drink, fxck & fall in love

Солнечный зайчик, играясь, ветром перелистнул пару страниц лежавшей на столе открытой книги, прошелся по канцелярским предметам в служившем импровизированным органайзером пластмассовом стакане и затерялся в длинных пшеничных волосах Феликса, который склонился над изучением вверенной ему бухгалтерской документации. Кроме юноши в кабинете никого не было, и потому стояла тишина, разбавляемая лишь шелестом листвы за окном и шумом проезжавших автомобилей. В заведении вообще было преимущественно тихо, разве что за вычетом дней, когда проводились службы: ища духовного утешения, многочисленные прихожане собирались на мессы и эмоционально славили Господа и Его земного наместника. Это могло бы немного походить на светлый праздник, не будь паства задурена до состояния одержимости, и Феликс был одним из тех, кто хладнокровно приложил к этому руку. Сынмин выражался не совсем корректно, называя его «проповедником». Его работа заключалась в своеобразной помощи, но отнюдь не в истинном наставлении. Кто-то мог бы сказать, что работа в секте – низкое и бесчестное дело, и был бы прав, ведь речь идет не только о финансовых махинациях, но и о полной потере личности. Феликс был с этим согласен, однако вместе с тем его моральный компас позволял ему распространять идеи лжеучения почти без всяких угрызений совести. «Почти» – потому что однажды он пришел к неожиданному даже для самого себя решению развернуть прочь одну заблудшую душу и дать ей возможность избежать печальной участи оболваненного стада. Смотря в темные, сомневавшиеся, отчаявшиеся глаза мальчишки-старшеклассника, он понял, что не сможет втянуть его в их безжалостный механизм. Не сможет, потому что образ юнца с подбитой губой, взглядом исподлобья и запачканной школьной сумкой стал бы являться ему в кошмарных снах. «Толкнул в пропасть», довольно урчали бы сытые демоны, пожравшие его душу, если Феликс ради надбавки к жалованию продал бы чужое хрупкое доверие. Впоследствии Чонин отплатил ему признательностью и дружбой, став частью их компании некоторым временем позже несостоявшейся инициации. Феликсу было предопределено стать частью этой системы. Его родители, являясь миссионерами, частенько брали его, еще совсем несмышленыша, на пропагандистские встречи; слушая и не до конца вникая в суть произносимого, мальчик ловил выражения лиц толпы взрослых, менявшиеся, загоравшиеся боязливой надеждой. Это было по-научному занимательно. Настойчивые псевдобогославные речи оплетали их что паутина искусной пряхи Арахны, заманивали в расставленную сеть. На сладкие речи велись не все, и все же часть, бóльшая часть, покорными овцами следовали за своими пастухами в обещанный ими лучший мир, честный, благой, справедливый. Их чаяния можно было понять: все они, ведомые боязнью земной жизни, пытались отыскать спасение в протянутой руке Господа, но в попытке схватиться за нее только сильнее увязали в долгах и стрессе, ведь, как известно, чем сильней твоя вера – тем больше пожертвования. Слетаясь, как стервятники, на запах беды и отчаяния, сектанты не без удовольствия питались адом своих жертв. Впрочем, Феликс не был столь кровожаден. Да и его родители, говоря по правде, не ставили себе цель навариться на чужом несчастье: они, казалось, и вправду веровали в свои душеспасительные речи и вещали о программе церкви с восторженностью и благоговением. Возможно, отчасти и из-за их непоколебимой, пламенеющей уверенности в своих словах, за ними следовали. Феликс не верил в то, что говорил. Он вообще не верил ни в какое Высшее чудо, потому что даже ребенком понимал, каким плотоядным взглядом настоятель церкви оглядывал его худые детские ножки в коротких школьных шортах: того не касались муки адского котла, обещанные за страшные мирские грехи, и он не брезговал пользоваться своим положением, всячески стараясь усадить мальчишку к себе на колени. Агнец оказался строптивым, и интерес к нему вскоре притупился, перейдя на менее волевых послушников. – Ёнбок-оппа? – из-за двери раздался девичий голос; Феликс оторвал глаза от бесконечной череды цифр в отчете и увидел Ханни , молодую девушку, обучавшуюся при секте и жившую тут же. Когда их церкви выпала миссия отправиться в забытую Богом вьетнамскую деревню, именно родители Феликса были теми, кому «посчастливилось» обнаружить спрятавшуюся пятилетнюю малышку в своем трейлере. В некотором роде, для нее это стало билетом куда более счастливым, чем если бы она, сирота-беспризорница, осталась прозябать в нищете родных краев. Просветленно-радушная, однако совершенно непрактичная чета Ли, считая, что нет чужих детей, призрели девочку, и, таким образом, в их семье произошло незапланированное пополнение, оформленное по всем документальным правилам некоторым временем позже. Теперь же, когда ей было пятнадцать, она осталась на попечении «старшего брата», хотя, формально, забота эта не требовала от него особых усилий: Ханни выросла достаточно самостоятельной, да и с Феликсом виделась регулярно. Родители же, занятые высшими идеями и миссионерскими поездками, детей навещали, даст Бог, один раз в год. И называла она его «Ёнбок», потому что и вправду считала юношу своей семьей. Имя это, используемое только в узком родственном кругу, казалось ей милым и очень теплым. – Да? – Там новенькие пришли, расскажешь, как у нас тут что? Под «новенькими», конечно же, подразумевались те самые пресловутые «потерянные души», которых привели болтливые и расторопные уличные зазывалы. Убрав бумаги в папку, он направился вслед за сестрой в холл, где, неловко переглядываясь, стояли две пожилые женщины. – Доброго дня! – поприветствовал он их, солнечно улыбаясь. Заметив, как в лицах их мелькнуло выражение симпатии, он уже знал, как действовать. – Замечательно, что вы пришли сюда. В церкви Светлого дня рады всем! Вы, вероятно, устали, хотите присесть? Позвольте, я помогу. Феликс не верил в то, что говорил, однако верил в материальную составляющую – в деньги. По окончании двенадцати классов школы при секте и получении аттестата, он, не мудрствуя лукаво, решил продолжить семейное дело, тем более что он был на хорошем счету, и на него возлагали надежды. Иностранец (почти), да еще и красивый – верное средство для привлечения прихожан. Ожидания оказались ненапрасными, и Феликс прочно занял свою нишу, промывая населению мозги, словно гречневую лапшу. Он брал иным – не экспрессивной речью, но теплым, душевным диалогом один на один, выступая не только в роли вещателя, но и слушателя. Для людей, чье сознание пребывало в потемках, подобный мед воспринимался как небесное благо, ведь их слушали, их понимали, их боль разделяли, как свою собственную, и в подобном лицедействе Феликсу не было равных. Льющееся с плеч золото волос усиливало эффект, и люди безоговорочно верили светлокудрому ангелу. И так же, как и его родители, но более элегантно, ангел дурманил головы несчастных, безжалостно завлекая их в те же силки́.

***

Хенджин, пожалуй, впервые за долгое время чувствовал себя не в своей тарелке в собственном же, обстоятельно оплачиваемом жилище. Квартира по-прежнему была уютной, но с появлением Минхо что-то словно бы неуловимо изменилось. Хенджину с его свежеиспеченным синдромом самозванца казалось, что это он здесь новоприбывший, и это ему необходимо притереться, обживаясь, к остальным членам коммуны, в частности, к одному конкретному. Без всяких сторонних значений. Или... Возникшие сложности касались, в первую очередь, работы. Феликс и Сынмин знали о том, как и чем их сосед зарабатывал на жизнь, равно как знали и остальные в их компании. Хенджину бы хотелось быть таким же честным и по отношению к Минхо, однако он совершенно не представлял, каким образом мог рассказать бы ему об этой части своей биографии, тем более что слишком уж много личного было для него в этой ситуации. Вебкам все еще не самая социально одобряемая сфера деятельности, и едва ли она значила успешность, несмотря на неплохой заработок. Кроме того, у него был устоявшийся график стримов, нарушать который (и потому терять некоторых «постоянников») он не хотел. Мысли эти, невеселые и гнетущие, ввергали Хенджина в расстройство. Он понимал, что скрыть эту тайну от нового соседа и бывшего парня по совместительству будет задачей не из простых, если не сказать навряд ли невозможной. Оставалось только уповать на чудо или хотя бы подстраиваться под расписание старшего. Пока что получалось: Минхо уезжал на работу довольно рано, а Хенджин только просыпался около полудня и режимы их, таким образом, не пересекались. Второй нюанс был менее щепетильным, однако не уступал первому в значимости. Не секрет, что на начальных этапах романтика множества пар зачастую разбивалась о малопривлекательные вопросы быта. Хенджин, очевидно, не мечтавший о столь внезапном совместном проживании, желал, чтобы меж ними с Минхо как можно дольше ощущалась некая химия, некая загадка. Ему не хотелось, чтобы старший видел его заспанным, нерасчесанным, ненакрашенным, сидящим на кухне в два часа ночи в мятых пижамных штанах и поедающим йогурт и далее, далее, далее. Потом, возможно, он и смирился бы с этим, но пока статус их отношений, которых, к тому же, еще и в помине не существовало, был, как ему казалось, несколько шатким для подобного рода проверок. С этим заселением все вообще повисло в какой-то неопределенности, а ее Хенджин не выносил. Быт бытом, но не то, чтобы они стали значительно больше общаться, не беря в расчет смолл-ток за ужином. Судя по тому, как Минхо держался, его все устраивало, и переводить их связь в долгожданное горизонтальное русло он не торопился. Хенджину подобные измышления не очень-то нравились, но он, с его порой болезненной эмоциональностью, не мог не накручивать себя. «Вечно ты overthinking », частенько говорил ему Крис, и не без оснований. И тем не менее, Минхо все же вносил свою лепту в разгорание душевных терзаний. Уж если он не планировал строить с ним отношения, то мог бы хоть обозначить это, что называется, «на берегу», а не потворствовать откровенному флирту с другой стороны. Или же это было само собой разумеющимся, а глупенький Джинни просто понастроил себе иллюзий. Приват выдался особенно изматывающим. На работе Хенджин не позволял сиюминутным капризам брать над собой верх, но нынче вымученная милота давалась ему не без труда. От мембера, оплатившего время, будто через экран несло пóтом. Хенджин с иезуитской кротостью смотрел на его член все то время, пока тот судорожно его надрачивал, а после, когда пришло время постараться и ему, ввел в себя одну из игрушек, закатывая глаза и изображая бесконечный экстаз. – Аххх, папочка, мне так хорошо, – стонал он, двигаясь на дилдо куда более внушительном, нежели инструмент его интернет-любовника. – Папе нравится видеть свою детку так? Клиент возжелал, чтобы Джинни обращался к нему именно так, да и сам, наглаживая собственные тайные страстишки, называл его в ответ своей «малышкой», «деткой» или «крошкой». Хенджин предпочитал не вдаваться в дебри чужого сознания, да и не то, чтобы данный фетиш был бог весть каким конченым извращением. На порно-сайтах раздел с «семейным» времяпрепровождением, на деле пускай и фейковым, неспроста являлся и является одной из наиболее популярных категорий видео. – Хочу тебя... Еще глубже, – Хенджин, всхлипывая от мнимого нетерпения вкупе с почти непрестанными продолжительными стонами, услаждавшими чужой слух, выглядел особенно прекрасно, и вскоре его зритель, с силой сжав на пике свой член, исторгся спермой. Засим трансляция окончилась, и Хенджин, решив, что ему нужен перерыв, неторопливо извлек из себя игрушку и обессиленно откинулся на постель. Душ, свежестиранная сменная одежда и кофе со льдом в жаркий летний день, определенно, вновь сделают из него человека. Может, после данного сеанса заботы о себе через часок-другой он даже продолжит стрим. Планы его потерпели оглушительный крах. Нет, воду не отключили, кофе не горчил, да и одежда из прачечной, как полагалось, была чистой и пахла вешними цветами. Все оказалось куда прозаичнее: Хенджин был дома не один. На кухне, обедая едой из близлежавшего щиктана , сидел Минхо. Завидев младшего, он отвлекся от скроллинга ленты новостей в своем смартфоне и не удержался от блудливой улыбки: – Ты такой громкий, вау. Хенджин невероятными, нечеловеческими усилиями подавил в себе волну истерики, от которой, скопившейся где-то в области солнечного сплетения, его начало трясти. Минхо ведь не должно было быть дома! Он был уверен в этом почти наверняка. Должен ли он иррационально злиться на него или же на самого себя за то, что даже не проведал, так сказать, обстановку заранее? Ах, все пустое и уже не имело значения. Вранье никогда не приводило ни к чему хорошему. Он сам загнал себя в эту ловушку, так что и виноват был только он один. – У меня внезапно освободилась половина дня, вот я и приехал пораньше, – пояснил Минхо так, словно повисший вопрос читался у собеседника на лбу. – Надеюсь, не помешал твоему свиданию? – Свиданию? – глупо моргнув, переспросил Хенджин. Минхо двусмысленно хмыкнул: – Ну, свидание. Двое проводят время вместе, смотрят фильмы, там, например, трахаются. Хотя мне ты сказал, что у тебя никого нет. Бесконечная неловкость происходящего будто приостановила работу винтиков в голове младшего, потому что он вообще не понимал, что ему отвечать. Итак, Минхо слышал, чем тот занимался и даже не преминул его поддеть. Однако он счел, что его сосед стонал под кем-то, а не проводил время с собственной рукой, как то было на самом деле; вполне резонно, если учитывать, что, мастурбируя, люди обычно не шумят столь бурно и едва ли ведут при том с кем-то активный диалог. Рассуждая про себя подобным образом, Хенджин вдруг понял, что же именно, помимо неожиданного конфуза, так сильно ввергло его в состояние ступора и смущения: последняя фраза, которая, очевидно, была сказана не просто так. Понял – и истерики как не бывало. Он прошел на кухню и оперся о столешницу, раз уж разговора было не миновать. Меж ягодиц неприязненно ощущалась липкая влага клубничной смазки, которую он наспех стер салфеткой перед тем, как выйти из комнаты и обомлеть от шока. – Мне нужно кое в чем признаться, раз уж мы теперь живем вместе, – начал он, отчего-то избегая зрительного контакта. – Валяй, – великодушно согласился Минхо, лениво откидываясь на спинку стула и смотря на собеседника снизу вверх. Несмотря на эту особенность, он все равно казался хозяином положения, что, отчасти, было правдой. – Я тебе соврал. – Это я уже понял. – Нет! Нет... Подожди, – Хенджин прозвучал почти жалобно, молитвенно сложив руки. – Я соврал тебе насчет своей работы. Минхо вопросительно изогнул бровь, и он поспешил пояснить сказанное: – Я работаю на вебкаме. Ну, там... Веду стримы и все такое. – А, типа..? – Минхо сделал пару характерных жестов рукой, небрежно соединив пальцы. – Типа, да, – ответил младший, неловко переминаясь с ноги на ногу. – Ну, и не только. В том числе. Но насчет остального я не врал. У меня и правда никого нет. Если, конечно, это все еще имеет какое-то значение… На последних словах Хенджин, имя ему – кокетство, отвел взгляд и печально вздохнул, упражняясь в нагнетении драмы. Перед тем, как заговорить вновь, он выдержал театральную паузу. – В любом случае, извини, что так вышло. Наверное, стремное чувство? Ну, когда слышишь что-то подобное. На лице Минхо было не слишком хорошо читаемое выражение. По крайней мере, Хенджин, который считал, что вполне неплохо разбирается в улавливании людских эмоций, не мог сказать наверняка, испытывал ли тот брезгливость, снисхождение или какое-либо иное негативное чувство, вызванное так некстати вскрывшимся грязным секретом. Незнание это грозилось повлечь за собой очередной виток самокопаний, если бы Минхо, наконец, не расплылся в улыбке, по-доброму насмешливой: – Почему? Мне не десять лет, чтобы испытывать из-за такого смущение. Если не секрет... – его глаза блеснули любопытством. – А что именно ты сегодня делал? Я пытался представить, но с фантазией у меня всегда было туго. Ты так стонал... Хенджину показалось, что он ослышался. Во всяком случае, едва ли он ожидал подобный вопрос от Минхо, который, кажется, и не думал выказывать презрение? От Минхо, который, кажется, даже в некоторой степени приревновал его?.. Он приосанился. Выражение его вмиг стало куда увереннее и приобрело игривый оттенок. – Пригласи в приват, и я покажу, – Хенджин, донельзя довольный чужой реакцией, пошел ва-банк. Помирать, так с музыкой. – Мне скоро, кстати, из Штатов придет очень клевая штука, надо будет опробовать… – Думаю, кое-чего в твоей коллекции нет. – Чего же? – Наручников. То, как Минхо сказал это было красочнее тысячи слов. Хенджин мечтательно прикрыл глаза – его-то фантазия всегда работала на полную катушку. – А еще никто не допрашивал меня с пристрастием в полицейской форме. – Это у тебя полицейского хорошего не было. Хотя лично мне больше нравится роль «плохого копа», – Минхо весьма вошел во вкус, решив проехаться, вероятно, по всевозможным кинкам своего экс-бойфренда. – А ты? Предпочитаешь быть послушным мальчиком или любишь руководить процессом? Хотя, постой, дай угадаю... Скорее, любишь выебываться, а потом за это получать? – Я настолько предсказуем? – Просто помню, каким ты был в школе. Маленькая такая заноза в одном месте, шебутная, смешная, но очень красивая. – А сейчас нет, хочешь сказать? Ха-ха. – Сейчас еще красивее. Ты ведь и сам это знаешь, вон, как перед зеркалом вертишься. Напрашиваешься на комплимент? – Не-а. Мне приятно, что ты так думаешь. Минхо посмотрел на него своими темными, как смоль, глазами, долго, по-особенному долго, так, как не смотрят на предмет сиюминутного увлечения, – и серьезнее, чем было до. Хенджин даже подумал, что сказал, что-то не то и невольно осекся: стоило бы лучше следить за языком. Кто они вообще сейчас друг другу? Несостоявшиеся бывшие? Соседи по комнатам? Просто два человека, выросших в одном городе, но разошедшихся разными путями? Ни к чему не обязывающий флирт никто не запрещал, но в одну реку не входят дважды, как бы ему ни хотелось. Он игрался с огнем, бездумно ступал на чужую территорию, не узнав толком, позволительно ли это. Минхо могли быть не нужны отношения именно сейчас, именно здесь, именно с ним. Пункты могли как идти по отдельности, так и сочетаться. Минхо могли разбить сердце, а он лез к нему со своими неуместными намеками. Конечно, чем травить душу, можно было спросить словами через рот, но Хенджину подобный метод казался чересчур топорным и не слишком-то рабочим. Феликс, дитя тамблера, и то был не таким обходительным. Ну, и порой травить себе душу занятие отчасти даже мазохистки-приятное. Хотя к двадцати трем, на самом-то деле, стоило бы вести себя не как малолетняя школьница и мало-мальски задумываться о последствиях своего поведения. – Подойди? Хенджин невольно закусил губу от не пойми откуда взявшегося волнения, видя, как Минхо чуть отодвинулся на своем стуле от стола – не намекая, а буквально напрямую указывая, где тот должен оказаться через мгновение. Ватные ноги словно сами сделали несколько шагов, необходимых для сокращения меж ними и без того мизерной дистанции, и он сел, хотя и не без некоторой робости, на колени старшего. Рука Минхо меж тем властно легла на изгиб его талии. – И давно ты такой стеснительный, а, Хван Хенджин? Кокетничать со мной, так ты смелый, а тут вдруг застеснялся? – Я не стесняюсь, – отчаянно алея до кончиков ушей, соврал Хенджин; он не знал, куда деть руки, потому что самым очевидным в такой ситуации было бы приобнять Минхо за шею или же попросту прильнуть к нему, чего он, как считал, пока не стоило делать. Ему ужасно хотелось и того, и другого, и, не сумев отказать себе в плотском порыве, он все же устроил руку на плече старшего в полуобъятии. – Да ну? – Минхо ухмыльнулся, позволяя своим рукам блуждать по чужому телу. – Ну да. – Тогда ответь: я тебе нравлюсь? Как славно было бы немедленно встать и уйти, оставляя за собой право не отвечать! Загадочно и эффектно. И не пришлось бы, помимо прочего, юлить. Но такой возможности у Хенджина не имелось: Минхо держал его достаточно крепко, чтобы тот не вспорхнул пташкой с его колен. Заключенный цепкими руками, Хенджин покивал головой, мол, конечно, но Минхо такой ответ не устроил: – Скажи. Это. Не попросил – потребовал. Хенджин сделал глубокий вздох, будто собирался с силами перед банджи-джампингом. Будь, что будет. Безумству храбрых поются песни. – Нравишься. Все еще. – Докажи. – Мне что, снова пятнадцать? – легко рассмеялся Хенджин, но долго упрашивать его не пришлось. Его и в пятнадцать не приходилось долго упрашивать, когда Минхо прибегал к тому же приему. Как тогдашний, пылко влюбленный в старшеклассника мальчишка, он приник к губам старшего сладким поцелуем, влажным и чувственным. Он не задумывался о том, как, должно быть, легкодоступно выглядит, потому что все, что занимало его на текущий момент, – это Минхо, его сильные руки, запах его тела, смешанный с пряным одеколоном, его все. Черт, как же он, в самом деле, скучал. Немного отстранившись чуть погодя, он растянул покрасневшие, припухшие от поцелуев губы в улыбке. В его голове было до умопомрачительного восхитительно пусто. – Достаточно убедительно? – поинтересовался он, удовлетворив почти животную свою потребность в близости. Минхо, облизнувшись, тоже, кажется, остался доволен: лениво кивнул, смещая руку с талии на бедро. – Скажи это! – хихикнув, Хенджин «отплатил» Минхо той же монетой, но в более игривом ключе. Совсем иначе, чем несколькими минутами ранее, когда он, покорный маленький зайчик, выполнил то, что требовал от него большой сильный тигр. – Скажу, если поцелуешь еще раз, – ушел тот от ответа, и только попытался было притянуть к себе Хенджина, дабы продолжить, как маленькая и шебутная заноза, как он выразился прежде, вскочила с его колен, увернувшись от новой сессии поцелуев. – Котик, я бы с радостью, – сказал тот извиняющимся тоном, – Но я очень хочу в душ. Понимаешь, у меня, ну... Вся задница в смазке. Очень хочу ополоснуться. Минхо так оторопел от подобной честности, что не нашелся с ответом. После, правда, расхохотался и даже прикрыл ладонью лицо. Не от смущения – скорее, непроизвольным жестом. – Нечего смеяться! Я работал, – нарочито возмущенно произнес Хенджин, впрочем, ничуть не обижаясь. – Знаешь, я, конечно, с работы тоже часто возвращаюсь весь в мыле, но чтоб настолько... Ладно, – отсмеявшись, Минхо перевел дыхание. – Интересно, конечно, что теперь мне делать с этой информацией. – А ничего. Просто знай, что она клубничная. Смазка, – невинно пояснил Хенджин и был таков, отправившись в ванную прежде, чем дождался какого-либо ответа.

***

Множество прозрачных проводов различной толщины витиеватыми змейками отходили от системы жизнеобеспечения, соединяя устройство с телом лежавшей на койке женщины. Сынмин на автомате пересчитывал провода каждый раз, когда навещал свою мать, хотя за десять месяцев почти ежедневных визитов запомнил их количество наизусть. Часть считывала пульс, другие были подсоединены к вене иглой в сгибе руки, третьи поддерживали жизнь кислородной маской. На мониторе белоснежного аппарата, чуда современной техники, мигая и издавая размеренной частоты звуки, отражались показатели состояния. Без улучшений. Сынмин мог без запинки назвать и эти досконально заученные им цифры. – «... Друг, я читаю мысли, а не будущее. Космос необъятен. Говорят, он закручен как спираль. Наверное, для нас этот конец спирали — отправная точка» , – мерным голосом прочел Сынмин. Перевернув страницу, он взглянул на мать, словно ожидал увидеть ее мягкий любящий взгляд; как в детстве, когда мальчик, быстро научившийся складывать буквы в слова, читал ей перед сном. Воспоминание отозвалось в нем приятным покалыванием, но совсем скоро растворилось, что мед в горячем молоке. – «А конечная цель наша далека, очень далека; в одном созвездии встретятся нам три загадочные кометы. Нанесем на карту их курсы, зафиксируем траектории, измерим температуры... » Он любил читать матери и находил в том свой укромный островок уединения, где строчки переплетались по кругу и позволяли прикоснуться к фантастическому миру. В реальности он вынужден был мириться с жестокой правдой, в которой единственный близкий и любимый его человек пребывал в коме вот уже неполный год, а сам он, титаническими усилиями пытаясь удержать хрупкую жизнь, возложенную на его плечи, изо дня в день рисковал своей собственной. В цепочке наркотрафика он занимал самую низшую должность, будучи простым наркоторговцем, однако он не питал к себе жалости, считая, что ввязался в это осознанно. «Не верь, не бойся, не проси» – принцип, взращенный им самостоятельно, хотя и не без влияния извне. Сынмину вообще не нужна была ничья жалость. Он справлялся с жизненными невзгодами своими силами. Безотцовщина – плевать, лучше никакого отца, чем урода, который будет мордовать жену и ребенка. Нищеброд – пускай; денег всегда еле хватало, зато его образованности можно было позавидовать. Рыбная вонь – ему не было стыдно за то, что его мама торговала на рынке морепродуктами. «Все будет хорошо, сынок», говорила она с неиссякаемым оптимизмом, всегда находя повод как-либо побаловать его, будь то сладости или небольшие деньги на карманные расходы: в ущерб своему слабому здоровью, она брала дополнительные смены. Все и правда будет хорошо, вот только не у них. Сынмин ошибался, доверившись и понадеявшись на что-то иное. – «... Великий Боже, я преклоняюсь пред Тобой. Но Твой старый недуг пришел разрушить тело мое, раздробить кости и полыхнуть в мои мертвые глаза своим зловещим светом. Только безумие даст мне силы для этой последней ночи. Только сумасшествие позволит вести долгую битву по всему фронту. Задохнувшись и погибнув у тебя в лапах, Левиафан, вернусь я к моему Господу.» Аппарат, пискнув, начал вдруг вырисовывать все более очерченные изгибы. Сынмин поднял усталые глаза, следя за каждой новой пульсацией цветных линий на экране. «Лишь бы…», подумал он в слепой надежде, но ничего не произошло. Линии убавили свой нервный подъем, и он, почти равнодушно вобрав в легкие воздух, вновь принялся читать. Его мать была верующим человеком. По вечерам она молилась Господу не за себя, но за здоровье единственного сына. Сынмин не понимал этого – ведь он был жив-здоров, а его мама принимала какие-то таблетки и часто болела, почему же не попросить за себя? Понял это он лишь по прошествии времени, когда, задыхаясь от панической атаки, набирал номер скорой, когда люди в белых халатах везли женщину в больницу, а он, сидя рядом в реанимобиле и растирая жгучие слезы по щекам, молил Всевышнего о том, чтобы ей стало лучше. Глядя на нее, оцепленную нитями проводов, что обеспечивали поддержание жизни в ее одряхлевшем от болезни теле, он вспомнил, как та провожала его на работу в их последний день. Она сказала: «Береги себя» как напутствие, ставшее впоследствии единственным, что удерживало Сынмина на ногах. Ради нее он, хоть и не ожидая благодарности, ступил на криминальный путь: в маленьком городе иным способом ему ни в жизнь было не заработать быстро, много и легально. Из трех пунктов пришлось пожертвовать последним. В недрах даркнета он обзавелся нужными контактами, выведшими его на нужных людей. Быстро смекнул, как и что потребуется делать, приноровился. Парень он был не из пугливых, умный, осторожный, умел теряться в толпе и не привлекать ненужного внимания. «Береги себя» – и он берёг, ибо попасться с товаром для него значило немедленный крах всей его жизни. Не его собственной – его матери, на все вопросы о состоянии которой врачи бюджетной социальной больницы лишь разводили руками. Позже он смог перевести ее в частную клинику, отдавая на содержание почти весь свой заработок. Он перебрался из их квартиры, аренда которой для него была излишне затратной, в общежитие, где познакомился с Хенджином и Феликсом. Они, кажется, даже немного подружились, хотя раньше интроверт Сынмин предпочитал не обременять себя подобного рода контактами. Для него эти двое были словно бы иноземцами, непонятными существами с другой планеты. Нет, даже так – они сами были другими планетами. Хенджин был иссушающей Венерой. Планета, известная под именем богини любви и плотских удовольствий на деле – настоящий ад. Ее условия невыносимы: высокая облачность и невыносимое пéкло. Кому-то он казался привлекательным, словно манящий оазис, но Сынмин от него уставал – уж слишком он был для него «насыщенный». Непостоянная Венера извечно меняла траекторию своего движения, и это не говоря о кислотных дождях и сильнейших ветрах сиречь изматывающих эмоциональных всплесках. Ее не представлялось возможным изучить должным образом: все оборудование ломалось и выходило из строя без возможности даже посадить беспилотный зонд. И невероятная эгоистка, ко всему прочему: Венера – единственная планета в Солнечной системе, вращающаяся вокруг своей оси по часовой стрелке. Феликс – Уран, планета, не излучающая тепло и бог, ненавидящий собственных детей. Сынмину решительным образом претило то, что тот обманывал людей, отчасти еще и потому, что его мать была католичкой и верила от всего сердца, а Феликс играл на струнах души уязвимых, ничуть в том не каясь. Истинно ледяной Уран, безжалостно отправляющий безвинных в жерло Тáртара. И вместе с тем Уран – настоящая загадка среди планет. У него есть кольца, как у Сатурна, однако разглядишь их не сразу, такие они тонкие и тусклые. Не полярно черный или белый, плохой или хороший, но обычный человек серой морали. В свободное от работы время он был абсолютно нормальным, даже немного гиком, если угодно: играл в Геншин, периодически вливая деньги в баннер того или иного персонажа, читал криповую мангу Дзюндзи Ито, изредка пытался что-то печь и выходило даже вполне съедобно. Себя же, по подобной классификации, Сынмин соотносил с Меркурием. Наименее изученная в силу труднодостижимости и самая маленькая в Солнечной системе, эта планета была названа в честь римского бога торговли, быстроногого юноши, ловкого и смекалистого. Несмотря на свою непосредственную близость к огненной звезде по имени Солнце, она не является горячей планетой, в отличие от той же Венеры: в этом крылась определенная ирония, потому что деяния Сынмина были куда более противозаконны, нежели деятельность Хенджина, которую, однако, при большом желании, можно было бы квалифицировать как «распространение порнографии». Кроме того, на Меркурии есть лед. Таился он в его кратерах, там, куда никогда не попадал солнечный свет. Так и Сынмин – в его душе было место и для любви, и для тепла, и для заботы, вот только не всякому дано было туда проникнуть. Он остановился на одном из абзацев, решив дочитать повесть в следующий раз. Как бы его, книжного путешественника, ни занимали космические экспедиции по исследованию загадочных комет, романтически названных автором Господним скелетом, на планете Земля его ждали дела куда более практические, связанные с астральным «близнецом» Меркурием. – До послезавтра, мама, – сказал он напоследок и коснулся прощальным жестом ее сухой руки.

***

Пикап, полный людей, шумного смеха и грохочущей музыки, свернул с городской трассы, дабы проехать еще несколько километров и, наконец, остановиться у ряда крытых ангаров. Со стороны водителя, мягко хлопнув дверью, вышел Крис и направился к запертой на массивный замок двери одного из складов, пока пассажиры один за другим неторопливо покидали насиженные места. Лязгнув, дверь тяжело отворилась. – Ну и дыра, конечно, – почти любовно заметил Джисон, проходя внутрь в числе первых. – Ты давно здесь был, Крис? – Заезжал на днях, – ответил тот. – Надо было взять запчасти с соседнего склада. Ну, и его полил заодно, – он кивнул в сторону стоявшего в углу горшечного растения. Никто не знал ни как оно называлось, ни в чем его, собственно, предназначение, ни как оно, отличаясь поразительной жизнеспособностью, умудрялось не увядать все это время. «Зато уютно!», счел Крис, который как раз и приволок этот неизвестный науке и их компании, в частности, цветок. Идея мало-мальски обустроить ангар под место для тусовок тоже принадлежала ему: благодаря его находчивости, здесь появился старенький, отживший свое, но, в целом, довольно крепкий диванчик, несколько прочих предметов мебели, включая столик, и даже небольшой холодильник. Ну, и не стоило забывать о средстве передвижения и личной гордости самого Криса – подержанном «Форде», который тот буквально реанимировал. «Формулу-1» он бы не выдержал, но на периодические вылазки его хватало. Крис работал в автомастерской, совмещая хобби со способом заработка и был, в общем-то, весьма дельным парнем, что называется, с «золотыми руками». Чанбин, большой любитель автомобилей, всякий раз с уважением смотрел на плоды труда своего друга, хотя в городе предпочитал ездить на личном транспорте куда более современном. – Лучше уж план бы здесь выращивали. – У нас уже есть бессменный поставщик первоклассной дури, да, господин Ким? – Приятно, что меня так высоко ценят, – отозвался Сынмин, не особенно, впрочем, купившись на лестное обращение. – Не буду же я подсовывать вам плохой товар. По крайней мере, пока вы за него платите. Кстати, – предупредил он, – Больше в долг не даю. Звиняйте. – Ну бро, ну в последний раз! – взмолил Джисон. – Ты же знаешь, я все отдам! Мне как раз через пару дней должны скинуть за биты! – Вот через пару дней и поговорим. – Блин, ну бро! Ладно тебе, я же всегда возвращаю долги! – Мне нужно будет платить взнос в больницу, свободных денег нет. – Да мне только на косяк! – Бля, мне за тебя заплатить? – вмешался Хенджин, у которого подобных финансовых проблем не было. – Хочешь? Джисон вдруг посерьезнел и насупился. – Не надо, – буркнул он и, сунув руку в задний карман джинсов, достал несколько мятых купюр, после чего протянул их Сынмину. – Эх, не пожру до зэпэ, но ладно. – Вот и славно, – сказал бессердечный дилер, бегло пересчитав бумажки. – Некоторые практикуют лечебное голодание, говорят, неплохо приводит мысли в порядок. – Лучше всего мои мысли в порядок приводит хорошая трава. Сынмин, будучи выше всевозможных земных пристрастий, покачал головой. Его никогда не тянуло ни к алкоголю, ни к веществам, вероятно, отчасти потому, что по долгу службы, он сталкивался с людьми этих губительных зависимостей и видел, к чему то могло привести. Лекции о вреде наркотиков своим друзьям он не читал, потому что в душеспасители не нанимался, да и едва ли травку можно было назвать опасной. Покурил, расслабился, отвлекся от мирских проблем – и можно жить дальше. Алкоголь травил организм и рассудок в разы агрессивнее, ведь, если подумать, курильщики не режут людей, не громят магазины, не валяются в луже собственной рвоты, а только лишь ищут способ избавиться от накопившегося стресса и хорошо провести время. Справедливости ради, стресс был ключевым фактором для употребления и того, и другого, но когда еще не экспериментировать, как не в молодости? Главное – не мешать одно с другим. Так или иначе, Сынмин не разделял сего интереса. – Хен, тебе не кажется несправедливым то, что все курят, а я, как чмо, – нет? – прорезался голос Чонина, задетого за живое. – Мне уже восемнадцать, я взрослый и могу заплатить, что не так? Относительно него Сынмин всегда был непреклонен: «нет», значит «нет», без обиняков и уговоров. Не «уже», а «всего» восемнадцать. В отличие от остальных ребят, отношение к которым у него было усредненно одинаковым, Чонина он воспринимал как брата, чувствуя за него свою… ответственность, что ли. Таким образом, толкать младшему дурь и прививать не самые образцовые ценности казалось ему неправильным, как бы тот ни обижался. – Потрать эти деньги на что-то лучше этой дряни. Курение травы не делает человека взрослым, уж поверь. – Не будь так строг к пацану, – попытался было вступиться Чанбин. – От одной затяжки ничего с ним не случится. – Нет, – отрезал Сынмин. – И вы тоже не потворствуйте. Кто даст закурить – тому больше ничего не продам. Я предупредил. – Ой, блять, все понятно, – Чонин зло фыркнул и отвернулся, занявшись каким-то шутером в своем телефоне. Помещение наполнил сладковатый дым. Затянувшись, Хенджин с удовлетворением прикрыл глаза. Эйфория и расслабленность охватывали не сразу, но один только характерный запах марихуаны заставлял ощутить приятное предвкушение полноты эффекта. Он не заставил себя ждать, и в какой-то момент, в процессе непринужденных разговоров, Хенджин испытал то самое неуловимое, что вмиг сделало пространные мысли о мироздании яркими, сочными, охуенно логичными, до невозможного, как ему казалось, гениальными; травка всегда развязывала ему язык, делая его еще более болтливым и смешливым, чем обычно. Впрочем, курившие также Крис, Чанбин, Джисон и Феликс, которых накрыло ничуть не меньше, были не против его словесных потоков, также пребывая, каждый по-своему, в состоянии особого ленного благодушия. Звучавшая из динамиков чьего-то телефона музыка казалась особенно классной, жизнь – интуитивно понятной, а свежесть вечернего воздуха – пожалуй, лучшим, что случалось с ним за последние десять минут. Простое, незамутненное счастье порой и вправду умещалось в пакетике. Наркотики меняли привычный уклад мозговых процессов, давали возможность взглянуть на вещи под иным, новым углом, но не пускали в глубину подсознания. Может, однажды человек научится разбираться в его тончайших сплетениях и эволюционирует, а может, это знание для него так же неподъемно и непостижимо, как и осознание неизбежной смерти. Хенджина высшие материи интересовали примерно так же, как чиновников волновали малоимущие граждане – ну, то есть, под настроение и для красного словца можно было выразить свою обеспокоенность, но на том все. Больше всего, в данный момент, его занимали вещи чуть более приземленные. – Хочу сосаться, – заныл он, испытывая острую потребность в телесной близости. – Умираю. Крис тотчас ухмыльнулся, отлично зная эту слабость своего бывшего. – Я бы предложил свою кандидатуру, – сказал он почти виновато, – Не будь у меня кое-кого на примете. – Да ладно? И кто же этот счастливчик? – Феликс, язва, обнажил зубы в усмешке. Хенджин, зааплодировав, расхохотался во весь голос: – Ликси, ну ты и сука! Обожаю. – Есть кое-кто, – спокойно пояснил Крис, охотно поддаваясь на издевку, хотя и понимая ее. – Но он отвергает меня. Ты, Феликс, кстати, его очень хорошо знаешь. – Ума не приложу, кто бы это мог быть. У меня столько знакомых. – Он особенный. – Пф, – фыркнул Феликс, подернув плечами. – Мало ли таких «особенных». – Как знаешь. Я так считаю. В любом случае, Джинни, – Крис переменил тему, видя, что его душевный порыв вновь остался без ответа. – Ну, можешь пососаться с Ликси. Я бы посмотрел, – и плотоядно улыбнулся, надеясь, очевидно, на претворение его сексуальной фантазии в жизнь. Хенджин прыснул со смеху, не удивившись, впрочем, столь заманчивому предложению: – Спасибо, что разрешил, конечно, но я хочу сосаться с кое-кем конкретным. – С этим, как его... Минхо, что ли? – предположил Чанбин, что остальных лишь позабавило, мол, ну а кто же еще. – Ага. Вообще-то... Мы недавно так классно пососались! Типа... Он случайно спалил меня за работой, ну и я рассказал, чем занимаюсь... В итоге... – Хенджин довольно прикрыл глаза, на несколько сладких мгновений предаваясь восхитительным воспоминаниям. – В итоге он решил, что с тобой можно делать что угодно, если ты дрочишь на камеру? – вмешался Джисон, едва скрывая свою не пойми откуда взявшуюся вдруг неприязнь. – Найс чувак. Ты тоже хорош, что так легко согласился. Понятно все с тобой. – Что «понятно»-то, бля? С каких это пор тебя волнует мой моральный облик? – вспыхнул Хенджин, задетый провокацией. – Ни с каких. Мне похуй. – Раз «похуй», то и не поучай меня. – Jeez, перестаньте! И что потом? – душка Крис миролюбиво попытался погасить конфликт, отвлекая одну из сторон. – Вы пососались и..? – И пока ничего, – Хенджин расстроенно вздохнул, откидываясь на спинку дивана. – Не знаю! Сначала он меня бросил, уехал в свой дурацкий Сеул, а теперь, спустя столько времени, смеет являться в мою жизнь как ни в чем не бывало! В конце концов, Хенджин всего лишь человек, как и все. Ему хотелось любви, внимания, грубого обращения в спальне и обходительного вне ее стен. Немудрено, что он так растаял, стоило только Минхо поманить его пальцем. Он порядком изголодался по прикосновениям и поцелуям, и, разумеется, ему хотелось большего. Демонстрация своего тела посторонним взглядам не удовлетворяла его так, как это мог бы сделать чей-то член. Естественно. Со стороны Чонина послышалось сдавленное раздраженное бормотание «сдохни, блять, уже», обращенное к многочисленным противникам в игре, и отчаянное стучание пальцев по порядком разбитому экрану. Сынмин, сидевший близ него, почти не обращал внимания на экспрессивные реплики, так же занятый своим телефоном. – И я не понимаю, что сейчас между нами, встречаемся мы или нет. Я все думал, как бы подвести к этому разговор, но... Пока что все без изменений. Хенджин вздохнул так огорченно, что у Джисона, прежде настроенного крайне негативно, что-то невольно сжалось в груди. – Ну, слушай, – неловко начал он, откашлявшись. – Может, и к лучшему? Ты не вспоминал про него все это время, так зачем переживаешь сейчас? Вообще, ты не думал, что он хочет попользоваться тобой? Ну, пригласит на анальное рандеву, а дальше что? Сделает свои дела, умотает обратно в столицу и забудет про тебя. Только было открыв рот, Хенджин тотчас закрыл его обратно. Крыть ему было нечем, потому что Джисон буквально озвучил все его тревожные мысли и облачил их в конкретную форму. Помимо сказанного, было еще кое-что, что немало терзало его пылкое сердце. Минхо не признался ему в ответ. Признавался раньше, когда они были школьниками, но не произнес этих слов теперь, когда прошло немало лет. Прежде, когда они искали любую возможность отдаться ласкам друг друга, старший то и дело осыпал его шепотом горячих признаний, грязных словечек и восторженных комплиментов, а ныне и вовсе обошелся без этой наивной мишуры, недвусмысленно показывая свое отношение. Будто Хенджин согласится на что угодно и так. – Хен не такой, – твердо сказал он, храбрясь, словно чужие слова его нисколько не задели. – И вообще, с чего вы все взяли, что мне от него что-то нужно? Мне все равно. Я как кот. Хожу, где вздумается и гуляю сам по себе. Конечно же, он лгал. Ему никогда в жизни не было «все равно», в том числе, на Минхо. Даже спустя долгих восемь лет. – Ну... – Чанбин задумчиво почесал затылок, не до конца въезжая в тонкости «типично гейских» заморочек его менее гетеросексуальных друзей. – Если мне нравится девушка, я приглашаю ее в кафе. Мы целуемся, если она не против, обнимаемся. И она как-то сама все понимает, что мы мутим. Мы так с моей и начали встречаться. Ну, после того как нас познакомили родители. Хенджин посмотрел на него то ли снисходительно, то ли с жалостью: – Думаю, она была бы не против, если бы ты иногда говорил ей о своих чувствах. А в какое кафе хоть приглашаешь, в свое, что ли? – А почему нет? Чем оно плохое? – Ну ты и романтик, конечно, хен. И не потратишься особо, если свиданка выйдет неудачная, да? – Это называется «бережливость», – услужливо ввернул Феликс. – У тебя отличное кафе, хен, не слушай его. – Это называется «скряжничество»! – махнул рукой Хенджин, не разделяя подобную практичность. – Если бы парень на мне экономил, я бы не стал с ним встречаться. – А как насчет, ну, типа, внутреннего мира? Почему у тебя вечно всё упирается в бабло? – не удержался Джисон, для которого болезненный финансовый вопрос был весьма острым. – Ты выберешь какого-нибудь богатенького ублюдка только потому, что у него есть деньги? – Вовсе нет! Всё не всё, но банально есть что-то нужно, правда? Ты вот курнул и в итоге не пожрешь, тебе нужнее впечатления. Я бы охуел, если мой парень потратил последние деньги на траву или колеса. – Ну, слава Богу, я не твой парень, – цыкнул Джисон. – Будет день – будет пища. И, кстати, как этот твой относится к тому, что ты раздеваешься перед всякими дрочерами? Дай угадаю – ему похер, пока это хорошо оплачивается? – Да уж, слава Богу, что ты не мой парень, – едко отозвался Хенджин, считая ответ на такой хамский вопрос ниже своего достоинства. Он красиво встряхнул волосами, давая понять, что разговор окончен и абсолютно не заметил, как что-то сменилось в лице его извечного оппонента: вместо ожидаемого пренебрежения в нем одновременно отразились отчаяние и нескрываемое восхищение. Почти что поруганная влюбленность, мог бы сказать кто-либо, если бы заметил блеск его глаз, не сводимых с Хенджина. Но из присутствовавших этого не заметил решительным образом никто. – У меня одного здесь жесткий сушняк? – пожаловался Чанбин. – Как покурю, вечно хочется пить. Будет кто газировку?