Эхо ночной пустоты

***

      Тёплое прикосновение застыло в горькой тишине, как только голубые глаза медленно открылись и с тоской взглянули на Егора, пока трепетные чувства искрили взволнованным дыханием. В глубине души Джон ощущал, как бездонное молчание призрачно бьёт по сердцу, заставляя испытывать блуждающую тревогу: он желал услышать взаимное признание, ощутить такое же тёплое касание любимого человека.       Болезненно осознавая, что журналист находится в бессознательном состоянии, писатель потерянно перевёл взгляд в сторону окна, за которым всё также кипела жизнь: ранний рассвет ослеплял бескрайнее небо яркими лучами солнца, лёгкий ветерок ласково будил высокие деревья, а вдали медленно просыпался привычный город. Внешняя картина никак не изменилась в отличие от внутреннего мира, в котором находилось отчаяние, потерянность и страх вечной тишины. Сдерживая тяжёлый ком эмоций, Джон чувствовал себя безутешно разрушенным – лишь тоскливый огонёк надежды продолжал устало гореть среди беспроглядного тумана.       — «Мне кажется, что я просто существую: я дышу, я хожу и вижу, но это... Сейчас не имеет для меня никакого значения. Я больше не чувствую себя собой», — мысленно рассуждал Джон, полностью зарываясь в омут черноты.       Однако мрачные размышления внезапно содрогнулись, как только согретая ладонь Егора крепче прижалась к руке писателя. В этот момент голубые глаза внимательно взглянули в сторону медицинской кровати: они в один миг наполнились необъятной искренней радостью.       — Ты... Неужели ты пришёл в себя, Линч! — громко выкрикнул Джон, не в силах сдерживать эмоции. — Солнце, ты хоть знаешь, как я испугался, что никогда не увижу, не услышу и... К-как ты себя чувствуешь?       Путаясь в собственных словах, которые судорожно срывались с уст, писатель крепче сжал ладонь журналиста, боясь почувствовать внезапный холод. В истерзанной душе, прожжённой огненной вспышкой, теплилось желание заключить Егора в мягкое прикосновение. Джон готов был склониться над кроватью и накрыть его нежными объятиями, но продолжал сдерживать себя, понимая, что ему сейчас необходим покой.       — Что... — хриплым голосом начал Линч. — Г-где я нахожусь?       Пытаясь прийти в себя после операции, журналист ощущал ноющую боль по всему телу, которая не давала даже приподняться на локтях. Странный туман иногда темнел перед глазами, испуганное сердце быстро билось в груди, тёплое дыхание срывалось в глубоких вдохах и выдохах, а неприятное головокружение не позволяло осознать происходящее. Егор не мог понять, где он находится, и не сразу заметил перепуганный взгляд.       — Тихо, всё в порядке, я с тобой. Только не делай резких движений, — нервно пробормотал Джон и уверенно продолжил: — Ты находишься в больнице. Того места уже нет... Мы выбрались из него, Линч. Теперь нам больше ничего не угрожает и ты идёшь на поправку.       Взглянув в голубые глаза парня, журналист постепенно стал успокаиваться: он находился не один там, где совершенно не ожидал очнуться. Он начал приходить в себя ещё минуту назад, поэтому даже смог услышать несколько произнесённых слов.       — Джон, что... Я совсем не помню, как я здесь оказался и почему мне так больно двигаться? Как будто меня пронзили чем-то острым, — с непониманием произнёс Егор, медленно осматриваясь по сторонам.       В этот момент тёплая улыбка сменилась прежним волнением, которое пробежалось по телу лёгкой дрожью: Джон на мгновение затих, осознавая неуверенные слова Егора. Вспоминая мучительные минуты, пока любимый человек находился между жизнью и смертью, писатель не мог найти горькие фразы врачей, которые смогли бы подтвердить то, что журналист лишился памяти. Никто не говорил о том, что Линч может очнуться без воспоминаний о страшной ночи.       — Линч, ты чего, совсем ничего не помнишь? — его голос звучал тихим недоверием. — Проклятая деревня, призрак старухи и огонь... Тебе ничего это не напоминает?       В ответ на обеспокоенные вопросы Егор снова задумался, пытаясь отыскать в собственной памяти утерянные фрагменты. Однако минута неловкого молчания не привела к желанным результатам: разум отказывался вспоминать то, что было неожиданно забыто, но продолжало таиться отчаянным ужасом в сердце дорогого человека.       — Я правда не помню ничего подобного. Если это было, то я даже представить не могу, что со мной произошло, — растерянно произнёс Егор. — Я будто ещё вчера сидел возле компьютера или ноутбука: читал про что-то... Чёрт, здесь всё и обрывается, — глубокий вздох. — А дальше я очнулся здесь с неприятной болью в животе, слабостью и головокружением.       Рассказав последние воспоминания, журналист попытался расслабиться, ощущая, как от возникшего напряжения самочувствие только усугубилось. Казалось, он снова начал впадать в беспроглядный туман, в котором лишь иногда всплывали странные картинки: в них слышались жуткие крики, тяжёлый треск и отчаянные слова – всё это расплывалось в непонимании происходящего, отчего хотелось лишь закрыть глаза и погрузиться в сон. Возможно, он помнил лишь обрывки фраз и звуков, которые заставляли незримо вздрогнуть изнутри.       Желая продолжить задавать обеспокоенные вопросы, писатель внезапно остановился, заметив состояние любимого человека. В эту секунду он неожиданно осознал, что расспросы лишь усугубили самочувствие Егора, – это заставило его резко затихнуть и попытаться опустить тяжёлую тему. Джон по-прежнему не понимал, почему Линч не помнит жуткую ночь, что вселяла неприятную душевную тревогу.       — Ладно, давай пока не будем об этом. Ты... ты же хорошо сейчас себя чувствуешь? — мягко спросил Джон, пытаясь не выдать внутреннее состояние.       Тёплая рука продолжала ласково согревать ладонь Егора, забирая едва ощутимый холодок: они даже не замечали тихого касания, которое стало таким искренним и родным.       — Я в порядке, но всё ещё чувствую слабость, как будто я не спал целую вечность, — с натянутой улыбкой ответил Линч и снова приоткрыл глаза: — Знаешь, это такое странное ощущение... Будто я выпал из реальности на несколько дней.       Каждое тихое слово приводило Джона к единственному самому верному решению: ненадолго выйти из палаты и обеспокоенно позвать нужных врачей. В этот момент он искренне надеялся, что люди в белых халатах смогут объяснить причину, почему Егор не помнит ни единого фрагмента неудачного дела, которое продолжало тревожить дрожащее сердце. Однако больше всего Джон желал убедиться и с облегчением выдохнуть, что возлюбленному больше не угрожает незримая опасность.       — И всё-таки я хочу позвать врачей, чтобы они тебя осмотрели, — решительно предупредил он и тихо продолжил: — Но мне непонятно, почему ты ничего не помнишь. Неужели, всего этого действительно не было? А как же травма?       Погрузившись в омут непонимания, Джон задумчиво поднялся со стула и медленно опустил руку Егора, которая осторожно легла на белое одеяло. Однако, стоило взволнованным голубым глазам взглянуть в сторону входной двери, тёплая рука вновь коснулась ладони писателя: она с необъятной нежностью потянула его назад, тем самым не давая выйти из комнаты. В изумрудных глазах сияла просьба остаться – ему не хотелось разлучаться с тем, кто несколькими минутами ранее признался в чувствах.       — Джон, останься со мной, — спокойно начал Линч. — Мне становится не по себе от мысли, что мы можем снова потерять друг друга. Пойми меня правильно: я не знаю, что со мной произошло, поэтому...       — Поэтому тебе нужен врач. Подожди немного, я скоро вернусь, — на его устах выразилась мягкая улыбка. — Обещаю, дольше чем на пять минут не задержусь.       Писатель продолжал сохранять заметное спокойствие, которое в любой момент могло перерасти в настоящую выраженную тревогу. Сейчас ему было важно удостовериться, что с Егором всё хорошо, и для этого необходимо сделать простой, но довольно волнительный шаг. После всего пережитого любое неверное движение могло стереть безмятежную картину в прах, которую Джон до безумия боялся потерять.       Медленно отпустив тёплую ладонь, писатель мягко улыбнулся и спешно направился к входной двери, которая уже через секунду тихо захлопнулась. Оставив журналиста в одинокой палате, писатель искренне надеялся, что это не понесёт за собой непоправимых последствий: он почти два раза потерял одного и того же человека, которого до безумия любит всем измученным сердцем.       — И всё же это так странно... Джон старается мне что-то объяснить, но я ничего не помню, но боль... Как будто она осталась моим воспоминанием, — шёпотом рассуждал Егор, задумчиво смотря в потолок. — Иначе я никак не могу объяснить всё то, что со мной происходит, но его слова...        «Я люблю тебя, Линч. И я хочу всё исправить... Дай мне шанс, Егор» – эти тихие слова, наполненные душевной болью и горькой надеждой, учащали сердцебиение журналиста. Он до сих пор с трепетом в груди вспоминал, как услышал их, когда постепенно приходил в себя: ему хотелось бы вернуться в то мгновение и ответить нежной взаимностью, которая теперь мягким огоньком горела в душе.       ...Он тоже испытывает к нему чувства. Заметил это около двух месяцев назад, но не придал особого значения: посчитал за ложь, за глубокое заблуждение, которое так долго скрывалось в сердце. Ему хотелось нежно обнять его, ответить ласковым поцелуем и до бесконечности ценным касанием, которого так желало пронизанное ноющей болью тело...       — Никогда бы не подумал, что его прикосновения смогут хоть немного ослабить боль. Пока он держал меня за руку, она медленно отступала. И мои чувства к Джону... Они взаимны, чёрт возьми, — с лёгкой улыбкой произнёс Линч, приложив согретую ладонь к учащённому сердцебиению.

***

«Кошмарный сон прошлого»

      «Чёрное пространство, таящее бескрайнюю пустоту, внезапно пробежалось по телу судорожной тревогой. Её незримые холодные прикосновения заставляли со страхом замереть на месте, пока в груди громко стучало сердце, а дыхание разрывалось в глубоких вдохах и выдохах. В этот момент хотелось отчаянно убежать, выбраться из бесконечной тьмы, которая вызывала в душе необъяснимый хаос.       Казалось, тёмное пространство не имело начала и конца, тем самым пробуждая необъятный ужас, стремительно переходящий в панику. Испуганный взгляд, пронизанный глубоким непониманием, на мгновение зажмурился, когда тьма неожиданно ослепилась до боли знакомой огненной вспышкой. В страшную секунду пустота разразилась жуткой картиной, в которой всё также полыхала и рассыпалась проклятая деревня, искажаясь в кошмарных скрипах и призрачных душераздирающих криках.       — С-снова... Снова впереди эти проклятые дома. Неужели м-мы не выбрались отсюда? На самом деле я не нашёл Линча и никакого призрака старухи не встречал? — судорожный вздох. — Но как такое возможно? Н-нет, всё, что я вижу, это ложь! Грёбаная иллюзия!       В ответ писатель лишь видел, как жуткая реальность надрывно кричит об обратном: перед собой Джон неожиданно заметил тёмно-алые пятна крови на земле, которые напоминали о трагичном событии. Казалось, произошедшее ранее было правдивым, но в таком случае в перепуганных голубых глазах сияли лишь бесконечные вопросы: как, когда и где сейчас находится Егор?       — Я же точно помню, как отвёз его в больницу, и мы с ним даже говорили, но тогда почему... — его нервный голос неожиданно стих, как только в голову пришла жуткая мысль. — А что если я не выбрался отсюда? Может, это была иллюзия, но тогда... Чёрт, я ничего не понимаю, что здесь происходит?!       В секунды бушующей тревоги дрожащие руки внезапно накрылись колющим холодом, словно летний ветер, разгоняющий хладнокровный огонь, неожиданно стал ледяным, а языки пламени поглотились острым льдом, который мог в любой момент пронзить ослабленное тело. Находясь в призрачной деревне, Джон чувствовал, как его постепенно покидают силы, будто рассыпаясь вместе со скулящими деревянными домами.       Не успев полностью осознать происходящее, писатель крепко зажмурил глаза и схватился руками за голову, как только давящая головная боль пронзила обеспокоенный разум. В одно мгновение Джон снова потерял себя в ослепляющей тьме отчаяния, гнетущего страха и безнадёжности. Казалось, страшная боль постепенно уничтожала его изнутри, жутко врываясь в сознание, в котором ужасающим эхом кричали слова сгоревшей старухи:       — Ты посмел уничтожить меня оберегом, но это не даст тебе жить спокойно. Ты станешь главным виновником всех последующих событий. Ты пожалеешь о том, что совершил!»

***

      Голубые глаза резко открылись, как только кошмарный сон остался во мраке прошлого. Прижав холодную ладонь к вздымающейся груди, писатель начал судорожно осматриваться по сторонам, боясь увидеть в тёмной комнате знакомый полыхающий огонь: он до сих пор ярко горел в памяти, заставляя испытывать неистовый страх.       Глубокие вздохи и выдохи начали медленно перетекать в облегчение, стоило Джону убедиться в собственной безопасности. Увидев знакомые стены небольшой квартиры, поглощённой ночной пеленой, сонные глаза на мгновение закрылись, а рука расслабленно сползла по футболке. Прежде всего писатель был благодарен, что это был всего лишь страшный сон, но с другой стороны – безумно хотел увидеть Егора.       — Чёрт, приснится же такое... Иногда мне кажется, что эта старуха никогда не оставит меня в покое и... — встревоженный голос стих и после вновь напрягся: — Что если это не просто сон? Может, в нём есть смысл или какая-то подсказка? Или... Что-то случилось с Линчем?       Последние слова заставили обеспокоенно схватить со стола телефон и нервно взглянуть на экран, на котором отобразилось позднее ночное время. После двух суток без сна в эмоциональном перенапряжении писатель наконец вернулся домой и сразу же свалился в кровать, погрузившись в глубокий сон, который неожиданно затмился кошмарным пламенем. Однако сейчас Джон больше всего жалел о том, что не остался в больнице на несколько дней.       — М-мне нужно срочно убедиться, что Линч в полном порядке, но позвонить я ему не могу, — он обеспокоенно посмотрел в сторону тёмного окна. — Ждать утра тоже не вариант, поэтому остаётся только один выход: ехать прямо сейчас в больницу и мне плевать, что посещение ночью невозможно.       Уверенно встав с кровати, писатель начал спешно собираться: он до глубины души боялся, что жуткие мысли окажутся реальностью, которую нельзя будет изменить. В обеспокоенном разуме мелькали страшные картины того, что призрак неупокоенной старухи может быть нацелен на месть, которая повлечёт за собой неминуемую смерть журналиста. Каждое воспоминание о кошмарном сне заставляло поверить в мрачные предположения, которые хотелось спешно развеять.       В момент изнуряющей неизвестности Джон полностью затерялся в собственных переживаниях, действуя резко и необдуманно. Схватив со стола всё самое нужное, он бегло вышел из привычной квартиры в тусклый коридор, в котором через секунду раздался громкий хлопок двери и звон металлических ключей. В последний миг голубые глаза заметили в тёмной комнате странный силуэт, напоминающий нечто огромное и чёрное, больше похожее на призрак проклятой старухи. Казалось, она незримо ухмылялась, будто таила в своём жутком образе страшную тайну, постепенно приближаясь к закрытой двери.       Однако сейчас писатель старался не концентрировать внимание на том, от чего так отчаянно старался бежать прочь. Списав всё на разыгравшееся воображение, Джон принялся судорожно вызывать лифт, пока в голове беспокойным заревом горела надежда, что страшный сон – это всего лишь сон из-за сильного переутомления. Встревоженное сердце продолжало громко биться в груди, пока перед глазами пролетали этажи, а после возникло ночное небо, окутанное едва заметными облаками.

***

      — Пожалуйста, пусть всё будет хорошо, — нервно бормотал Джон. — Пусть это будут всего лишь мои кошмары, лишь мои кошмары...       Полчаса тревожной поездки по пустынным улицам спящего города незаметно сменились коридором большого здания, в котором начали раздаваться возмущённые разговоры врачей. Ночное посещение больницы было строго запрещено, а особенно посторонним людям: Джон не являлся Егору родственником, поэтому к таким неожиданным визитам относились с особой строгостью. Писатель на этот раз также, как и всегда, повёл себя неистово грубо, игнорируя все предупреждения.       — Да делайте что хотите, но я отсюда не уйду, понятно? — раздражённо выразился Джон, желая как можно скорее увидеть Егора. — Можете звать кого-угодно, но сейчас мне нужно срочно увидеть моего друга.       С огромным трудом пробравшись внутрь, писатель сразу же двинулся в сторону знакомой палаты. Чувствуя, как от накипевшей злости и нескончаемой тревоги сердце будто выпрыгивает из груди, Джон вспомнил слова лечащего врача Егора. В них с сожалением говорилось о том, что состояние журналиста всё ещё может ухудшиться: его организм сильно слаб, возможно, снова потребуется операция, да и реабилитация после такой серьёзной травмы будет достаточно долгой. Единственное, мужчина так и не смог объяснить внезапную потерю памяти, говоря, что требуется дополнительное обследование.       Зная нерадостные подробности о состоянии дорогого человека, Джон тяжело вздохнул. В этот момент он полностью осознавал, что впереди их ждёт продолжительное восстановление, но он готов был пройти весь сложный путь вместе с журналистом: ему хотелось проявлять к нему искреннюю заботу, оказывать необходимую помощь и поддержку, в которой будет нуждаться Егор. Он безумно влюбился в него и также безумно боялся потерять мягкое, такое родное дыхание.       Спешно распахнув белую дверь, ведущую в одинокую палату, Джон обеспокоенно взглянул на медицинскую кровать и облегчённо выдохнул, удостоверившись, что Егор в полном порядке. Неприятное напряжение, ползущее по всему телу беспощадной волной, внезапно застыло в спокойствии, которое позволило на мгновение прикрыть глаза и вдохнуть тёплый воздух.       — Он в порядке, я зря так беспокоился... — с лёгкой улыбкой шептал Джон. — Мне никогда не было так спокойно на душе, как сейчас. И больше я не уйду... Я не оставлю тебя, Линч.       Неслышно подойдя к медицинской кровати, писатель осторожно сел рядом и устало посмотрел на журналиста: он по-прежнему замечал в нём слабость, которая заставляла затаить дыхание и с трепетом погрузиться в бесконечный поток мыслей. Находясь наедине с любимым человеком, Джон неожиданно вспомнил тихое признание, которое, по его мнению, Егор так и не смог услышать. Он желал произнести его вновь, однако сейчас просто хотелось быть рядом.       Протянув руку к тёплой ладони, писатель накрыл её ласковым прикосновением, чувствуя, как искренняя мягкость позволяет полностью расслабиться. После испытанного стресса, который внезапно растворился в ночной темноте, безмятежность постепенно окутала нежностью сердце, словно излечивая его от душевных страданий: они продолжали неприятно дотрагиваться трепетных чувств, но постепенно затихали, как только приходило полное осознание безопасности.       — «Мне лучше полагать, что это просто кошмары. Думаю, Линча не стоит тревожить такими рассказами»       Прикрыв уставшие глаза, Джон глубоко вздохнул и с теплотой ощутил, как по телу бежит приятное расслабление: он чувствовал, что больше не в силах думать о странных снах, которые часто тревожили и не давали спокойно отдохнуть. Находясь рядом с журналистом, писатель впервые хотел отпустить надоедливые мысли, пытаясь удобнее устроиться на стуле. Он готов был провести всю оставшуюся ночь в больнице, позабыв о желанном комфорте.       Приятное касание постепенно убаюкивало сознание, погружая его в умиротворённый сон, который долгое время оставался неисполнимой мечтой. Держа тёплую ладонь в своей руке, Джон позволял напряжению плавной волной перейти в безграничное спокойствие: он знал, что с Егором всё в порядке, и этого было достаточно для того, чтобы наконец расслабленно выдохнуть и погрузиться в безмятежные сновидения. Сейчас он искренне надеялся, что призрак сожжённой старухи больше никогда не явится во сне огненной вспышкой.