана, писатель помнил лишь одну фразу врача, которая заставила потерять над собой контроль. В ней звучало жуткое предположение: с большей вероятностью хрупкую жизнь так и не удаться спасти – упущено слишком много времени. Проведение сложной операции может привести к летальному исходу в любую секунду и уже ничего нельзя будет изменить.

***

      — «На данный момент состояние пациента тяжёлое. У него есть шанс пойти на поправку, но никаких точных прогнозов я давать не могу. Организм очень слаб и сердце в любой момент может не выдержать... Поймите, мы делаем всё возможное, чтобы спасти ему жизнь. И сейчас нам необходимо срочное переливание крови...»       Душевное отчаяние снова перетекло в тусклую надежду, которая заставила подняться с бездонного дна и начать двигаться вперёд, несмотря на собственные терзания. В этот момент писатель искренне надеялся, что переливание крови вытащит близкого человека из бездонного омута смерти: он цеплялся за любую информацию, которая вдыхала в него веру, что всё будет хорошо. Ему становилось тепло от понимания, что ещё не всё потеряно – Егор может пойти на поправку и этого было достаточно, чтобы прийти в себя и взять волю в кулак.       К большому счастью, плазма нужной группы крови уже находилась в больнице и не пришлось тратить время на поиски подходящего донора. В срочном порядке подготовив всё для переливания и завершив непростую процедуру, шансы на то, что Линч может вырваться из холодных лап смерти, значительно возросли. Теперь лишь оставалось с неугомонной тревогой в сердце ожидать, когда люди в белых халатах оповестят об изменениях в состоянии журналиста – это неистово изматывало, заставляло давиться волнением и продолжать терзать себя изнутри. Хотелось наконец услышать, что теперь Егор идёт на поправку, хоть ещё и не пришёл в сознание.       Однако писатель больше не мог терпеть томительную тишину вдали от журналиста, который по-прежнему находился в реанимации. Несмотря на предостережения врачей и последующие угрозы, Джону наконец удалось пробраться в небольшое помещение больницы: он сразу же взглянул в сторону медицинской кровати и многочисленного оборудования, отчего ноющее сердце нервно содрогнулось.       — Линч? — неуверенным голосом позвал он. — Линч, я пришёл. Прости, что задержался и снова оставил тебя, но... Я по-прежнему с тобой.       Взволнованно выдыхая воздух, писатель медленно подошёл к постели, словно боясь разбудить неслышными шагами. Пересилив собственное терзание, голубые глаза виновато посмотрели в сторону Егора, наполняясь едва заметными горькими слезами: он по-прежнему видел бледность на лице, замечал тихое дыхание и необъятную слабость, которая была видна во всём теле журналиста. Казалось, из-за полученной травмы он потерял несколько килограммов, тем самым изменившись во внешности.       В этот момент Джон снова вспомнил разговоры врачей, в которых звучало неподдельное удивление – то, что Егор смог выжить после обильной потери крови, являлось невозможным: шанс на положительный исход был крайне мал, но им всё же удалось вернуть истерзанного парня к жизненному дыханию. Создавалось впечатление, что здесь есть что-то потустороннее: возможно, наличие амулета помогло остаться в живых.       — Но я не верю, что всё так просто закончилось... — нервно прошептал Джон, осторожно садясь на стул рядом с кроватью Егора.       Теряясь в плывущих размышлениях, писатель вновь взглянул в сторону журналиста и неуверенно протянул к нему руку, дотрагиваясь прохладной ладони. Чувство душевной неуверенности и потерянности затмилось тусклой теплотой, которая позволила невольно улыбнуться, а после крепко зажмурить глаза, пока всё тело охватывала дрожь и закрадывалось желание заключить любимого человека в горькие объятия. Однако он боялся причинить боль малейшим неверным движением, поэтому лишь нежно сжимал в своей руке ладонь журналиста.       В этот момент все испытанные чувства, давно застывшие во тьме и поглощённые огненным пламенем, начали выплёскиваться наружу. Находясь наедине с дорогим человеком, который не в первый раз спасал ему жизнь, дарил ласковое тепло и незабываемый уют, Джон готов был признаться в собственных чувствах. Он точно помнил, как ещё два месяца назад стал чувствовать необъяснимый трепет в душе, который хотелось разделить с Егором – они начали больше проводить времени вместе без ссор и расследований, познавая и плавно сближаясь друг с другом. Их проявления взаимных чувств было похоже на романтическую историю любви, которая внезапно сгорела в трагической ночи.       Однако сейчас писатель хотел попробовать наконец произнести самые важные слова, которые так и не решился сказать два месяца назад. Виновато осматривая закрытые веки Егора, его растрёпанные волосы и худое болезненное тело, Джон осознавал, что любимый человек так и не услышит их. Он понимал, что скажет их в пустоту, но всё же сознается в чувствах – от этого душа согревалась теплом, которое сияло желанной взаимностью.       — Линч, я наверное уже никогда не смогу простить себя за то, что произошло с тобой. Мы не можем вернуть время назад, как бы нам этого не хотелось. Поэтому я бы хотел признаться тебе в том, что я чувствую к тебе... Мне тяжело, но я попытаюсь... — задумчивый голос стих в томительном молчании, пока сердце взволнованно кричало в груди. — Я л-люблю тебя, Линч. И я хочу всё исправить... Дай мне шанс, Егор.

«Медленно закрыв глаза и затаив дыхание, Джон нагнулся к Егору и мягко поцеловал его в лоб, продолжая греть в своей руке прохладную ладонь»