drink, fxck & fall in love

Солнце на закате теплое, бархатное, оранжевое, что большой спелый апельсин. Лучи его оглаживали Джисону лицо, обнимали за плечи, согревали оледеневшие отчего-то руки. Немудрено, что руки его были холодными – то, что он собрался сделать, устрашило бы любого. Но Джисон делает. Он даже почти не боится, ведь идея эта, пришедшая в его буйную голову одномоментно, показалась ему до невероятного увлекательной и до смешного простой. Первая мысль – лучшая, вычитал он когда-то и где-то, и потому, полностью разделяя это воззрение, решился на нее без всякого страха. Он сотрясает воздух бездумными громкими проклятиями, смеется от того, какая свобода охватывает его тело, какой неукротимости сила начинает питать конечности. Он готов, он смог поймать самый подходящий момент. Разбежавшись как следует, он прыгает с высотки прямиком в радушные солнечные объятия. Он не кричит – не до того, только лишь отдается ощущению полета, перебирая в воздухе ногами, словно в попытке вдавить педали невидимого велосипеда, и размахивает руками, как оглашенный. Адреналин разрывает его бешено стучащее сердце, его адски болевшую от порывов ветра голову. Под ногами копошится муравейник людей, пестрых деревьев и однотипных застроек, и он плюется ругательствами, захлебывается ими, как горячими слезами ненависти, что струятся по щекам. Все это сейчас не более, чем пыль, осевшая на его кроссовках. Он выше всех, и он хочет дотянуться до солнца. В одном из древнегреческих мифов рассказывается о юноше по имени Икар. Дабы сбежать из плена, его отец, мастер Дедал, изготовил крылья, скрепив перья воском. Конструкция, прямо скажем, весьма ненадежная: опустишься ближе к воде – и крылья намокнут, сделав дальнейший полет невозможным, поднимешься слишком высоко – и воск расплавится от безжалостных солнечных лучей. Но молодость никогда не слушает постылые речи мудрецов, полагаясь на слепую удачу. Икар, восхищенный обретенным могуществом, ослушался отца, устремился ввысь, прямиком под ослепляющий золотой диск и поплатился за свою глупость, разбившись о хрустальную гладь воды. В назидание последующим поколениям его история не была стерта с лица времени, и творцы также не остались равнодушны, изображая атлетически сложенного юношу перед полетом, бесстрашного и решительного или же в отчаянный момент падения. Так или иначе, он – главный герой, с кем зритель может эмоционально соприкоснуться. Однако так Икара изображали не все. В «Падении Икара» кисти Брейгеля Старшего это событие отражено как нечто чертовски неинтересное. Героика и пафос сюжета развенчаны: на первом плане изображен пахарь с плугом, чуть позади – скучающий пастух с отарой, а море бороздят суда о кипельно-белых парусах. Никому, ровным счетом никому из них не было дела до какого-то юнца, который так бесславно окончил свою жизнь, оставив после себя лишь всплеск пенистых волн. Мало ли таких? Оплакивая каждого, иссохнут глаза. С ним или без, жизнь продолжала свой ход. Джисона накрывает ужас, пожалуй, сильнейший за все его короткое существование. Он не касается солнца, а стремительно падает вниз прямиком на проезжую часть, и, что хуже всего, глубина осознания происходящего застигла его в последние секунды. Самое время дернуть за кольцо, высвобождая купол парашюта, потянуть за передние стропы, меняя направление на более безопасное, вот только ничего из этого нет – ни снаряжения, ни страховки. Джисон летит навстречу верной смерти и не может сделать ничего. «Спасите меня, кто-нибудь», молит он, обезумев от страха, но вместо помощи находит только неизбежную кончину. Тело его с хрустом разбивается оземь мгновенно, внутренние органы превращаются в кровавую липкую кашу, растекшуюся по асфальту. Джисон дернулся так сильно, что стоявшая рядом на остановке ачжумма обеспокоенно отпрянула от него, будто он чумной и зашушукалась, поглядывая в его сторону, со своей товаркой. «Ебучий бэдтрип», с тоской подумал Джисон, которого общественное мнение едва ли волновало особенно сильно. Эта леденящая картина преследовала его вот уже без малого неделю, но если раньше не самые приятные образы постепенно забывались, теряясь в водовороте новых впечатлений, то нынешний кошмар, ужасавший своей крайней реалистичностью, не шел у него из головы. Он буквально чувствовал, как крошились его кости, как лопались органы и каким благословением ощущался последний глоток воздуха перед тем, как его не стало. Нет, нужно жить, жить до последнего вздоха, до последней отмеренной минуты. Жить, чтобы творить. Жить вопреки всему. Холодная морось, переросшая в проливной дождь, правда, жизнерадостности нисколько не прибавляла. Скорее, наоборот: Джисон вымок, как мышь и мерз, ожидая, пока придет нужный ему автобус. По принципу хорошо известного многим закона Мерфи , транспорт приезжал какой угодно, только не тот, который был нужен. Отчасти, конечно, все упиралось в востребованность маршрута, посему приходилось довольствоваться тем, что имелось и дожидаться, как минимум, получаса, коли не подгадал подходящее время. Джисон и ждал, скрестив на груди руки, что ему еще оставалось. Наконец, удача улыбнулась и ему, и спустя всего двадцать минут к остановке подошел нужный автобус. Теперь надо было лишь добраться до конечной и оттуда своим ходом прошагать еще десять-пятнадцать минут. Жизнь в ебенях ебеней – квест, который тоже едва ли добавлял оптимизма, однако не будь у него крыши над головой, все было бы куда хуже. Перед тем, как угодить под дождь, Джисон зашел к Крису на работу. Вместе с возвращенным долгом принес ему две порции кимпаба , в качестве признательности за то, что не так давно тот выручил его с деньгами. Крис предложил разделить трапезу, посетовав, словно заботливая бабушка, на то, что его друг совсем осунулся, и обед пополнился сэндвичами, быстрорастворимой лапшой и парочкой жареных ореховых ттоков на десерт. Стены небольшой комнатки, где они ели, были увешаны всякой всячиной: псевдо-агитками, шутливо сподвигавшими работяг проводить выходные в компании алкоголя, более серьезными и важными распечатками, где наглядно описывался тот или иной механизм, виниловыми цветными стикерами, а также постерами полуобнаженных фигуристых чаровниц. Часть постеров периодически обновлялась, посезонно или по настроению, но один из них, где была запечатлена европейка со светлыми волосами и полной грудью, не покидал свой пост все то время, которое Крис трудился в автомастерской – года четыре, а то и больше. Кажется, этот плакат висел здесь и до. Джисон обвел ее аппетитные изгибы равнодушным изучающим взглядом, каким проходился по ней и во все предыдущие посещения, и подумал, что теряет хватку. Не то, чтобы такие кошечки когда-либо в принципе посещали его постель, но прежде у него хотя бы была половая жизнь. Случайная, спонтанная, не всегда особенно удачная, с девушками, с парнями, главное, что она была. Последние месяцы он так и вообще обходился собственной рукой. Причина? Долбаный Хван Хенджин. У девушки с плаката с ним из общего были разве что цвет крашеных волос и манящая припухлость губ. Наверное, поэтому она воспринималась как пустой, сугубо вторичный продукт. – Скучаешь по нему? – спросил Джисон на абсолютном рандоме. – По Хенджину. Крис, явно не ожидавший такого внезапного вопроса, удивленно моргнул: – Скучаю? Почему? – Ну, ты вроде был не прочь пососаться с ним на тусе. – Хах. It's not that deep. Просто к слову пришлось. Мы же довольно давно расстались. Тем более, ну, ты знаешь, теперь мне нравится Феликс. Он усмехнулся, но, скорее, невесело. Джисон мог бы сказать, что понимает его как никто, но это значило бы выдать себя и свою влюбленность. Это стало бы неудобным для всех, в первую очередь, для него самого, последовали бы постоянные расспросы, дружеские подколы и намеки. Да и ему не хотелось прилюдно становиться одним из тех многочисленных несчастных, кто втюрился в Хенджина, даже если он таковым и являлся. – А что такое, почему ты спросил? – задал Крис встречный вопрос, все еще не до конца понимая, в чем крылся интерес. Джисон небрежно пожал плечами, делая вид, что эта тема ему совершенно безразлична: – Так, просто. У него там этот пижон наклевывается, думаешь, срастется? – Ну, почему бы и нет. В конце концов, Джинни взрослый мальчик, сам все понимает. Получится – круто, не получится – ну, послушаем его стенания, поддержим, утрем слезы. В первый раз, что ли. Не в первый, конечно. Джисон не считал нужным запоминать количество бойфрендов, которых Хенджин менял с завидной частотой – сбился после двузначных чисел. В то время, пока тот наслаждался новой пассией, он испытывал лишь острое раздражение. И наоборот – как только за тем следовало расставание, ему становилось легче. Хенджину хорошо – ему плохо, Хенджину плохо – ему хорошо. Корректно только отчасти, но, в общем-то, своего рода непреложная истина. – Типа, тебе будет норм, если Хенджин, в итоге, начнет с ним мутить? – Да. А почему нет? – Не знаю. Я бы не смог так спокойно относиться. Я пиздец какой ревнивый. – Тогда, на твоем месте, я психанул бы еще раньше. Можно подумать, после меня и до недавних событий он соблюдал обет целомудрия. Крис рассмеялся, а Джисон состроил такое выражение лица, будто вынужден был съесть дюжину лимонов. Знал бы тот!.. Обеденный перерыв подошел к концу, и Джисон засобирался. Когда он снова поблагодарил Криса за то, что тот одолжил ему деньги, старший, с присущим ему дружелюбием, ответил, что дело, по сути, житейское, и он все понимает. Пустяки. – Извини, если иногда не могу выручить, – добавил он. – Зарплату, бывает, задерживают, а у меня приставка в рассрочку. Но, если что, ты можешь обратиться… да хотя бы к Джинни! Он-то зарабатывает побольше моего, наверняка не откажет. Джисон фыркнул. – На камеру раздеваться много ума не надо. – Ну, а ты бы хотел, чтобы он, как я, был круглосуточно весь в мазуте и в пропотевшей майке? Он хрупкий, как статуэтка, ему такое не подходит. – Да-да, ничего тяжелее хуя в жизни не держал, я знаю. На деле же Джисону было зазорно занимать у Хенджина по причине несколько иного толка, нежели «грязные» деньги, хотя и не без этого в том числе. Ему хотелось держаться хоть какой-то гордости перед своим объектом воздыхания, и даже единовременный займ ударил бы по ней весьма ощутимо. Не то, чтобы своих средств у него не водилось – водились, просто нерегулярно. Он работал, создавал биты; часть из них он писал в лизинг, однако, понимая, что доход от этого ну очень пассивный, со временем сосредоточился на создании собственного портфолио, ведь пребывать в одной только надежде, купят его работу или нет, было не слишком-то большим удовольствием. Кому из артистов не хотелось бы известности и признания в качестве самостоятельной единицы? Джисон хотел, чтобы его заметили, чтобы ему поступали конкретные заказы на кастомные биты именно от него, а не от доморощенного ноунейма, который готов пахать за гроши. С тем он выкладывал некоторые, особенно лелеемые им работы на различные стриминговые площадки. Не для продажи – для прослушивания, для возможной виральности. Для того, чтобы, в перспективе, однажды его заметил бы какой-нибудь крутой звукозаписывающий лейбл и предложил контракт. Из музыкального образования, правда, у него были только несколько лет занятий на фортепиано в школьные годы, однако Джисон считал, что все это условности, и для настоящего таланта нет ничего невозможного. Пробиться, конечно, будет сложнее, чем бездарям с родительскими деньгами, но он знал, чувствовал, что музыка – истинное его призвание, и потому пробовал все, оббивал все пороги, искал себя в самых различных направлениях в зависимости от настроения. И он действительно «шарил»: глаза его загорались, когда он с упоением рассказывал друзьям о каком-либо текущем своем проекте. Хенджин никогда не понимал, о чем тот говорил, ведь его речь изобиловала всевозможными незнакомыми терминами. Удивительно, но кик, снэйр, хэт, сайдчейн, лимитер и прочее в том же духе не говорили ему абсолютно ни о чем! Джисон, насмешливо улыбаясь, отпускал какую-либо шутку относительно его познаний, но после все равно разъяснял, что значило каждое слово. Иногда, правда, одной только страсти к музыке для работы было мало, и тогда Джисон прибегал к панацее многих его коллег по цеху – к веществам. Это могла быть безобидная травка, а могли быть и синтетические стимуляторы. Когда Джисон впервые попробовал их, то словил такой приход, что проработал всю ночь, не прерываясь на еду – он даже не ощущал голод. Котелок варил так, что он написал с десяток битов, больше половины из которых отсеял на следующее же утро. Утро, кстати, прошло пиздецово: его накрыла такая апатия, что, казалось, дофаминовая система «сделала ручкой» и оставила его на произвол серотониновой ямы, выбираться из которой пришлось не без усилий. В последующие разы употребления, нечастые в силу финансовых обстоятельств, проходили по одному и тому же сценарию, пока однажды Джисон не словил один из самых жестких своих бэдтрипов – тот, где он прыгал с высотки. Раньше ему являлись и другие малоприятные картины, но эта, определенно, была хуже всего. После такого экспириенса он решил хотя бы на время завязать, пока не восстановится, по меньшей мере, эмоционально. Ну, а пока можно было обойтись травкой. Дождь и не думал заканчиваться. Джисон, сойдя на конечной, с хладнокровием философа брел до своего дома, которым ему служил трейлер: аренду квартиры или только комнаты он бы не потянул. Быстро переодевшись в домашнюю сухую одежду и кинув мокрую комом в один из углов, он устало лег на кровать, но затем, словно вспомнив о чем-то важном, встал, взял со стола ноутбук и вернулся на прежнее место. Вовремя: Хенджин уже вел стрим, разодевшись, как обычно, совсем как девчонка. – Боже, как глупо он выглядит, – усмехнулся Джисон, тщательно разглядывая каждую деталь его сегодняшнего аутфита. Хенджин собрал светлые волосы в хвостик, несуществующую грудь его закрывал крохотный лиф с коровьим черно-белым пятнистым принтом, по узким бедрам проходила тонкая веревочка трусиков той же расцветки; их, правда, прикрывал белый фартучек, поэтому то, что сокрывало само белье глазу было не доступно. Он даже умудрился раздобыть где-то черную ленточку чокера с миниатюрным колокольчиком: заметить его было не так-то просто, но Хенджин, хихикая, периодически трогал его, и колокольчик звенел, давая о себе знать. Прекрасная наяда на экране кокетничала со всеми напропалую, и Джисон подумал, что все это – не для него, не про него. Сейчас Хенджин принадлежал кому угодно, только не ему. «Мое», неожиданно ревностно даже для самого себя подумал он и поспешил отправить запрос на приват. В формате «один на один» вся сладость Хенджина была обращена только к нему. Он спрашивал Джисона, как у того дела, говорил, что соскучился, ведь тот не приглашал его в приват уже две недели! Он щебетал с гостем так, словно тот и в самом деле его возлюбленный, участливо беспокоился о нем и не забывал, впрочем, и о более пикантных нюансах их встреч, например, игриво приподнимая край фартучка. У Джисона даже в горле пересохло. «Разденься», набрал он в чат. «Полностью. Хочу видеть тебя без всего. И распусти волосы». – Тебе совсем не нравится этот образ, да? – немного расстроенно протянул Хенджин, беспрекословно выполняя пожелание. Начав с ободка с плюшевыми рожками, он окончил свое разоблачение подвязкой. «Мне нравится видеть тебя голым». – Хорошо, – Джисона позабавила его смущенная улыбка. – Что мне для тебя сделать? «Потрогай себя, думая обо мне». Очевидно, второе было навряд ли выполнимым, учитывая, что деанонить себя Джисон не собирался. Однако Хенджин, послушная крошка, с милой улыбкой кивнул, не вдаваясь в частности и принимаясь за дело. Ему не пришлось будоражить воображение Джисона слишком долго: несколько жарких минут – и тот, не сводя глаз со своего виртуального партнера, принялся оглаживать напряженный член. Руки Хенджина и правда были не созданы для грубой работы: Джисон нашел пальцы младшего особенно изящными, когда тот вставлял их в себя. Когда Хенджин стонал, Джисон представлял, будто он делал это с ним, под ним, для него. На время, казавшееся Джисону сладкой вечностью, тот отдавался не только его взору, но и его мыслям, путанным, что змеиный клубок, горячным, как всепоглощающее пламя. Он был готов буквально на все, лишь бы Хенджин не останавливался, лишь только бы райская песнь его стонов не смолкала. Он готов был спускать деньги на иллюзию его любви, лишь бы тот был так же нежен к нему, как на приватных встречах. Без возможности заполучить Хенджина в реальной жизни, он довольствовался фантазией, в которой тот влюблен в него, хочет его, невзирая на все те комплексы, которые Джисон питал насчет своей внешности. – Ты вставил бы мне так же хорошо, правда? – Хенджин в наслаждении опустил ресницы, принимаясь двигать пальцами чуть быстрее прежнего. – Блядь, – прошипел Джисон сдавленным голосом, изливаясь себе в руку, хотя в мыслях он сделал это внутрь Хенджина. Опустошение, которое накрыло его после оргазма было еще отчаяннее, чем отходá после колес. Стоны и всхлипы казались ложью, потому в реальной жизни Хенджин не был бы так податлив к его ласкам. «Малыш мне надл идти. Все было прекраснро», спешно набрал он пальцами чистой руки, не обращая внимания на опечатки, и отсоединился. Хенджин, должно быть, испытывал недоумение, ведь прежде, после всего, они всегда какое-то время говорили, пускай и не особенно долго. Впрочем, анонимность, за которой прятался Джисон, могла укрыть и его душевное смятение. Ему было просто не передать как погано. Джисон почти задыхался от бури своих чувств к Хенджину. Он ненавидел то, с какой легкостью тот продавал свое тело, пускай и виртуально. Он любил слышать его звонкий смех, когда тот рассказывал что-либо или покатывался с шуток ребят в их компании. Он ненавидел, что Хенджину все давалось невероятно легко, а он вынужден был постоянно искать заработок, чтобы не сдохнуть от голода. «Чертова шлюха», думал он, разрываясь от пожиравших его изнутри противоречий, и притом эту шлюху он желал сильнее всего. Хенджин был для него и Девой, и блудницей, и, находясь меж сими Сциллой и Харибдой, Джисон терялся, бессильный перед такой полярностью своей любви. В Сети все было проще некуда. В реальной жизни же он, как сопливый пубертатный мальчишка, только и мог, что поддевать Хенджина, в надежде, что тот обратит на него свое внимание. Он и обращал, вот только совсем не то, какое было нужно. «Успокойся», требовательно прозвучал внутренний голос, и Джисон, будто по щелчку, повиновался ему. И правда. Что он, маленький? Разводить нюни из-за того, кто, в самом деле, ему не нужен. – Я не нужен ему, значит, и он не нужен мне, – произнес он с почти недрогнувшей уверенностью. Но это было неправдой. Хенджин был ему нужен. Джисон говорил об этом в каждом своем невыпущенном треке, запечатлевал среди резких и глубоких строк, чьи слова били в самое сердце, точно пущенная в цель стрела. Будь его муза хоть немного внимательнее, она бы смогла оценить все то, что испытывал Джисон. Но Хенджин думал только о себе. У него не было ни души, ни сердца, лишь зияющая черная дыра посередь груди.

***

Сынмину не нравился их новый сосед. Безотносительно того, что люди в форме вызывали иррациональные опасения даже у законопослушных граждан, не то, что у асоциальных элементов, он просто находил Минхо малоприятным человеком. Очевидно, они пребывали на разных полюсах абсолютно по всем категориям. К примеру, не считая себя излишне филантропом, Сынмин, однако, не позволял себе переходить черту формально-вежливого общения, если, намеренно или непроизвольно, его пытались вывести из себя. Он ни на кого не повышал голос, держался субординации и главным своим приоритетом ставил холодный, трезвый рассудок. Льдам Меркурия противопоставлялся несдержанный, пылкий Марс – именно таким был столичный гость. Тому, как оказалось, были не чужды общечеловеческие слабости в виде плохо укрощаемого гнева. С одной из таких вспышек Сынмин однажды столкнулся напрямую, и не сказать, что ему это особенно понравилось. Что-то сродни личному триггеру, но подобные ярко-негативные реакции всегда вызывали у него отторжение. – … Окей. Мне вы что предлагаете? Мне заниматься этим лично? – Минхо раздраженно и резко отчитывал кого-то по телефону, зажав трубку плечом и одновременно просматривая какую-то документацию. Перед ним на кухонном столе стояла кружка с горячим кофе и лежала небольшая стопка распечаток, чье содержимое, по всей видимости, и было тем, что вызвало столь бурное негодование. Заметив появление другого жильца, Минхо на пару мгновений оторвался от изучения бумаг и легко махнул рукой в знак безмолвного приветствия. Сынмин вежливо кивнул в ответ и прошел к холодильнику, дабы позавтракать. – Я еще раз спрашиваю: почему в отчете такая неразбериха? Выполнить такие элементарные вещи для вас непосильная задача? Нет, это ВЫ меня послушайте. Вы нихера не делали все это время. Где сведения, которые я просил предоставить? Вы здесь вообще работаете? Тон его был откровенно хамским, и хоть он был обращен к другим людям, Сынмин неприязненно выдохнул. Деймос и Фобос, Ужас и Страх, два извечных марсовых спутника, как методы воздействия казались ему топорными, насильственными и грубыми, но для Минхо, как для человека из силовых структур, подобное было в порядке вещей. Уже одно только это наращивало и без того внушительную пропасть между ними. Решив обойтись полуфабрикатом вместо полноценной еды, Сынмин сунул контейнер в микроволновку и занялся приготовлением утреннего кофе. Минхо, окончив свой разбор полетов, устало потер переносицу: – Черт-те что. Формулируешь людям задачу максимально ясно, а по итогу она выполняется через одно место. – Для этого и нужны толковые руководители, – сказал Сынмин, так, что сходу и не поймешь, был ли то ответ поддержания диалога ради или завуалированный укол. Неизвестно, как его реплику считал сам Минхо. Он помолчал в задумчивости, усмехнулся, но дальнейшая риторика его не сильно изменилась: – Пока люди не научатся хотя бы выполнять свои прямые обязанности, ничего с места не сдвинется, и не важно, начальник это или рядовой сотрудник. Таймер пронзительно возвестил об окончании времени, и Сынмин, достав свой скромный завтрак, занял место за столом напротив Минхо. Правда, когда он бросил взгляд на злосчастные бумажки и зацепился за несколько официально-сухих строк, аппетит у него пропал. «… Изъято…», «…хранение…», «…незаконный оборот наркотических средств…» и прочие хорошо знакомые ему формулировки то и дело мелькали на режущих белизной листах полицейского отчета. Минхо заметил его нескромное любопытство, однако прятать материалы не стал. Напротив, даже поделился мыслями: – Честно говоря, не думал, что здесь нынче Новый Амстердам. В Сеуле цифры тоже нескромные, конечно, но для глубинки объем товара впечатляющий. Впрочем, – добавил он насмешливо, – Чем еще заняться в провинции. Сынмин шутку не оценил, но виду не подал. Методично уничтожая полуразогретое блюдо, которое и в горло-то не лезло, он меж тем стремительно размышлял, что же ему делать в ситуации, когда запястья его все туже стягиваются фантомными путами. То, что он, мелкая сошка, одним из первых угодит в водоворот правосудия, было вопросом времени. Не будь Сынмин скован обязательствами, он не стал бы поддаваться панике, потому что убегал раньше – убежит и сейчас. Как бы копы ни хорохорились, большинство из них не в состоянии распутать дело, даже если на окровавленном ноже, торчащем из трупа и испещренном отпечатками, будет выгравировано имя его владельца. Куда им до шустрого Меркурия с его золотыми талариями! Но мама, чье существование напрямую зависело от его финансовых вливаний, была куда беспомощнее. Сама она не сдюжит, и Сынмин это отлично понимал. Главное – не попасться. Но как, если через стенку живет коп? Такой, как Минхо обязательно выведает, нападет на след, как собака-ищейка, и выйдет на него, без всякой жалости отдавая в руки следствия. Выполнит свой чертов гражданский долг, выслужится, получит премию. И плевать ему будет на то, что из-за этого умрет человек и сломается чья-нибудь жизнь. Разговор был напрягающим с самого начала. Лучше бы, конечно, его не было вовсе, но, по меньшей мере, теперь Сынмин знал о цели командирования Минхо. Предупрежден – значит, вооружен. Опасность и прежде ходила за ним по пятам, он чувствовал жар ее дыхания на своей шее, и, тем не менее, всегда уходил от погони. Он только выдаст себя, если будет нервничать на пустом месте. Выдох-вдох, выдох-вдох. Спокойно. – Ну, вещества это уже почти классика. Не маньяк какой-нибудь, кто людей режет, и ладно, – буднично отозвался Сынмин, так, словно чужая кровожадность его ничуть не беспокоила. – Хотя по таким видна их сущность. Глаза Минхо вдруг блеснули шутливым огоньком. Он усмехнулся себе под нос, словно затронутая тема его развеселила: – Зачастую маньяка не так-то просто отличить от обычного человека. Они могут вести совершенно обычную жизнь, а на досуге потрошить людей. А некоторые бывают даже вполне располагающими внешне – удобное свойство, когда надо заманить кого-нибудь в темную подворотню. – Тогда тебе стоило бы остерегаться Хенджина – тот еще суккуб, высасывающий соки. Минхо засмеялся: – Зато как приятно будет провести последние минуты в его сетях. Изысканная смерть. Сынмин, находивший жалкой подобную человеческую жажду сладострастия, еле удержался от того, чтобы не фыркнуть. Легче от этого ему, конечно, не стало, ведь таким образом риски раскрытия только возрастали: Хенджин, влюбленный дурачок с непомерными сексуальными аппетитами, потерял от Минхо голову и вел себя как кошка в течку. С него и его пустой головушки станется разболтать экс-бойфренду все подробности, знать которые посторонним людям совершенно не обязательно. Веры в благоразумие друга у него почти не было, в конце концов, он знал его не первый день. Однако Хенджин может и спасти его: запутать, сбить детектива с пути, задурить ему голову, как красавица Анитра с манкостью ее взглядов и изяществом танца. Любовь или даже ее иллюзия – поистине великое мастерство, и раз уж Хенджин так умело продает ее, что ему стоит воспользоваться своим плотским талантом во имя общего блага?

***

Увы, Хенджин мыслил менее цинично. И хотя слова Джисона не шли у него из головы, он предпочитал плыть по течению. Пускай непродолжительный роман, пусть приключение на одну ночь – вихрь любовных томлений вновь захватил его с головой, и не отдаться этому сладостному чувству казалось ему чудовищной потерей возможности. Не только потому, что у него был, своего рода, незакрытый гештальт с прошлого, не из-за того, что он отчаянно нуждался в чьем-нибудь члене, хотя, безусловно, это весьма и весьма сказывалось, но потому, что это был именно Минхо, а не любой другой парень. Буквально само мироздание сподвигало их потрахаться. Ведомый его невидимыми дланями, Хенджин не считал себя вправе противиться знакам свыше, и раз уж сама судьба даровала ему мужчину, кто он такой, чтобы от него отказываться? Пожалуй, он был даже слишком заинтересован. С любым другим Хенджин, не особенно церемонясь, набивал бы себе цену, позволял ухаживать, томил ожиданием близости (или нет), снисходя до страждущего в наиболее подходящий момент. С Минхо же он словно вновь стал тем пятнадцатилетним мальчишкой, безрассудно, хотя и взаимно, влюбленным. Он честно пытался держать лицо, потому что много воды утекло с поры школьной скамьи, и, по сути, ему предстояло познакомиться с Минхо заново. Может, то было и к лучшему – не слишком цепляясь за прошлое, они смогли бы построить более крепкие, более взрослые отношения. Нет смысла оглядываться назад, если здесь и сейчас они были другими версиями самих себя. Хенджину нравилась эта влюбленность. Решив принять любой ее исход, он безудержно флиртовал с Минхо, обменивался с ним двусмысленностями и прикосновениями. «Это не он меня трахнет и бросит. Это я его поимею», проводил он аффирмацию, настраиваясь на положительную волну. Пожалуй, так будет лучше для них обоих. И Минхо не станет тяготиться их краткосрочными отношениями, и сам он, излишне не очаровываясь, убережет свое и без того измученное сердце от новых ран. Хенджин не любил ранние подъемы. С его относительно вольным распорядком дня он мог позволить себе не вставать по будильнику, как то было заведено у Феликса, который работал с определенного времени или Сынмина, который, будучи «жаворонком», предпочитал не откладывать дела на вечерние часы. Однако порой он поступался своим ленным постельным досугом, чтобы провести часок-другой в фитнес-клубе. Профессия обязывала, в общем-то. С куда бóльшим энтузиазмом он, конечно, посвятил бы себя рисованию, видео на ютубе или просмотру дорам, но и результаты его усердия на тренажерах не менее приятно отражались в зеркале и на фронтальной камере. Иногда такие подъемы приходились некстати, ведь он не мог сказать наверняка, занята ли ванная комната или свободна, сможет ли он принять душ сразу по пробуждении или ему придется подождать своей очереди. Несомненный плюс отдельного проживания – единоличное пользование всеми положенными благами, но жить одному казалось Хенджину невыносимо тоскливым (да и несколько накладным, говоря по правде). В один из таких дней, когда поутру он насилу оторвал себя от кровати, стояла не в пример, как для лета, пасмурная погода. Настроения куда-либо идти не было от слова совсем, но зная, как расхолаживают подобные послабления, Хенджин не поддался на мимолетное желание остаться дома и, собравшись с силами, решил не менять изначальные планы. Его соседи, судя по негромко работавшему телевизору в зале, уже проснулись. Дверь в ванную комнату была закрыта, а сама она, кажется, пустовала. «Кажется» – потому что имела место некоторая бытовая несовместимость: у Хенджина не было обыкновения плотно закрывать дверь куда-либо, кроме, по понятным причинам, своей комнаты, Сынмин же, с присущей ему педантичностью, делал обратное, удовлетворяя, вероятно, свое ОКР. Посему, решив удостовериться в своих догадках эмпирическим путем, Хенджин дернул за дверную ручку почти не задумываясь. Дверь действительно оказалась незаперта. Его обдало горячим паром. Перед зеркалом, чистя зубы, стоял Минхо. Ничего, кроме черных боксеров и небольшого полотенца, лежавшем на широких влажных плечах, на нем не было. Взгляд Хенджина тотчас оказался прикованным к тому, что облегали эти самые боксеры. Сам же он, услышав, как Минхо сдержанно, но очень красноречиво кашлянул, еле заставил себя поднять глаза выше. – Не пробовал стучаться, малыш? – спросил старший, впрочем, не сердясь на такое вмешательство. – Чего-то хотел? «Отсосать тебе, например», подумал Хенджин, но мысль не озвучил. – Ох, извини, – он шумно выдохнул и хотел было выйти, резко развернувшись, но, подумав, что тем самым сделает ситуацию только более неловкой, чем она была на деле, небрежно указал на ручку. – Вот тут есть замок. Можно запереться. В подтверждение своих слов он попытался продемонстрировать сие волшебное действие, однако результата оно не возымело. – И откуда только ты у меня такая умница? – поддел Минхо, забавляясь тем, как смешался Хенджин. – Замок есть, вот только он не работает. Заклинило, наверное. – Ну вот. Вчера еще нормально работал, а сегодня уже сломался. Придется мастера вызывать. – Зачем? Я сам этим займусь, как время найду. – Правда? – просиял Хенджин, порадовавшись тому, что это бремя взял на себя Минхо. – Здорово! А то однажды я случайно сломал чайник, подумал, может, посмотрю пару видео и смогу починить… – И как, успешно? – Пришлось покупать новый. – Нисколько в тебе не сомневался. – Очень по-сексистски, знаешь ли, полагать, что только потому, что я – мужчина, я по умолчанию умею что-то чинить. – Ну-ну, не заводись, – спокойно ответствовал Минхо, оканчивая свои гигиенические процедуры. – Ты можешь быть просто красивым и все равно будешь мне нравиться. Или это уже объективация? Что там вещает новая этика? – Совсем неважно, – замурчал Хенджин, который был отнюдь не против такого рода комплиментов, да и предыдущие его реплики были вызваны не столько праведным возмущением, сколько извечным стремлением повыделываться. – Я не против быть просто красивым. Я… пойду, наверное, – добавил он, вспомнив, что нарушает чужую приватность. – Я уже закончил, так что ванная в твоем распоряжении. Проходя мимо, Минхо не отказал себе в удовольствии шлепнуть Хенджина по мягкому месту: – Милые шортики. Сколько стоит увидеть тебя без них? И хитро улыбнулся. Хенджин чуть не заныл, чувствуя, как чужие пальцы ненароком поддевают край его спальных шорт. В отличие от старшего, белья на нем не было, и тот мог с легкостью понять это, стоило только провести выше. Он и понял – и спустя несколько мгновений сладкой пытки, чуть усмехнувшись, мягко отнял руку. Хенджин чуть было не заныл. Впрочем, холодный душ быстро привел его в чувство. Формально, конечно, переживать ему было не из-за чего, он занялся бы сексом с Минхо при первой же возможности, однако ему хотелось, чтобы это было хоть сколько-нибудь романтично, чувственно, эмоционально. Не просто ублажить тело, но и понежить душу. Выйдя из ванной, он почувствовал аппетитный запах, доносящийся с кухни и услышал шкворчание готовящейся еды. За столом сидел Феликс и с интересом наблюдал за тем, как Минхо, облаченный в домашние штаны и майку, стоял у плиты и что-то резал, взбивал и смешивал. Получалось у него это так легко и непринужденно, словно полицейская его деятельность была всего лишь хобби, а истинное призвание крылось в кулинарном мастерстве. – Готовлю на всех, – произнес он, скорее, как утверждение, нежели интересуясь, будет ли Хенджин есть. Согласие Феликса на завтрак он уже, по всей видимости, получил. – А что это? – усаживаясь рядом с другом, спросил Хенджин, хотя, судя по ингредиентам, ответ был на поверхности. – Омлет с морепродуктами? Минхо кивнул: – Все еще не могу привыкнуть к тому, что вы практически не питаетесь домашней едой. Я и то нахожу время, чтобы сготовить что-то. – Я умею только печь брауни, а вот он – вообще ничего, – наябедничал Феликс, указав на приятеля. Тот, справедливо обвиненный, аж всплеснул руками от такого выпада в свою сторону: – Ничего себе заявление! Творческие люди, чтоб ты знал, вообще не приспособлены к быту. – Ты не умеешь готовить? – Минхо с усмешкой скрестил руки на груди. – А как же развенчание стереотипов о «настоящем мужчине»? – Подумаешь, – пробурчал Хенджин. – Кому вообще интересны социальные роли. Пусть каждый занимается тем, что выходит у него лучше всего. – Что ж, это вполне разумно. Каждому свое. Кто-то, например, мастурбацию монетизирует. – Вечно живущий бизнес – порно, – заметил Феликс. – И похоронные бюро. – Ха! Можно подумать, это плохо, – с вызовом бросил Хенджин. – Похоронщики, кстати, те же энтертейнеры, только в профиль, а клеймят все почему-то только работников секс-сферы. Кстати, еще один камень в мой огород, и я обижусь и перестану с вами разговаривать. Но раз уж вы двое так спелись, думаю, вам будет все равно на мои чувства. – Правда? Что ж, – на весь этот не слишком искусно разыгранный драматический монолог Минхо только цокнул языком, вновь возвращаясь к готовке. – Тогда, наверное, сегодня вечером на свидание я позову Ликси, а не тебя. Раз уж мы с ним так спелись. – Можно, – благодушно отозвался тот, на что Хенджин, поддаваясь на очередную провокацию, округлил глаза и тотчас поспешил воспротестовать: – Нет-нет-нет! Я вообще-то уже и не обижаюсь совсем… И я свободен вечером, а вот Ликси сегодня занят, да, Ликси? – Не-а, – помотал головой Феликс, вовсю подыгрывая Минхо. – Свободен как ветер в поле. Ну что, хен, беру пару билетов в кино на последний ряд? Минхо, конечно, мог бы продолжить дразнить Хенджина и дальше, но младший вдруг стал таким несчастным и потерянным, что он решил не играть больше на тонких струнах его души и рассмеялся: – С радостью ответил бы «да», но у меня немного сменились планы. Ангажирую сегодня на свидание кое-кого очень уж чувствительного и творческого. Обязан, как человек чести, после всего того, что у нас было. – Постараюсь пережить, – картинно вздохнул Феликс, а после поинтересовался: – А что, у вас уже было? – Пока еще нет, – Хенджин сделал особый акцент на первых двух словах, крайне довольный и совсем немного смущенный тем, что Минхо не отказался от своих намерений провести с ним вместе время. После столь мучительно долгих, пускай и совершенно волшебных, взаимных упражнений во флирте, что стали почти невыносимыми из-за нереализованного сексуального желания, он, как человек чести, коим себя считал, действительно просто обязан был пригласить его на свидание. По меньшей мере, это было бы честно, учитывая, что на протяжении всех последних дней Хенджин всячески на то ему намекал. И честно с той точки зрения, что при всей своей занятости в расследовании, или чем там еще Минхо занимался по службе, старший, тем не менее, находил время на то, чтобы урвать поцелуй или даже целую влажную их череду, прикоснуться, откровенно облапать или же, как ныне утром, скользнуть рукой под одежду при том, что официально он так и не предложил Хенджину встречаться. Однако он не желал никого заставлять и упрашивать. Он все еще помнил о главной своей установке: не влюбляться слишком сильно, не обольщаться, не терять голову. Позволить себе бурный роман – да пожалуйста. Собирать после по осколкам разбитое сердце – увольте. «Это не он меня трахнет. Это я поимею его». Чертовски сложно было придерживаться подобного постулата, когда Минхо был так страстен, так внимателен, так восхитителен во всех отношениях. Любовь до невозможного иррациональна. Она сметает все во мгновение ока, какие бы крепости человек ни возводил в попытке оградить себя от ее пагубного, чарующего влияния. К свиданию Хенджин готовился чуть ли не полдня, размышляя, что бы надеть и как бы накраситься. Произвести первичный «вау» эффект на того, с кем живешь бок о бок уже вторую неделю не так-то просто, но он расстарался, и Минхо старания оценил: присвистнул, стоило младшему сесть к нему в машину. Довольно дешевый приемчик, конечно, однако Хенджин остался крайне польщенным. – Так, значит, тебе нравится? – невинно спросил он, бесстыже сверкая голыми коленками сквозь драные джинсы. Помимо того взгляду Минхо были любезно представлены его оголенные ключицы, ведь Хенджин не потрудился застегнуть пару верхних пуговиц своей свободной рубашки-кроп. Украшениями он на сей раз решил не изобиловать, оставив только серьгу-колечко в одном ухе, но косметикой воспользовался весьма щедро: кремовая помада, тонкая подводка, тушь и кокетливо поблескивавшие тени. Стандартный вечерний макияж, хотя на стримы он красился еще активнее. – Очень, – Минхо подался ближе, оставляя легкий поцелуй на шее, и, проведя по ней кончиком носа, ощутил легкий цветочный парфюм. – Ты так хорошо выглядишь… Точно не хочешь в какой-нибудь ресторан? Хенджин не хотел. Обдумывая различные варианты, он остановил свой выбор на месте, которое, как ему казалось, подходило для первого за долгое время свидания лучше прочего. Кино – избито и скучно, в кафе они будут скованы обстановкой, а предлагать номер в мотеле было бы слишком прямолинейно, несмотря на то, что они оба, очевидно, рассчитывали на продолжение. Тоскливое серое небо, затянутое тучами, так и не пролившимися дождем, ближе к вечеру сменило окрас на розовато-оранжевый, медово-теплый от предзакатного солнца, и он предложил устроить небольшой пикник. Минхо, будучи нисколько не против, поддержал идею и взял на себя вопрос их романтического ужина. С Хенджина же причитался плед, на котором можно было бы разместиться. Ему не претила эдакая подростковая романтика, а для Минхо, вероятно, это могло было быть даже несколько ностальгично. Вволю накатавшись по вечернему городу, они добрались до запланированной точки и расположились. Помимо закусок, Минхо купил бутылку хорошего белого вина, и Хенджин, хотя и считавший категоричное отсутствие алкоголя признаком не слишком-то интересной вечеринки, невольно удивился: – А тебе… можно разве? Ты же за рулем. – Думаешь, кто-то предъявит за нарушение ПДД копу с сеульскими номерами? – Минхо снисходительно улыбнулся, расправляясь с тугой винной пробкой. – Это, конечно, опасно для жизни и бла-бла-бла, если меры не знать. Я свою знаю. Но ты не бери с меня пример, будь хорошим мальчиком. Подай бокалы, пожалуйста. Они в пакете. – Ты купил бокалы? – Ну да. Не буду же я предлагать тебе пить из пластиковых стаканчиков. Хенджин зарделся. Подобные жесты всегда говорили об истинном отношении человека. Он бы и из горла попил, с него бы не убыло, однако Минхо в очередной раз показал себя с весьма положительной стороны. Относительно мелочь, а все же ему стало очень приятно. – За вечер, который я провожу в такой красивой компании, – предложил Минхо тост, и Хенджин охотно поднял свой бокал, легонько звякнув им о чужой. – И за нашу встречу спустя столько времени, – добавил он. – Даже не думал, что когда-нибудь снова тебя увижу. Все же… Что именно ты здесь расследуешь? Если не государственная тайна, конечно. – Ну… – Минхо будто бы задумался на пару мгновений, однако излишней скрытностью не обидел. – Поцелуешь меня – скажу. Хенджин поспешил выполнить условие сделки, и любопытство его было удовлетворено. – На самом деле, ничего интересного. Наркотрафик. Нехилый такой оборот для маленького городка. Всей правды он сказать не мог, поэтому ограничился лишь общей, нейтральной информацией. Не то чтобы он не доверял Хенджину, однако знать меньше, по крайней мере, пока что, было залогом его же крепкого сна. Не говоря уж о том, что Минхо в принципе не привык излишне распространяться о своих служебных делах, уж тем более, если ему было, что скрывать. Хенджин, неоднократно употреблявший разного рода запрещенные вещества, непроизвольно заволновался. Будь его опыт лишь пеной былых дней, он не переживал бы, но беря в расчет то, что он и компания его друзей периодически курили травку, а кто-то принимал и что посерьезнее, он подвергал себя определенному риску. Конечно, Минхо не похож на блюстителя морали, и навряд ли стал бы выполнять «план» за счет мелких любителей иного «плана» (каламбур!), и все же знать некоторые вещи ему не стоило. Ах эта старая добрая толика лжи в любого рода отношениях! Неизбежное и безусловное благо для обеих сторон. – Ну, а ты? Почему вебкам? – поинтересовался Минхо следом. – Это несложно, – честно признался Хенджин. – Для меня. Я знаю, что это не на всегда, и рано или поздно мне придется искать другую работу, но пока что… Он подставил бокал под новую порцию вина, любезно подливаемого собеседником и затем отхлебнул чуть ли не половину. – Вообще, – продолжил он уже гораздо более веселым голосом, – Иногда это даже забавно. Если мембер влюбился – деньги будут идти рекой. У некоторых прям крыша едет. Они будут приходить, делать подарки, рассказывать о том, что у них происходит в жизни и считать, что я им принадлежу. Но я-то знаю, что любят они только мой образ, а не меня самого. Но это неважно. Я позволяю им думать, будто в теории у нас что-то может быть. Топчу сердца незнакомцев, но увы, работа обязывает. – Но ведь однажды ты оставишь эту работу, и... Что тогда? Хенджин помолчал, будто прикидывая, стоило ли ему делиться с Минхо своими далеко идущими планами. Ему не хотелось, чтобы мечты его казались пустой болтовней, и пока те отчетливо не забрезжат на горизонте, он предпочитал держать их при себе, однако вино развязывало язык, и он решил ответить откровенно: – Может, опять займусь фотографией. Я пока не загадывал так далеко. Самая моя главная цель на будущее – это Париж. Ужасно хочу туда съездить! Я понемногу откладываю на счет каждый месяц. Абсолютно не разбираюсь, как там начисляется процент, но Чанбин-хен сказал, что банк солидный, у его отца там тоже вклад. В общем, надеюсь, однажды все осуществится. – Париж? – Минхо невольно улыбнулся; не потому, что его рассмешила столь невинная мечта, но потому, что глаза Хенджина заблестели в оживлении, стоило ему о ней разговориться. – Честно говоря, как по мне, так он переоценен. Мигранты, высокий уровень преступности из-за них же, постоянные забастовки. – Ты не понимаешь! А как же Джоконда? Эйфелева башня? Эклеры в форме хуев, в конце концов? – Этим десертом я и сам могу тебя угостить. – Ну какой же ты гнусный! – Хенджин хохотнул и шлепнул старшего раскрытой ладонью по груди. – Смеешься надо мной. Но Минхо не шутил. Взгляд его темных глаз был полным чистого животного желания, неутолимого и неудержимого. Он и прежде позволял себе недвусмысленные действия по отношению к Хенджину, но, кажется, ныне его терпение и выдержка исполнили чашу. Не оставив никаких путей к отступлению, – он не позволил бы – Минхо во мгновение сократил все возможное расстояние и навис над Хенджином. Тот же, завороженный, что пташка пред удавом, опьяненный вином и своей бесконечной, слепой влюбленностью, охотно обхватил крепкие плечи, притягивая к себе за поцелуем, не легким и даже дурашливым, как некоторыми минутами прежде, а влажным, долгим, удушающим в своей страстности. Чем дольше и глубже они целовались, тем явственнее Хенджин ощущал свое возбуждение, как, впрочем, и возбуждение любовника: Минхо вжался в его бедра, срывая с губ младшего абсолютно непотребный стон. – Дай, я... Хен... Я хочу... – забормотал Хенджин, пытаясь извернуться из пылких объятий. Минхо почти сразу понял, что тот собирался делать, и потому не препятствовал. Еще бы! Не было и шанса, что в одночасье тот решил бы прерваться на что-то менее важное. Расстегивая молнию на джинсах Минхо, Хенджин сглотнул; его рот непроизвольно наполнялся слюной буквально от одной только мысли о чужом члене. Он начал трогать, оглаживать его через ткань боксеров, чувствуя, как тот все больше твердеет под прикосновениями. Хенджин не думал ни о чем, его голова была восхитительно свободна от каких-либо мыслей, кроме, разве что, одного-единственного желания поскорее взять в рот. Было ли то влияние алкоголя, которое всегда сподвигало его на поиски постельных приключений, или же Минхо сам по себе, однако он совершенно потерял какое-либо самообладание. Ему нравилось, как Минхо крепко держал его за волосы, пока он сосал ему. Нравилось, что именно партнер задавал подходящий темп ласк, позволяя, впрочем, играться с его членом: обхватывать губами головку или проходиться языком по длине. Ему ужасно нравилось, и он, как хороший мальчик, демонстрировал все свои приобретенные навыки, показывая, что он ничем не хуже, чем всякие сеульские выскочки, с которыми, должно быть, старший зависал до этого. Хенджин хотел, чтобы Минхо залил ему лицо своей спермой, но тот решил за них двоих, отстраняя его. – Хен?.. – Хенджин непонимающе захлопал ресницами, надеясь, что не сделал что-то не так. Благо, беспокойства его были напрасны. Минхо бросил быстрый и весьма красноречивый взгляд на свой член, нескромно намекая на то, что Хенджину следовало занять его уже в несколько иной позиции. – Презервативы? Смазка? – почти буднично осведомился он, наблюдая за тем, как младший спешно высвобождался из нижней части своего аутфита. Хенджин кивнул, доставая затем все вышеперечисленное из своей небольшой сумки, так удачно взятой с собой из машины. – Супер. Иди ко мне. Минхо нашел очаровательным то, как старательно Хенджин насаживался на него, как болезненно всхлипывал и неторопливо двигался на нем, будучи сверху. Он находил позу наездницы весьма ему подходящей, и дабы подстегнуть любовника, с силой сжимал его молочные бедра, с наслаждением слушая, как тот вскрикивал от резкой наполненности всякий раз, стоило Минхо толкнуться по основание. – Давай же, детка, не ломайся, – произнес он несколько небрежно, одновременно, однако, изнемогая от того, насколько сильно им овладела похоть. – Я весь гребаный вечер думаю только о том, как хочу поиметь тебя. Двигайся на мне. Хенджин послушно принялся выполнять сказанное, охваченный таким же туманящим рассудок вожделением, разомлевший от грубой чувственности партнера. «Не ломайся» – какие же знакомые слова. Мысленно его отбросило в трепетно-зеленые школьные годы, когда на выпускном он трахался со своим одноклассником. Гордость класса, капитан школьной сборной по футболу, не блиставший, впрочем, в учебе, он мял и тискал Хенджина на заднем сиденье машины своих родителей. Те думали, что ей он будет впечатлять свою подружку, но он предпочел «покатать» отнюдь не ее. Было тесно, неудобно и не слишком приятно: когда Хенджин предложил было немного повременить, одноклассник не стал его слушать, применив упомянутую уже фразу. Ему было проще дать, чем объяснять причину внезапного отказа, основанного ни на чем, кроме возникшего морального дискомфорта. Секс с Минхо не имел с тем случаем ничего общего, за исключением одной альма-матер. Но где тот парень – и где Минхо? Уж точно не из-за первого Хенджин пытался собрать свое сердце воедино на протяжении, по меньшей мере, года. Уж точно не первый сумел оставить в его душе яркий след, моментально вспыхнувший все той же влюбленностью при первой же за столь долгое время встрече. Он не был уверен, разделял ли Минхо его пылкие чувства или же рассматривал Хенджина преимущественно как способ снять сексуальное напряжение, и все же он питал надежду на взаимность. Ему хотелось бы думать, что для Минхо он не станет одним из тех, с кем тот когда-то приятно провел время. Не потому, что Минхо казался ему единственной надеждой вырваться из опостылевшей глуши в мир столичных огней, хотя, конечно, любая провинциалка сочла бы это путевкой в лучшее будущее. Однако бабочки все, как одна, летят на яркий свет и погибают, опаляя крылья. Остается от них одна только пыльца, и ту сдувает ветер. – Знаешь, – сказал Минхо позже, когда они, порядком выдохшиеся от любви, лежали на спине и бессмысленно смотрели на покрытое редкими звездами вечернее небо. – Это стоило всех лет ожиданий. Специально томил меня в школе? – Каков льстец, – звонко рассмеялся Хенджин. Тем не менее, комплимент пришелся ему по душе, и он подобрался к старшему ближе; раскрыв руку в полуобъятии, Минхо позволил ему улечься к себе на грудь и приобнять. Доставив партнеру удовольствие и получив свою его долю, он нежился, пребывая в приятной расслабленности. – Ты говорил о своих поклонниках на вебке, а сам ты влюблялся в кого-нибудь по Сети? – спросил Минхо, вернувшись к обсуждаемой ими прежде теме. – Нет. Мне нужно чувствовать человека рядом. Обнимать, целовать его, хотя я и не очень тактильный… – все в нем буквально подчистую опровергало последнее утверждение, на что Минхо только улыбнулся. – К тому же… Я ведь их совсем не знаю. – Соглашусь. Никаких романов на расстоянии. Минхо крепче прижал его к себе, и Хенджин вдруг ощутил подступивший к горлу ком. Все чаяния, которые он питал, были, очевидно, неосуществимы. Он просто развлечение, кукла, секс-объект, которым можно попользоваться, а затем пренебречь, распрощавшись без всяких сожалений. Просто не тот уровень. Он и прежде порой чувствовал себя не более, чем вещью, ныне же его ранили особенно остро. Как же, черт возьми, было больно. «Ты все та же шлюха, детка», безрадостно усмехнулся Хенджин про себя, потому что даже при имевшемся раскладе он не мог отринуть свою тягу к Минхо. Весьма мазохистское удовольствие, но и его веб-проституция тоже была своего рода актом саморазрушения. Так к черту же все самосовершенствование! Он с сожалением подумал о том, что вина в бутылке совсем не осталось. В нем он, определенно, смог бы отыскать хоть какой-то для себя смысл.