drink, fxck & fall in love

– Бля, что ж не везет-то так. Опять прогнозы вхолостую. – Может, другая сыграет. – Не, там тоже все по нулям. – Фигово, бро. Чанбин с кислым лицом наблюдал за трансляцией матча, итоги которого его нисколько не радовали. Из раза в раз, пытаясь схватить удачу за хвост, он шерстил информацию о букмекерах, играх, фаворитах сезона, но непостоянная Фортуна, вероятно, была занята вещами куда интереснее и всячески ускользала из его рук, как и подобало несговорчивой и изменчивой барышне. Уж сколько он ни предпринимал попыток – все впустую. Кто другой давно оставил бы свои потуги, однако Чанбин был несгибаем в своей уверенности, что однажды и он обязательно сорвет куш. Не сказать, что ему тотально не везло, но процент сыгранных ставок по отношению к проигрышам был откровенно мизерным. Ощутимо слабым, мягко говоря. Феликс миролюбиво похлопал его по плечу, оказывая посильную поддержку: – Не расстраивайся, хен. Подумай вот о чем: ты не просрал деньги, ты купил опыт. Восприми это как развлечение. – Лучше бы мне этот опыт достался бесплатно, – проворчал Чанбин, но слова друга оказали на него вполне благотворное воздействие. – Наверное, ты прав. Кто вообще знал, что эти бездари так облажаются?! – Ну-ну, и такое бывает. На все воля Божья. Значит, повезет в чем-то другом. В любви, например... Хенджин тихонько хихикнул. Намек уловили все, кроме самого Чанбина. Это, в некотором смысле, можно было бы даже назвать филигранной работой – столь удивительно изящен в своих словах был Феликс при граничащей с откровенностью топорной прямолинейности. – Люди иногда огромные деньги просаживают, закладывают вещи, квартиры... Стоит задуматься, – заметил Минхо, игровой азарт в котором отзывался равнодушием. – Но риск – дело благородное. Компания их, собравшаяся по своему обыкновению в один из будних вечеров в кафе, пополнилась новеньким: неожиданно для всех, кроме, разве что, Феликса, который ожидал подобное развитие событий, Хенджин появился вместе с Минхо и, как бы между прочим, сообщил, что они начали встречаться. Интрижка или игра, но какой-никакой статус их отношениям был все-таки необходим. Все переглянулись, ощутив себя несколько неловко, и если одна часть отнеслась к появлению нового человека спокойно, то другая испытала чувство некоторой иррациональной враждебности. Хенджин этого не замечал. Минхо без всякого стеснения поддерживал разговор, преимущественно, тем не менее, наблюдая и слушая; рука его покоилась на изгибе талии младшего, которую он то и дело по-хозяйски оглаживал – нелишнее напоминание всем о том, что ему принадлежало. Раньше примерно теми же способами свои «владения» обозначал окружающим Крис, пожалуй, даже еще более тактильно. Есть что-то приятное в том, чтобы встречаться с кем-то, имея при этом общих друзей: никто из партнеров, таким образом, не жертвует своим удобством ради другого, и общение происходит в одном кругу. Другое дело, что многие не умеют адекватно расставаться, и тогда в коллективе может назреть раскол, который либо проговаривается и разрешается, либо только усугубляется. С Крисом у Хенджина все произошло по взаимному согласию, без скандалов и упреков, и он, несомненно, был рад такому благополучному исходу, благодаря которому их компания не претерпела критических изменений. И все же прежних своих ухажеров он не стремился ввести в их круг, допуская лишь заочное знакомство. Исключение, сделанное им для Минхо, было продиктовано отнюдь не эгоистичным порывом выжать из их близости все до последней капли, а, скорее, искренним желанием хотя бы на время представить его как своего парня, который мог бы стать частью их компании. Разве мог он знать, что невинную его затею воспримут в штыки? – Оставлю вас ненадолго, – сказал Минхо, когда телефон его, зазвонив, вывел на экране загадочное «NN». – Слушай, ты не думал хотя бы предупредить нас о том, что придешь с конвоем? – недовольно прозвучал Джисон, когда новый знакомый на время отлучился. – Ты теперь всех своих будешь тащить с собой? – Чего? Может, мне еще документ за подписями всех присутствующих надо предоставить? – изумился Хенджин, не ожидая беспочвенной претензии, а затем издал неловкий смешок. – Тебе с этого какая разница? – Я считаю, это вопрос такта, – сказал Сынмин, явно поддерживая сторону настроенных отрицательно. – Ты мог хотя бы поставить нас в известность, что хочешь прийти со своим... молодым человеком. – Что-то бы изменилось? – Изменилось бы. Я бы не пришел. – Ты с ним вообще не знаком, как ты можешь так огульно судить о человеке? – Еще я с легавыми не общался, – огрызнулся Джисон. – Не догоняешь, в чем прикол? Пока он рядом с тобой, все мы под ударом. Ты друзей подставляешь. Ты не думал, что эти ваши отношеньки могут затронуть, ну... да хоть бы Сынмина, в первую очередь? – И это не говоря о том, что вы оба доставляете немало неудобств своей бурной личной жизнью, – ввернул тот. – Сегодня, например, я опоздал по делам из-за того, что вы очень своевременно решили потрахаться в ванной. Думать надо об окружающих, а не только о себе. – По-моему, вы преувеличиваете, – Феликс встал на защиту друга, чем заслужил его полный искренней благодарности взгляд. – Особенно ты, Джисон-хен. Да, он коп, но он абсолютно нормальный человек и, я уверен, не станет никого закладывать просто потому что. А вы, вместо того чтобы подружиться с ним, только шипы выпускаете зачем-то. – Мы просто его совсем не знаем, – подал голос Крис, будто пытаясь оправдать чужое неприятие. Сам же он, пусть и не занимая активную радикальную позицию, придерживался нейтралитета. – Не знаем, что он за человек, как он может поступить. Да и ты, Джинни, не говори за него так уверенно. Когда вы там встречались, еще в школе? – Вы, бля, все, кроме Ликси, тут впали в какой-то маразм, – зло бросил Хенджин, скрестив руки на груди. – Набросились! Первый раз я кого-то привел, первый, а меня обвиняют во всех грехах! – Я понимаю, ты весь в любви, – попытался было урезонить его Сынмин, – Но не теряй голову. Помни об этом, пожалуйста. – Не отчитывай меня, как малолетку. – Хены, завязывайте уже срач, – страдальческим голосом протянул Чонин. – Ну, правда, давайте лучше обсудим тусу в субботу! – Да, точно! – поддержал его Крис, которого и самого порядком утомляли любого рода конфликты. – Отдых еще никому не вредил. Сынмин-а, все в силе? – Только если мы будем старым составом. Без новичков. Иначе я «пас». Все взгляды тотчас обратились к Хенджину, ожидая, очевидно, его ответа. Перед ним встал выбор, сложный, бескомпромиссный и, говоря по правде, довольно нечестный. Семеро, в данном случае, шестеро одного не ждут, суть лишь в том, кого тот предпочтет – друзей или партнера, которого эти самые друзья не желали принимать. Хенджин не думал, что его когда-либо затронет сия извечная дилемма в духе «мама или папа», и потому он оказался не готов к подобным жестким рамкам, как не был бы готов кто угодно, полагающий, что дружба – это про готовность идти навстречу и продуктивный диалог. Конечно, его охватила злость, но в большей степени он все же расстроился. Феликс, понимая его смятение, вновь попробовал воззвать к чувствам большинства: – Не очень хорошо получается, не находите? Хоть бы проголосовали, что ли. – А чего голосовать? Я, Сынмин, Крис, однозначно, против, – безапелляционно высказался Джисон, не сбавив градус напряжения ни на йоту. – Чонин и Чанбин-хен, я думаю, тоже. Вы в меньшинстве. – Может, они сами за себя скажут? – Извини, Ликси, – развел руками Чанбин. – Мне после этого проигрыша нужно развеяться. Чонин, от которого, в общем-то, ничего толком уже не зависело, покорно согласился со старшими товарищами. – Понятно. Охуенный поступок с вашей стороны, «друзья»! Ничего не скажешь, – Хенджин вспыхнул и резко было встал, однако заметив, что к их столику неторопливо шел Минхо, окончивший свои переговоры, приземлился на диванчик обратно. – Боюсь, мне придется вас оставить, – сообщил тот, не слишком, казалось, расстроенный этим фактом. – Работа. Все в порядке, котенок? – Конечно, – отозвался Хенджин, улыбаясь так, словно ничего и не произошло. – Значит, ты уезжаешь? Я с тобой! Подбросишь меня до дома? – Без проблем. Что-то случилось? – Просто как-то неважно себя вдруг почувствовал. Погода так резко меняется в последнее время. Хенджин, соврав на голубом глазу, дабы не обострять и без того накаленную обстановку, мгновенно вспорхнул с места. Попрощавшись только с лучшим другом и не удостоив вниманием остальных, он гордо удалился вместе со своим избранником. – И кому вы что доказали? – вздохнул Феликс. – На человека наговорили, Хенджина обидели. – Хенджин сам кого хочешь обидит, – стоял на своем Джисон, чей пыл, впрочем, поутих, стоило объекту его двояких чувств исчезнуть из обозрения. – И я не верю его хахалю. С чего бы мне вообще ему верить? Он кто? – Он нравится Хенджину, и мне этого достаточно. Хенджин с ним счастлив, и, думаю, нам стоило бы проявить больше понимания. Бог все-таки видит немножко. Увещевания его, впрочем, не нашли отклика. Подставляться не хотелось никому, в каком бы положительном свете Феликс ни выставлял нового знакомого. Не беря в расчет Джисона, чьи мотивы были не так очевидны, опасения других выражались вполне конкретно. Поостыв, Хенджин пришел к выводу, что понять их он мог, хотя и чувствовал себя оскорбленным за подобное отношение к Минхо. Сам же он, может, и слишком наивно, полагал, что человек, чьи моральные ориентиры несколько размыты (о том говорило, например, вождение при не самой допустимой норме промилле) не стал бы лицемерить в ситуации схожего характера и уж разок-другой закрыл бы глаза на «баловство», если его хорошенько попросить. Собственно, все время до невыносимо далекой субботы Хенджин размышлял над тем, как ему следовало бы поступить. Променять, по сути, Минхо на тусовку – некрасиво, не пойти, пожертвовав возможностью расслабиться в компании друзей – обидно. Курить в одиночестве ему не слишком нравилось. Отсутствовал элемент некой общности, сплоченности. Сорт иногда мог быть такой забористый, что некоторых накрывало сильнее обычного, и порой это порождало множество смешных ситуаций, превращавшихся после в локальные мемы. В общем-то, это было забавно. Хенджину хотелось развлечься, потому что со всеми происходящими в его жизни любовными перипети́ями эмоционально он был не в ресурсе, и отдых с друзьями мог бы поспособствовать его своеобразной «перезарядке», и вместе с тем оставлять Минхо казалось ему неправильным. Снедаемый угрызениями совести, он то прислушивался к малодушным своим желаниям, то, как схлопотавший плохую отметку школьник, терзался из-за возможной реакции старшего, которому только предстояло раскрыть все карты. Может, все бы и обошлось: график у Минхо был нестабильный, его могли вызвать в участок даже в поздние часы, когда многие уже возвращались с работы, и порой не было никакой разницы, будний ли это день или выходной. Надеясь, что случай поможет ему и на сей раз, он до последнего оттягивал момент истины, пока не наступил день Икс, в который, по самому что ни на есть счастливому стечению обстоятельств, Минхо оказался свободен и вполне очевидно рассчитывал на то, что его парень (читай: безотказный любовник) скрасит ему досуг. Хенджин бы и скрасил, не будь у него противоречащих тому планов. Или поведал бы о них, будь Минхо занят. И волки были бы сыты, и овцы сберегли бы свою кучерявую шкурку. Однако, семимильными шагами продвигаясь в своем научно-техническом прогрессе, человечество все еще было не способно клонировать человека. Как заметно упростилась бы тогда жизнь! Вынужденный рассказать обо всем, Хенджин ощущал себя прескверно, потому что отдавал себе отчет в том, как неважно это прозвучит. Утешал он себя разве что только тем, что Минхо, который видел в нем сугубо секс-партнера и не рассматривал, судя по всему, никаких перспектив, едва ли воспримет подобное близко к сердцу. Он отреагировал ожидаемо сдержанно. Не спускал с Хенджина проницательного спокойного взгляда все то время, пока тот, мямля и не поднимая глаз, пытался оправдаться. Суть едва ли можно было скрыть, хоть и оборачивая слова в наиболее мягкую форму. – То есть, ты идешь на вечеринку без меня? – уточнил он. – Потому что твои друзья не хотят меня видеть? – Не совсем так! Они не то, что не хотят тебя видеть, они... – Они боятся меня, потому что я – коп? – Ну, понимаешь... Отчасти, – признал Хенджин, все больше нервничая. Как воришка какой в метро, право. – Глупости. И что? Им есть, что скрывать? Хван Хенджин! – когда пауза, взятая младшим, подзатянулась, он чуть повысил голос – не столько по профессиональной издержке, сколько для оказания нужного эффекта, ибо вытягивать ответ из собеседника клещами он не намеревался. – Почти, – чувствуя себя невыносимо несчастным, произнес тот, вновь вынужденный отвечать по существу. – Пожалуйста, не смотри на меня так! Да, они боятся и не доверяют, потому что... Потому что... – «Потому что» – что? – Потому что, ну, понимаешь, мы хотели заюзать что-нибудь! Несерьезно, так, по косяку. Я не употребляю тяжелую наркоту, и ребята тоже, – быстро добавил он, видя в глазах Минхо немой вопрос. – Но твое присутствие будет немного... немного отягчающим. Все-таки ты полицейский, а не... обычный человек. Он чуть не плакал – настолько проникновенно и жалобно звучал его голос. Минхо даже было его немного жаль, но поверхностное сочувствие это быстро сменилось на эмоцию несколько противоположную. Во-первых, потому, что с годами работы в криминальной структуре чувства его претерпели некоторое специфическое видоизменение, во-вторых, потому, что людское ему все-таки было не чуждо, и Хенджин повел себя не очень хорошо. Минхо считал ноту протеста его друзей вполне закономерной, однако решение потворствовать ей или же не соглашаться лежало исключительно на плечах Хенджина. Он и решил – в чужую пользу. Минхо, впрочем, на него не обижался, только позабавился – что взять с глупенькой блондинки? Вон он как держался, почти что кремень! Ни словом не обмолвился о том, кто у них поставщик, хотя при его порой несдерживаемом за зубами языке он – подарок даже для самого незадачливого шпиона. Пусть сокрытие от следствия этой тайны останется на его совести, а дилер проведет еще один день на свободе. Так или иначе, но Минхо надо было поддержать реноме, соблюсти его, так сказать, да и поиграться на нервах проштрафившегося Хенджина показалось ему весьма занятным, посему он вновь свел внимание к своему телефону, показывая, что диалог исчерпал для него всякий интерес. – Хен?.. Ты не расстроился? – обеспокоенно спросил Хенджин, который куда лучше бы воспринял чужую ярко-негативную реакцию, чем такую отстраненность. – Извини, я– – Ты можешь идти, Хенджин, – ответил Минхо нарочито холодно. – Я найду, чем себя занять. Потоптавшись на месте еще немного, Хенджин, весь в расстроенных чувствах, вышел из комнаты. После этого разговора на душе у него кошки скребли, и чем дальше, тем сильнее он испытывал к себе отвращение. «Знатно я проебался, конечно», думал он, пока, собираясь, без воодушевления выбирал одежду и красился; он нарисовал стрелки и растушевал четкие края, словно небрежный этот образ наиболее точно передавал творившуюся у него на сердце смуту. Минхо его все равно не увидел – не вышел проводить, а Хенджин не стремился усугублять и без того печальную ситуацию. – Ты поступил правильно, – попытался ободрить его Сынмин, несмотря на то что сам Хенджин так не считал. Косяк отчего-то не принес должного удовольствия, как, впрочем, не поднялось и настроение. Зато все остальные пребывали в куда более благостном расположении духа, кроме, пожалуй, Феликса: Крис, вероятно, преисполнившись решимостью сблизиться с ним физически, упорствовал в своем стремлении лишний раз прикоснуться или даже обнять. Руки его, сильные, крепкие, то и дело сжимали субтильное тельце не разделявшего того же пыла Феликса, притягивали к себе, и последний только и мог, что сопротивляться. Точнее, только и мог, что пытаться делать это: Крис, размазанный и пребывавший в какой-то полунирване, держал хватку в полную силу, отчего избраннику его оставалось лишь трепыхаться беспомощной пташкой. – Ликси, ну обними меня тоже, что мы, не друзья с тобой, что ли? – игриво спрашивал он и наслаждался исходящим от Феликса тонким запахом цветочного шампуня и детского мыла. – Ты так хорошо пахнешь... – Крис, меня сейчас стошнит. Пусти, – отвечала жертва его излишне тесных объятий, стиснув зубы. Меньше всего ему хотелось, чтобы свидетелем происходящего был Чанбин, но тот, на «удачу», переживал второй приход, когда, казалось бы, уже отпустило, и не мог ни стать свидетелем, ни, тем более, прийти другу на помощь. Хенджин откровенно скучал. Немного поболтав обо всякой ерунде с Чонином, который уплетал за обе щеки сладкий хлеб, он вернулся в свои невеселые мысли. Он, в общем-то, не особенно и пытался поправить настрой – не вышло бы, пока он не окажется рядом с Минхо и не попросит у него прощения. Но примет ли тот его? Хенджин чуть поежился, вспомнив, как жестко старший прервал его извиняющийся лепет. Конечно, прощают и куда бóльшие прегрешения, вопрос был лишь в том, нужно ли это самому Минхо. Совсем скоро он займет себя не только чем-то, но и кем-то другим, и чувства незадачливого бывшего едва ли будут хоть сколько-нибудь его интересовать. Не он первый, не он последний, кто решил вкусить прелести командировочного романа, не имея намерений продолжать строить отношения. Джисон, то и дело бросавший в сторону Хенджина короткие взгляды, прекрасно понимал, в чем крылась причина его безучастия к происходящему. В любой другой день они давно бы ввязались в спор на какую угодно тему или же обошлись вполне мирным диалогом, обмениваясь подколами, однако сегодня они не перекинулись и словом. Все в их компании знали Хенджина, как человека эмоционального, экспрессивного, порой столь же понятного, что открытая книга, и потому видеть его молчаливого и погруженного в себя было весьма непривычно. Друзья не приняли его нового парня, но, очевидно, было еще что-то, заставлявшее того печалиться. «Пижон этот, что ли, уезжает?», мельком подумал Джисон, и мысль эта придала ему сил. Он шумно приземлился на диван, на пустующее место рядом с Хенджином и зачем-то дернул его за прядь светлых волос, заплетенную в небрежную косичку и забранную за ухо. Хенджин чуть вскрикнул от неожиданности и недовольно покосился на побеспокоившего его: – Совсем дурак? – А зачем ты ее заплел? Захотел и дернул. – Себе дерни лучше. – Это твое универсальное решение всех проблем? – Смешно. Ха-ха. – Конечно, смешно. Сидишь тут кислый и всех бесишь. Давай, улыбнись. – «Улыбнись»? «Бесишь»? – Хенджин не сдержал нервного смешка. – Кто это мне говорит? Тот, кто настроил всех против моего парня, а теперь ведет себя, как ни в чем не бывало? – Твой парень – мент. А у тебя в голове пустота, судя по всему. Все здравомыслящие люди уже сто раз поняли, почему его здесь не ждут, а ты все еще за него впрягаешься. – А здравомыслящий тут, типа, ты? – расхохотавшись, Хенджин пренебрежительно оглядел Джисона с головы до ног. Надменный взгляд этот последнему очень не понравился. – Ты слишком много на себя берешь. Отъебись, а? – Don't be fucking rude, – со смешком протянул Крис, все так же удерживая Феликса в своих жарких стальных объятиях. – Даже не начинал, – Хенджин закатил глаза и презрительно фыркнул. – Он первый до меня докопался. – Нормально, – Джисон, всеми силами подавляя вспыхнувшую злость, решил не проявлять сильных эмоций на публике, но, тем не менее, ужалить больнее. – Надо же, как осмелел! С ебырем своим только на уровне ширинки рот открываешь? – Борщишь, хен, – предупреждающе произнес Феликс, но Джисона понесло. Остановить свой гневный поток он был просто не в силах, расходясь только хлеще: – Ты особо не расслабляйся, он тебя кинет так же легко, как выебал. – Недоеб, да? – с фальшивым сочувствием осведомился Хенджин, хотя от накалявшейся обстановки его начало слегка потрясывать. – Ты так зациклен на этой теме, неужто никто не дает? – Зато ты даешь всем подряд. Проверься как-нибудь на венеричку. Такого выпада не ожидал, пожалуй, никто из присутствующих, не только Хенджин. Он беспомощно захлопал глазами, не веря в услышанное. – Чего?.. – только и смог, что выдавить из себя он. – А что? Не ты ли перетрахался с половиной города? Про гондоны не забываешь? А то как преподнесешь кому-нибудь букет Венеры... – Ты, блять, просто урод! – не выдержав сыплющихся на него оскорблений, Хенджин разрыдался. – Я тебя ненавижу! Не подходи ко мне, не трогай, не говори со мной больше никогда! Какое же ты чмо, блять! От его плача, надрывного и горького, у Джисона внутри словно бы что-то оборвалось. Сердце вдруг сжалось и почернело, иссохнув до размера сливы. Он видел его слезы и прежде: от долгого заливистого смеха, от бурной обиды, рассерженности или же детского каприза, они легко проступали в уголках глаз Хенджина, и тот спешно смаргивал их или легко стирал кончиками пальцев, стараясь избежать разводов туши. Вместе с тем они не ощущались столь же мучительно, как сейчас. Хенджин плакал, уронив лицо в ладони, а Джисон сидел посреди собственноручно устроенного пепелища, где по его же вине сгорело все то хрупкое, что он успел возвести. Ему отчаянно хотелось коснуться дрожащих плеч, обнять и успокоить, но острый пульсирующий страх быть отвергнутым удерживал его от сиюминутного порыва. Нити, поддерживавшие его, ломаную шарнирную марионетку, натянулись и лопнули, оставляя без движения. Он не смог даже пошевелиться, когда Хенджин, пряча заплаканные глаза, встал и устремился на выход, чтобы успокоиться. – Советую вымыть рот с мылом, – обдал его ледяным тоном Феликс, сумев, наконец, оттолкнуть от себя настойчивого поклонника, и направился за Хенджином. Крис, явно разделявший его неодобрение, укоризненно покачал головой и также последовал на улицу. – Я, конечно, отчасти понимаю твое негодование, – произнес Сынмин, – Но надо все же как-то фильтровать немного, что говоришь. – Хенджин-хен даже не сделал ничего такого, чтобы ты так с ним говорил, – несмело добавил и Чонин, предпочитавший, по большей части, отмалчиваться. – Да понял я, понял! – вспылил Джисон. – Спорол хуйню. Только вот не делайте меня крайним! Вы тоже не хотели, чтобы этот его парень был с нами, а сейчас выставляете меня главным обмудком. – На личности не надо было переходить. – Слушай, Сынмин-а, можно подумать, ты о нем иного мнения! – Какого бы мнения я ни был, я стараюсь держать его при себе. Или высказывать его в более приемлемой форме. Поняв, что поддержки он не сыщет, Джисон раздосадованно цокнул языком, после чего поспешил на выход. Не для того, чтобы поговорить с Хенджином, признать неправоту и, возможно, разрешить конфликт, но для того, чтобы прекратить возникший в руках тремор и покурить. Никто бы не запретил сделать ему это в помещении, однако свежий воздух оказывал на воспаленные нервы куда более благоприятное воздействие. На улице он увидел троих удалившихся ранее; всхлипывая, Хенджин уткнулся в изрисованное татуировками плечо Криса, который обнимал и на все лады мягко утешал младшего. Феликс, находившийся рядом, оказывал ту же посильную поддержку словом. Джисон не осмелился подойти. Вместо того он свернул за угол, чтобы не видеть эту болезненно отзывавшуюся в нем картину. Отлично осознавая, что в сложившейся ситуации вина, преимущественно, лежала на его плечах, он вместе с тем не мог не испытать возникшую совершенно спонтанно беспочвенную, глупую ревность. И к кому? К Крису, который относился к Хенджину не иначе, как к другу. Джисон опустился на корточки, думая, что еще немного – и он спятит от своей больной влюбленности. Она туманила ему взор, слепила, заставляла затянувшиеся было сердечные раны саднить по-новому. Она была сущим наказанием, но Джисон цеплялся за нее, словно она была единственным, что удерживало его на плаву. В сущности, так оно и было. Отпусти он этот спасательный круг – и безжалостное течение утянет его в водоворот, поволочет на самое дно. Он задохнется без Хенджина, но Хенджин, эта прекрасная смерть, это удушающее увлечение, его однажды и погубит.

***

Хенджин не стал задерживаться, и через некоторое время вернулся домой один, на такси. По дороге он смог прийти в себя, благо, тому способствовала царившая в салоне тишина: водитель, на удачу, попался не слишком говорливый, и ограничился лишь формальными приветственными репликами, не выводя пассажира на неуместный диалог. Сейчас Хенджин, зареванный и уставший, навряд ли бы составил ему приятную компанию. Минхо дома не оказалось. Хенджин даже заглянул внутрь его комнаты, нерешительно постучав и не получив ответа. «Вероятно, вызвали на работу», подумал он и, вздохнув, счел наилучшим вариантом разрешить ситуацию следующим днем, тем более что иного ему не оставалось. Он направился в душ, дабы смыть с себя напряжение прошедшего дня и остатки обильного макияжа, растертого из-за слез влажными салфетками. Без косметики он всегда выглядел младше, невиннее и куда более домашним, нежели выхолощенно-феминная Джинни. На стримах он практически никогда не показывался ненакрашенным, и с появлением в квартире нового жильца «блок» его, по первости, несколько спрогрессировал. Очевидно, он испытывал некоторую незащищенность: желание нравиться Минхо всегда и закономерное недоверие, так или иначе возникавшее на старте отношений, были его своеобразными ограничителями. Он задавался целой массой вопросов, так или иначе касавшихся его внешней привлекательности: «будет ли Минхо любить меня любым? Любит ли он меня в принципе? Нравился ли бы я ему, выглядя иначе? Видит ли он во мне только внешность?». Сам Хенджин был донельзя влюблен, и даже невзирая на невозможность их будущего, надеялся прожить в этой иллюзии еще хоть сколько-нибудь. Если Минхо хочет лишь трахать его, как мальчика по вызову, он безоговорочно согласится на такой расклад, пускай его сердце и будет в агонии. Входная дверь щелкнула замком. Несколько удивившись тому, что друзья приехали так скоро, Хенджин выглянул из своей комнаты (все равно собирался выйти на кухню за водой) и на мгновение замер от накатившего волнения, увидев на пороге Минхо. – Привет, – сказал тот, поочередно наступая на задники кроссовок и разуваясь. – Привет, – отозвался Хенджин, нервно затеребив пальцы. – Куда-то ходил? – Выходил в круглосуточный, – в подтверждение своих слов, Минхо чуть качнул небольшим пакетом, в котором тотчас захрустели несколько упаковок с малополезными, но вкусными снэками. – Ты что-то рано сегодня. – Я... я решил вернуться. Настроения что-то не было, – смешался младший, почти не соврав. Минхо пожал плечами, мол, и такое бывает. Развивать диалог, казалось, ему было совсем не интересно. Он прошел на кухню, и Хенджин хвостиком последовал за ним, желая как можно скорее преломить стену непонимания. – Хен... Давай поговорим? – начал он, робея, будто сопливый мальчишка. – О чем? – О нас... Обо всем в целом. – А есть смысл? – безжалостно осведомился Минхо. – Ты мне все уже сказал днем. Или хочешь добавить что-то еще? Хенджин сжал губы в тонкую нить, наблюдая за тем, как он разбирал пакет с покупками; пакеты с чипсами отправились на одну из полок шкафчика, банки с энергетиками и газировкой – в холодильник. Время безнадежно убегало, лилось, словно вода из-под крана, которой Минхо ополоснул руки. Ледяные ее капли, слетевшие с кончиков пальцев, не достигли стоявшего поодаль Хенджина, но он и без того ощутил исходящий от собеседника пронизывающий колючий холод. – Пожалуйста, хен... Прости меня, – произнес он, растерявший какую-либо гордость. Она нисколько не была важна для него в этот момент. – Ты очень дорог мне. Я поступил отвратительно. Я должен был остаться с тобой. – Должен был, – согласился с ним Минхо. Под пристальным его взглядом Хенджин почувствовал себя особенно никчемным. – Но выбрал своих друзей. – Я виноват, я знаю. Ты простишь меня? Пожалуйста. – Зачем тебе мое прощение? Разговор заходил в тупик. Одними словами Хенджин вряд ли бы обошелся, и потому, собиравшись с духом, решился зайти с иной стороны и выразить все свое сожаление тактильным путем. Подойдя ближе, он осторожно, будто в опасении, что его оттолкнут, обнял Минхо. Минхо не оттолкнул, но и не сомкнул руки в ответном объятии, позволяя жест со стороны. – Прошу тебя, – зашептал Хенджин, прижимаясь крепче. – Прости меня. Ты очень мне нужен. Я готов на что угодно, только бы ты меня простил. – Что угодно, значит? – Минхо провел тыльной стороной ладони по щеке младшего, и тот, словно кот, поспешил потереться, показывая, что нисколько не шутил и от своих слов не откажется. – Тогда раздевайся. – Здесь..? – несмело уточнил Хенджин, на что Минхо молча указал ему на дверь его же спальни. – У меня? Хорошо. Метод искупления вины не показался ему особенно удивительным. В конце концов, секс – отличный способ излить эмоции, выпустить пар и получить, кроме того, удовольствие. Если для того, чтобы вернуть расположение Минхо, ему нужно раздвинуть ноги, он это сделает. Он хорошенько постарается для него, и все будет так же хорошо, как прежде, пока тот не вернется обратно в Сеул. Отсутствие соседей шло в безусловный плюс – Хенджин сможет стонать в полный голос, не сдерживаемый рамками приличия и полностью отдаться рукам властного любовника, удовлетворяя все его прихоти. – Два условия, – сказал Минхо, когда Хенджин принялся избавлять его от одежды. – Трахаемся без резинки – первое. Второе – делаем это на камеру. Отказ в доступные опции не входил по умолчанию. Хенджин, впрочем, счел требования весьма безобидными и безоговорочно согласился на каждое из них. Предвкушая возможное недовольство части зрителей, той самой, что обсессивно считала его своей «вещью», но не особенно сильно переживая по этому поводу, он настроил камеру так, чтобы не ненароком не засветить в ее объективе Минхо и не раскрыть его личность: все-таки он понимал важность конфиденциальности. Отсутствие презервативов он тоже счел знаком весьма положительным, ведь партнер, таким образом, выказывал ему свое доверие, понимая, однако, что он у него далеко не первый. Поступок весьма неосторожный, но вместе с тем и очень возбуждающий, потому что с «защитой» ощущения, особенно для ведущей стороны, совсем не те. Далее его действиями руководил Минхо. Не обращая ровным счетом никакого внимания на запущенную трансляцию, он был занят исключительно своим партнером, направляя его и говоря, что и как делать. Хенджин нет-нет да и посматривал в собственное отражение на фронтальной камере, находя в этом определенный эротизм, пока старший не притянул его к себе за тем, чтобы провести головкой по влажным губам и занять его рот своим членом. – Смотри только на меня, – приказал Минхо, и Хенджин повиновался, переводя все свое внимание на него.

***

Со всех сторон окруженный упреками, Джисон, и без того разозленный и разбитый, угрюмо выслушивал колкости в свой адрес, то и дело проскальзывавшие в общем разговоре. Он и так понимал, что проебался, и лишние напоминания были ни к чему. Он уже сто раз пожалел о сказанном, однако извинения казались ему тяжестью еще более неподъемной. Лучше бы в ответ на оскорбления Хенджин ударил его, а не расплакался. Джисону было бы значительно легче перенести синяк, чем горячие слезы. Бессмысленно пролистав всю галерею в телефоне и поиграв во все игры, он решил выкурить очередную сигарету. Хенджин предпочитал девчачьи, вишневые с кнопкой, или же электронные, по настроению. Джисон выбирал менее интересные, дешевле и проще, но и курил он больше, так что экономия выходила не самая внушительная. На улицу он вышел один – желающих составить ему компанию не нашлось, да он и не спрашивал. Нестабильный интернет, наконец, заработал, прорвавшись несколькими уведомлениями. Пролистав часть их со скучающим видом, Джисон неожиданно наткнулся на то, что вмиг привлекло его интерес и одновременно заставило испытать укол запоздалого сожаления. Хенджин начал стрим некоторое время назад, хотя, очевидно, не собирался этого делать. Вероятно, на то его сподвигла эмоциональная встряска, и он захотел выговориться. У него бывали эфиры подобного плана, пусть и крайне редко: во-первых, у него был определенный образ, лучезарный, яркий, лишенный всякой обременительности, и разрушать его, по словам самого же Хенджина, было бы крайне глупо, во-вторых, сокровенным он мог поделиться в компании друзей, что и делал. Предполагая, что речь пойдет о произошедшем, Джисон вставил в ухо наушник, подключил штекер к разъему и кликнул по полоске уведомления. Как наивно. Кто трахал Хенджина, поставив его в коленно-локтевую, Джисону, в отличие от прочих зрителей, было кристально ясно. Ясно было так же и то, как искусно прежде Хенджин имитировал удовольствие от пальцев, игрушек и иных различных штук, не приспособленных к подобному применению. Его стоны были исполнены неподдельным наслаждением, и на каждый новый толчок члена вглубь податливого тела он вздыхал, всхлипывал, подавался навстречу, выглядя при этом потрясающе красиво. Жалобные вскрики его разбавлялись звонкими шлепками двух тел друг о друга, хлюпаньем липкой смазки, почти беспрестанным скрипом кровати. Минхо имел его, словно дикий зверь, до следов сжимал сильными руками хрупкую талию, не позволяя любовнику отстраниться даже на мгновение. Словно желая причинить тому как можно больше боли, он грубо схватил Хенджина за волосы и оттянул. Из груди последнего вырвался отчаянный плаксивый стон, но он не попросил прекратить или сбавить темп, нет, – лишь утер выступившие слезы, изгибаясь еще соблазнительнее. Джисон не мог продолжать просмотр чисто физически, – его замутило – и потому он закрыл браузер. Не особенно долго Хенджин и грустил, как оказалось. Сразу прыгнул на чужой член, надо полагать, чтобы заполнить дыру в груди (или где-то еще). Он всегда был таким. Бездумным, распутным, доступным. И что смешнее всего – для кого угодно, но не для Джисона. При всей своей неразборчивости он был поразительно слеп к чувствам того, кто находился рядом. Как это могло не злить? Как это, черт возьми, могло не бить по самооценке, и без того втоптанной в грязь? Ведь Хенджин даже не рассматривал его в качестве любовного интереса.

***

У Хенджина не было никаких сил на то, чтобы о чем-либо думать. Жестко, неутомимо, без всякой обходительности, Минхо резко вбивался в него. На то у него были все права, и он ими охотно пользовался. Допустив ошибку, Хенджин расплачивался за нее своим телом, и не сказать, что цена была высока – ему нравилось, что любовник был столь безжалостен. Минхо и должен был вытрахать из него всю душу до сорванного голоса, до дрожащих коленей, до пламени меж бедер. Сладко, больно, неумолимо. Хенджин и представить не мог, сколь давно, на деле, его не имели так же, как сейчас. В какой-то момент восхитительная близость их прервалась. Ощутив пустоту внутри, Хенджин чуть обернулся и увидел, что Минхо опустил крышку ноутбука, оставляя зрителей без многообещающего продолжения. – Ложись на спину, – велел он и, когда Хенджин молча, не задавая лишних вопросов, выполнил сказанное, добавил: – Хочу видеть твое лицо. В условиях вынужденного инкогнито действия его были несколько скованы, теперь же, вне прицела камеры, он мог позволить контакт теснее и ближе. Хенджин, падкий на тактильность, тут же протянул руки, желая обняться, но Минхо предпочел оставить нежности на потом. Вновь заполняя партнера, он продолжил в прежнем темпе, рваном и нетерпеливом. Он упивался стонами младшего, переходящими во вскрики, слетавшими с пухлых, искусанных губ, болезненно-томным выражением его лица, всклокоченным золотом волос. Излом тонкой шеи словно манил коснуться, запечатлеть метку их животной любви, и Минхо сорвал новый слезный стон, когда, кусая, впился в бледную кожу. – Еще... еще... – бормотал Хенджин в полузабытьи, ощущая, как от боли вкупе с замедлившимися толчками ему становилось все лучше. – А ты заслужил? – негромко произнес Минхо. – Сомневаюсь. Моя сука меня даже не слушается, почему я должен что-то для нее делать? И он был прав. Хенджин не заслужил ничего. От ощущения своей абсолютной никчемности ему захотелось разреветься и вместе с тем выставиться в свете еще более низменном. – Ударь меня, – умоляюще залепетал он, находясь буквально на пределе. – Прошу, ударь меня по лицу... Пожа– Он не успел окончить и слова, как Минхо, не церемонясь, с силой отвесил ему звонкую пощечину. Всхлипнув от удовольствия, он попытался прильнуть к старшему за новой порцией унижения, и надежды его оправдались, когда тот ударил и по другой щеке, показывая, где в самом деле его место. Это было восхитительно. Хенджин хотел бы умереть в руках Минхо, сомкнувшихся на его шее. Он рефлекторно схватился за чужие запястья, но не отстраняя – удерживая. Еще, еще, еще. До нового брызга слез, до невозможности дышать, до потери пульса. От недостатка воздуха он почувствовал слабость, постепенно охватывавшую тело и непроизвольно закашлялся, когда старший сжал его крепче. Хватка ослабла, и на контрасте с этим ощущением его член, дернувшись, исторгся спермой. Вскоре и Минхо, сполна отыгравшись на полубезжизненном теле еще несколькими поступательными движениями, излился внутрь горячим семенем. Хенджину было плохорошо. Лежа на груди мужчины, секс с которым был до мучительного восхитительным, он пытался собрать себя воедино. Как по выключателю, все его эмоции вдруг перестали работать, и он хотел чувствовать хоть что-то помимо душевного истощения. Что-то помимо разрывающей изнутри тревожности. – Что между нами? – спросил он, заранее принимая возможный ответ с безразличием. – Что ты имеешь в виду? – А что я могу иметь в виду? – неловко усмехнулся Хенджин. – Я хочу... хотел бы чего-то конкретного. – Ты мой парень. Я – твой. Вроде бы с утра еще ничего не поменялось. Не выдержав, Хенджин расплакался. Не так, как несколькими часами ранее, обидевшись на шквал несправедливых обвинений, а как-то по-особенному печально и тихо, беспомощно уткнувшись в плечо старшего. Минхо невольно опешил, потому что не ожидал подобного эмоционального всплеска. – Хей, ты чего? – он хотел было утереть его слезы, но Хенджин поспешил спрятать лицо, уткнувшись в подушку и плача еще горше. – Джинни, ну что случилось? Все же было нормально? – Не давай мне пустых надежд, ладно? – произнес тот, едва справляясь с наплывом чувств. – Я просто не выдержу. – Что за... Ты можешь объяснить понятнее, в чем проблема? – Ни в чем. Во мне, как и всегда. Хенджин громко шмыгнул носом, тыльной стороной ладони стирая застлавшие глаза слезы. – Наверное, думаешь, что у меня не все в порядке с головой? Справедливо, – взяв, наконец, себя в руки и успокоившись, сыронизировал он над собственной чувствительностью и натужно улыбнулся. – Извини. Я не должен был... – Говори, раз начал, – Минхо отреагировал весьма спокойно, дав младшему отойти самостоятельно. Поняв, что не отвертится, Хенджин сел на постели и начал говорить. Он не вдавался в излишние подробности, но старался выразить свою мысль как можно отчетливее, говоря не «Я люблю тебя», а «Я не переживу наш повторный разрыв», что, в общем-то, для человека догадливого было тождественно. Любовь читалась в его взволнованном взгляде, в исполненных беспокойства нежных касаниях. Он почти не боялся того, что питал чувств больше, чем получал в ответ, хотя обвинять Минхо в подобном было бы не совсем честно. Он также проявлял любовь, но по-своему. Не лил мед речей, а стремился к близости, пускай и преимущественно телесной, доказывал намерения не словом, но делом. На него можно было положиться, и с ним Хенджин чувствовал себя хорошо. Проблема была лишь в том, что чем дальше, тем сильнее он не хотел его терять, тем крепче становилась его привязанность. И когда, в один из дней, Минхо уедет, части его сердца просто не станет. – Поэтому, пожалуйста... Скажи, как есть, – подытожил он свою продолжительную тираду. – Что ты думаешь насчет нас... Чтобы я не надумывал, ну, знаешь, того, чего нет. В его любимых дорамах все разрешалось легко и просто. Нехитрые сюжеты, в которых персонажи то враждовали, то не могли подступиться друг к другу из-за сторонних обстоятельств или ходили вокруг да около, укладывались в десяток серий, а остальное эфирное время отдавалось под долгие взгляды под печально-романтическую музыку с неизменным хэппи-эндом. Их с Минхо отношения мало походили на классическую любовную историю, и счастливый конец едва ли был столь же вероятен. Может, однажды они переродятся при более подходящих обстоятельствах и смогут быть вместе без всяческих преград, которыми терзался Хенджин. Минхо смотрел на него так, словно услышал самую абсурдную в мире вещь. Он мыслил материями куда проще и куда менее экзальтированными, называя вещи своими именами и не надумывая двойной смысл там, где его не предполагалось. Хенджин, внеземной и непрактичный, этой логичности был лишен, но тем и привлекал, как привлекают пытливого искателя незнакомые цивилизации. И, как это случается, порой приходится говорить с иной формой существования на ее языке, дабы донести свои мысли наиболее доступно. – Я буквально трахнул тебя на камеру, чтобы все видели, что ты занят. Что ты – мой. Хуею с того, что ты этого не понимаешь. В лице Хенджина сверкнули первые проблески понимания. Контакт, кажется, был налажен. – Мы встречаемся уже сколько..? Мы живем вместе. Все твои друзья в курсе наших отношений. Здесь, сейчас, я с тобой. И хочу, чтобы так было дальше. Нет, только не реви снова! Минхо принялся деланно-недовольно ворчать, когда младший, вновь захлюпав носом, прильнул к нему, однако ранимость эта откликнулась в нем особым теплом. Не прямолинейное «Я люблю тебя», но «Я хочу оберегать и защищать тебя». Равные по смыслу истины, которые Хенджину приходилось разъяснять на пальцах, потому что порой они доходили до него слишком долго.