drink, fxck & fall in love

Из класса раздался взрыв хохота. Какофония разнородных голосов была знакома Чонину до омерзения и вспотевших ладоней. В муках преодолевая каждый сантиметр пути до кабинета, он тоскливо размышлял над тем, что ожидало его сегодня. Не далее, как вчера одноклассники веселились, периодически забрасывая его комканной бумагой, в начале недели, в известный всем наиболее тяжелый день, пытки выражались в пинках и толчках исподтишка. В отличие от детей, жестоких по незамутненной глупости, подростки куда изощреннее в своей травле. Они беспощадны к тем, кто не способен дать им отпор, и с лихвой пользуются безнаказанностью, потому что они сильнее, потому что они – «верхушка». Демо-версия взрослой жизни, в которой привилегии достаются не тому, кто их в действительности заслуживает, а ушлым и наглым. Звериное царство. Он попытался проскользнуть в кабинет как можно незаметнее, но попытка обернулась неудачей: один из смеющихся тотчас обратил на него, с грохотом задевшего стул, внимание всей шайки, ткнув пальцем: – Эй, смотрите-ка! Алкашонок! – сказал он и вновь заржал. – А чего крадешься, как крыса? Предки не учили здороваться? – Они его только за чекушкой гонять учили, – подхватил оскорбления другой, скалясь, как гиена. – От него воняет, – неделикатно заметила первая красавица школы Чан Вонен , поморщив хорошенький носик. Как это частенько случается, за красивым фасадом скрывалась самая обыкновенная гниль. Стоя в окружении физически крепких, но не особенно развитых умственно ребят, она ощущала себя, по меньшей мере, королевой, и появление неумытого холопа портило ей все настроение. – Еще и сумка какая-то грязная, фу! Оппа, смотри, он ее прямо на стол ставит! – Исправим, – один из воздыхателей, желая выслужиться, подлетел к парте Чонина, взял его школьную сумку и с размаху бросил ее за дверь, за пределы комнаты. Чонин вздохнул и поплелся в коридор за своими вещами под басовитый хохот задир. Сумка расстегнулась, и тетради оказались на полу, тоже, надо заметить, не самом чистом. Впрочем, после того как однажды ему в сумку ссыпали ошметки мела, испачкав все тем самым еще и изнутри, он счел это не самым худшим исходом. Пыль он стряхнет, не в первой, а вот бисквитное пирожное, купленное ему бабушкой вдобавок к стандартному школьному обеду, оказалось помятым, пускай и через упаковку. Эта, казалось бы, мелочь уязвила его сильнее всего. Выскочке, швырнувшему сумку, единичной издевки оказалось мало, и он, как только Чонин вернулся на свое место, ее повторил. Вопреки мнению о том, что дважды произнесенная шутка теряет в искрометности, его друзьям она, напротив, пришлась по душе еще больше, и они засмеялись вновь, завидев, как их жертва с покорностью отправилась за злосчастным скарбом. Пирожное на сей раз покоилось в кармане его форменных школьных брюк, во избежание дальнейших повреждений. Третий выпад не удался: в кабинет вошел учитель, и начался урок. К тому же, Вонен, кажется, заскучала – когда шуты были не слишком-то смешными, интерес ее угасал. Друзей в школе у Чонина не было. Он держался особняком, не стремясь влиться в круг таких же изгоев, как и он сам, да и они не горели желанием принять его в свои ряды. Даже самая жалкая «шестерка» всегда лелеяла надежду на то, что путем поддержки элиты класса ей удастся сделать шаг вперед по социальной лестнице и влиться в категорию невзрачных, но куда более принимаемых «бет». Дружба с другим отщепенцем, таким образом, марала все шансы на подобный апгрейд. Уроки шли своим чередом. На части их Чонин клевал носом, восполняя беспокойные ночные часы, другие он провел в бездумном конспектировании лекции учителя. День как день, ничего особо интересного или из ряда вон. Дежурный эпизод школьного буллинга, дежурная порция риса с кимчи в столовой, дежурное чувство собственного бессилия. Он утешал себя тем, что учиться ему осталось всего-ничего, чуть больше полугода, и он навсегда распрощается с заведением, о котором едва ли будет вспоминать с ностальгической ноткой. К тому же, скоро каникулы, последние за всю его школьную жизнь. Некой сентиментальности ради ему хотелось, чтобы они запомнились, ведь в дальнейшем такой роскоши уже не представится. Университет ему не светит, поэтому придется работать, чтобы иметь собственный капитал и снимать квартиру, как его хены. Чтобы отринуть, наконец, балласт прошлых дней. Родительский дом был ему чужд. Он отдал бы что угодно, лишь бы не возвращаться туда. Куда охотнее он проводил время со своей бабушкой, у которой, в общем-то, и жил бóльшую часть времени. Чонин очень любил ее. Все радостные воспоминания из его короткого детства были связаны именно с ней. Рассматривая любовно хранимый ею фотоальбом, полный счастливых кадров прогулок в парках, игр на детских площадках и многих других снимков, Чонин с теплом думал о том, что несмотря на все невзгоды, он не был лишен опоры, и в то же время счастье его омрачал страх ее неотвратимой потери. Несмотря на все свое жизнелюбие, ныне его бабушка заметно сдавала. Она сохраняла трезвость ума и никогда не жаловалась, разве что, может, самую малость, но Чонин понимал, что однажды ее час неизбежно настанет. Он отчаянно надеялся на то, что день этот настанет еще не скоро, и все же он видел перемены в ней, одряхлевшей с годами и не мог подавить в себе чувство ноющей тревоги. Творец забирает себе чистые души, потому что они нужны ему Там, на Небесах, но каково же тогда тем, кто остался? Зато такие, как его родители, отличались удивительной живучестью. «Как только печень не отвалилась», с омерзением думал Чонин, становясь свидетелем их запоев. Весь человеческий облик они уже давно растеряли и вели образ жизни скота, существуя на нищенское пособие по безработице и пропивая последние деньги. Чонин ненавидел их до глубины души. Все то плохое, что происходило в его жизни, было связано с ними. Из-за них его травили в школе, ведь земля полнилась пересудами, и все всё знали. И ученики, и многие учителя. Знали и брезговали, априори считая таким же, как и его родственники, мусором. И что характерно, судившие сами зачастую не прочь были упиться до поросячьего визга, вот только на людях строили из себя невесть что, сверкая ослепительно белым пальто. После занятий он, по обыкновению, направился к бабушке. Встретила она его довольно безрадостно, и Чонин насторожился: что-то случилось. Или кто-то. – Опять, да? – осведомился он угрюмо. Женщина лишь горестно вздохнула, подтверждая все его догадки. – Один или с матерью? – Один. – Зачем ты его впустила? Я же просил! – Он же мой сын, как я могу его не впустить? Таким ответом Чонин остался крайне недоволен. Слишком сердечная и добрая, его бабушка не могла отказать единственному сыну в финансовой помощи, а тот, здоровая детина, вместо того чтобы идти работать, бессовестно тянул из матери-пенсионерки деньги. Порой она сама едва сводила концы с концами, но все равно отдавала ему часть своих сбережений «на одежду Чонину», «на оплату жилья», «на еду». На очередную бутылку, на самом же деле, но никто не врет так же проникновенно, как наркоманы и пьяницы. Чонин и не помнил, когда последний раз родители покупали что-то ему, а не клали на алтарь Зеленому змию. Он, впрочем, ни на что не надеялся и ничего от них не ждал. Им, в сущности, было плевать на то, где обретался их сын. Чонин питал симметричные чувства, однако когда те вторгались в его шаткий мир и, так или иначе, затрагивали бабушку, он ощущал себя препоганейше. – Я схожу к другу, – бросил он и, не сменив даже школьную форму на повседневную одежду, вышел из квартиры, дабы пойти к еще одному человеку, которому он доверял и с которым делил схожие семейные злоключения. Он не намеревался выливать на него весь ушат своих переживаний, но за разговорами ему становилось легче. Сынмин не мог удержаться от улыбки, глядя на то, с каким аппетитом Чонин ел приготовленный им на скорую руку пибимпаб . Не располагая обширными кулинарными талантами Минхо, он, тем не менее, умел готовить многие простые и вкусные блюда, приученный к самостоятельности с детства. Навык этот еще не раз пригождался ему, особенно после того, как его маму госпитализировали. Раньше он готовил что-либо для нее, теперь же изливал копившуюся в нем заботу на Чонина, своего названого младшего брата. Среди всех в их компании эти двое были дружны более остальных, сплоченные одним несчастьем. Два беспризорника при живых родителях. Две одиночки, представленные самим себе. Чонин нередко навещал его, вкратце рассказывая о школьных буднях, о здоровье бабушки и практически совсем не упоминая о матери и отце. Если же разговор каким-либо образом их касался, мальчишка не скрывал своего презрения. – Хен, мне иногда кажется, что я больше не выдержу, – сказал он, когда с обедом было покончено и Сынмин занялся испачканной посудой. – Клянусь, я не могу. Моя жизнь... Просто хуйня. И я ничего не могу с этим сделать. – Неправда, – ответил ему на это старший, ополаскивая приборы и раскладывая их затем на кухонном полотенце. – И ты это знаешь. Ничего не бойся. У тебя есть бабушка, я. Ты сам. Ты закончишь школу, а там все наладится, вот увидишь. Чонин с сомнением пожал плечами: – Мои уебищные предки и дальше будут доставать бабушку. Никому нет до нее дела, кроме меня, а сам я… Что я могу? – Многое. Ты сильный, но почему-то вечно в себе сомневаешься. Не опускай руки, Нини. – Не называй меня так, – Чонин почему-то застеснялся: из уст Сынмина это милое прозвище, данное ему Хенджином при знакомстве, звучало несколько смущающе. – Я уже взрослый. Сынмин усмехнулся. Взрослый-то взрослый, а брелок с миниатюрным плюшевым лисенком, изрядно попачканным и потертым, все еще болтался на его телефоне. Он верил в то, что говорил, нисколько не лукавя и не приукрашивая в знак поддержки. Подобная светская неискренность была ему несвойственна. Он просто знал, и все. – Ты же будешь со мной, хен? Что бы ни случилось? В глазах Чонина блеснула робкая решительность, надежда на то, что уверенные слова старшего отзовутся во Вселенной и однажды он найдет в себе силы противостоять тому злому року, на который был обречен с первого вдоха. Просто знать, что он не один было, пожалуй, лучшим из чувств. – Конечно. И Чонин верил, отчаянно и искренне, и Сынмин читал это в его твердом, полном несокрушимости взгляде. Все сможет, все выдержит. Станет как лед на поверхности Плутона, крепким, что закаленная сталь, пусть солнечного света ему достается в тысячу раз меньше, нежели Земле. Пусть! Через тернии к звездам, к далеким горизонтам и новым открытиям. Отпустив прошлое, он обретет лучшее будущее.

***

Тихонько напевая себе под нос какую-то незамысловатую мелодию, услышанную единожды, но назойливо напоминавшую о себе время от времени, Хенджин, с полной корзинкой белья, спускался в общественную прачечную, что находилась на первом этаже. Заполнив одну из машин одеждой и запустив стирку, он сел на скамью и, дабы скоротать время, принялся листать ленту новостей в своем телефоне и чистить залежи ставших ненужными скриншотов в галерее. Заглянул он и в сообщения. Все общение его протекало преимущественно в интернете и в социальных сетях, а SMS-ки полнились бесконечной рассылкой о рекламных кампаниях, акциях и скидках. Неизвестный номер одного из новых адресантов, однако, заставил его испытать прилив колкого страха, и не на пустом месте: за последние дни его входящие то и дело пополнялись подобными посланиями от незнакомцев. Разумеется, явление было далеко не ново. Уберечь личную информацию от разного рода сливов в наш век почти невозможно, несмотря на то, что создаются самые разные способы шифрования данных. Тем не менее, это не было привычным многим спамом с сомнительными ссылками, перейдя по которым, человек мог рисковать не только аккаунтом, но и сбережениями на счету, нет: сообщения были исключительно текстовыми, небольшими и всегда были обращены к владельцу номера лично. Отправитель знал, кому пишет, и это пугало, пожалуй, даже больше, чем само содержимое, не слишком-то криминальное: открыв диалог в самый первый раз, Хенджин подумал, что, вероятно, кто-то попросту промахнулся с цифрой в номере, отправив ему какую-то особо запавшую в душу цитату. Что-то с назидательно-осуждающим подтекстом, отдающее при том нескрываемым намеком. Хенджин счел бы подобное незначительным, если бы случайное сообщение осталось единственным. О том, что некий аноним решил целенаправленно досаждать ему, он подумал уже после, когда в его чате стали появляться все те же малоприятные послания, большинство которых принадлежали одному автору. Не глубокие двусмысленные цитаты, но обличения в неверности, лжи и обмане, словно Хенджин, будучи в десятилетнем браке, попался на измене. Формально, правда, он сам предоставил публике факт своей бурной постельной жизни, заменив привычный ассортимент секс-шопа на реального человека, и тем самым дал небольшой части преданных (во всех смыслах) зрителей повод испытать некоторое разочарование, что было довольно забавно. Неужто те и впрямь думали, что такого, как Хенджин, за камерами никто не трахает? Трахает, да еще как. Просто прежде он не афишировал это, подпитывая чьи-то наивные фантазии. После ночного эпизода его неизбежно ждали отписки, пусть и не массовые. Другим же подобный контент зашел даже больше обычного, и те активно делились с Хенджином пошлыми откровениями о том, что и как сделали бы с ним, окажись они на месте его парня. «Он кончил тебе на лицо?», «Я выебал бы тебя лучше, чем он» и прочие, прочие, прочие куда более похабные вещи, при чтении которых объект всех этих грязных пустословных домогательств лишь кокетливо улыбался. – Ох, мальчики, вы думаете, я смог бы принять вас всех? – поинтересовался он, рассмеявшись. – Боюсь, что мне нужен только один принц! Или два. Или три, не больше! Мне нравится, когда членов много! «Ты долбаная шлюха». За резким комментарием последовал поток брани, который Хенджин был больше не в состоянии терпеть. Он незамедлительно отправил матершинника в ЧС, не желая лицезреть чужой негатив. За все время его работы на вебке он так или иначе сталкивался с оскорблениями и почти научился держать лицо, не опускаясь до уровня обидчиков и блокируя их. Универсальный прием, позволявший не тратить важнейшие жизненные ресурсы – время и нервы – на интернет-злопыхателей. Докучавший IP был забанен в чате, однако сообщения, приходившие Хенджину на телефон, то и дело пестрили новыми, все более пафосными высказываниями, будто намеренно обращенными ни к кому и конкретно к нему одновременно. Хенджин злился, волновался и психовал из-за тревожности, постепенно охватывавшей его все сильней, стирал сообщения, блокировал неизвестные номера, но отправитель не останавливался на достигнутом, ведь, очевидно, конечной его целью было довести Хенджина до паранойи. Аноним то нападал на него, изливаясь злостью и неудовлетворенностью, то неожиданным образом признавался в любви и страстном желании быть рядом. Колкая критика перемежалась в его посланиях с почти трогательной нежностью, и если бы Хенджин не знал, что тому же человеку принадлежит и виртуальный ушат злостных комментариев, то, возможно, даже счел бы это отчасти романтичным. Только отчасти, естественно, потому что сам этот обсессивный сталкинг ему не доставлял никакого удовольствия. Его хотели вывести на эмоции, встряхнуть привычный ход жизни, навязав чувство стыда, и, признаться, это получалось. Как, например, нужно было трактовать помпезные строки Шекспира (Хенджин загуглил), сквозь время осуждающие извечные слабости красивых и бездушных? «Но красоту в пороках не сберечь. / Ржавея, остроту теряет меч!». Красивое, пускай и несколько спорное двустишие, ведь вменявшие в вину обычно ничуть не лучше попираемых ими. Живущие в стеклянных домах отчего-то всегда забывали, что не в их хрупком положении стоило бы разбрасываться камнями. Как оказалось, одними только словами его преследователь не ограничился. – Тебе тут что-то пришло, – с порога сообщил Хенджину Сынмин, разбиравшийся с небольшим ворохом почтовой корреспонденции. Та, по большей части, состояла из коллекционных игровых карточек, к собирательству которых не так давно пристрастился Феликс. – Какая-то коробка. Хенджин невольно удивился: – Косметика, наверное?.. Странно, я только вчера заказывал, так быстро пришла? – Все возможно. Ты проверь, а то запах какой-то странный, может, что-то протекло. – Ну, блин, если протекло, придется париться с возвратом… – принялся было ныть Хенджин, занявшись распаковкой, как вдруг капризное выражение его лица сменилось недоумением. – Это что еще?.. В нос ударил премерзкий, просто отвратительнейший запах, и близко не похожий на косметическую отдушку. Содержимое коробки также не намекало на присутствие в ней уходовых средств, потому что первым, что увидел Хенджин, был черный кружевной бралетт, изрезанный до состояния лохмотья. Брезгливо поддев бретельку, он приподнял тонкую ткань и... с ужасом отшвырнул коробку к стене, заорав. – Блять, там крыса! Пиздец, там дохлая крыса! Блять! – только и мог, что выдавить из себя Хенджин, задыхаясь от шока. Он истерически тыкал пальцем в направлении лежавшей коробки, словно изо всех сил пытался донести до ошарашенного собеседника смысл своих слов. Сынмин, впрочем, куда лучше понимал суть чего-либо, когда разъяснение не сопровождалось экспрессивной реакцией. – Так, тихо! Помолчи, – он чуть вскинул вверх руку, показывая, что нет нужды так вопить и осторожно двинулся в сторону коробки. Присев подле нее, он на всякий случай прислушался, не исходит ли вдруг изнутри какой шум и заглянул внутрь, дабы удостовериться в сказанном. Зверек внутри действительно был неживой, и, судя по исходившей вони от его сплющенной колесами автомобиля грязной тушке, почил явно не пару часов назад. На этом скудные следовательские навыки Сынмина иссякли. Вздохнув, он собирался было встать, как вдруг внимание его привлекла небольшая записка, лежавшая также в посылке. Предполагалось, возможно, что Хенджин увидит ее в первую очередь, однако она завалилась вбок и не произвела нужного эффекта. Сынмин извлек ее и громко прочел: – «Бросай своего парня». – Это там так написано? – растерянно заморгал Хенджин. – Нет, блин, это я сейчас придумал для пущего накала. Сам взгляни. – Ебануться. И все, больше ничего? – А крысы тебе уже мало? – Трэш какой-то. Я в ахуе. Всплеснув руками, Хенджин принялся мерить гостиную шагами, избегая, впрочем, злосчастного уголка с новоиспеченным домашним питомцем, годившемся разве что на пробу пера таксидермисту-любителю. – Трэш – это то, что у этого человека есть наш домашний адрес. Как он его узнал? – Понятия не имею. Я нигде не оставляю адрес, кроме доставок. Этот блядский сталкер! – выругался Хенджин, не удержавшись. – В Сети меня достает, так теперь еще как-то вызнал, где я живу! – Так, значит, он давно тебя преследует, а мы, оказывается, даже не в курсе, – Сынмин наспех отряхнул руки, вернув записку на прежнее место, и скрестил их на груди, вознамерившись отчитать соседа как нашкодившего ребенка. – Не очень-то по-дружески, не находишь? – Я бы сказал, просто... – Хенджин замялся. – Думал, что он быстро отвалит. Мне и раньше написывали особо поехавшие, но я их блокировал, и дальше ничего не заходило. Его тон был искренним, извиняющимся и каким-то отчасти беспомощным, поэтому Сынмин решил не давить на него излишне. – Если такое уже случалось, может, не стоило доводить ситуацию до подобного? Весь этот твой виртуальный секс... – он закатил глаза, невольно вспомнив все те разы, когда ненароком слышал особенно жаркие рабочие часы Хенджина. – Ты даешь кому-то надежду, а ожидания нужно оправдывать. Вот и вышло, как вышло. Как вообще этот твой сталкер узнал о том, что у тебя есть парень? Ты куда-то выкладывал ваши с Минхо фотки? Хенджин смущенно отвел глаза, разве что не покраснел, как школьница: – Ну… Мы потрахались у меня на трансе. Так получилось. – Так получилось, – резюмировал Сынмин, устало потерев переносицу. – Всегда так у тебя. И ухажеры, как на подбор. Понимая, что Хенджин не притронется к коробке под страхом смерти, Сынмин проявил великодушие и, с присущим ему хладнокровием, вынес таинственную посылку за порог, где та продолжила источать малоприятный трупный запах. – Спасибо, что убрал ее, – поблагодарил друга Хенджин, на что Сынмин кивнул, мол, ничего особенного. – Может, твой бойфренд-полицейский как-нибудь разрулит ситуацию? Уж ему-то прибегнуть к силе и припугнуть кого-то вряд ли составит труда, – хмыкнул он. – И наверняка будет не впервой. Хенджину не надо было предлагать дважды: он и сам намеревался обратиться к Минхо. Набрав нужный номер, он тотчас же выпалил просьбу прийти домой пораньше. – Малышке так не терпится в мои объятия? – промурлыкал тот в трубку, судя по всему, не слишком-то сгорая на работе. – Закажем суши или сразу перейдем к делу? – Боюсь, что до дела может не дойти… – деланно драматично вздохнул Хенджин. – Это правда важно. Все, больше ничего не скажу. Это не телефонный разговор… Минхо издал короткий смешок; и близко не догадываясь, о чем пойдет речь, он нашел драматизм младшего презабавным, однако не стал бесцельно расспрашивать того о случившемся. Своим звонком Хенджин застал его в полицейском участке, где с самого утра ничего, кроме смертной скуки и бумажной работы не предвиделось. Местные сотрудники работали и жили будто в совсем ином ключе, чем их коллеги в бурной и людной столице, и молодой сеульский специалист, занимавший неплохой пост в свои относительно зеленые года, казался им человеком совершенно другого склада. Он не слишком часто бывал в участке, предпочитая выездную работу, не слишком охотно взваливал на себя дополнительную нагрузку, очерчивая границы основной своей деятельности, не слишком любезничал со старшими, чем вызывал недовольство некоторых «старожилов», корпевших в полиции в два раза дольше ушлого юнца. Тем не менее, и у него здесь имелись «свои» люди, с которыми он предпочитал сотрудничать. Минхо было все равно на стороннее мнение – в первую очередь, он приехал по особому поручению, завершить которое являлось для него приоритетом. Окончив все необходимые дела, он, как и было оговорено, собрался домой, но по тому самому особому поручению неожиданно потребовалось его личное вмешательство. Грубая сила или переговоры – что бы то ни было, делегировать свои поручения он не мог и не хотел, и потому отправился непосредственно по указанному информатору адресу. Хенджину он отослал лаконичное сообщение, гласившее: «Детка, немного задержусь», после чего покинул онлайн. Конечно, Хенджин несколько расстроился. Он понимал, что профессия Минхо подразумевала подобные нештатные ситуации, и все же не мог не переживать из-за какого-то сбрендившего поклонника, считавшего, будто он вправе распоряжаться объектом своей нешуточной страсти. Тому могло взбрести в голову что угодно, тем более что последней своей выходкой он дал Хенджину понять, что практически держит его «на мушке». Он знал его номер, знал его адрес. Привести это могло к последствиям, о которых обычно вещали в криминальной сводке новостей. По крайней мере, так думалось самой излишне переживавшей жертве обстоятельств, и чем сильнее задерживался Минхо, тем активнее возрастал его градус напряжения. Старший появился спустя долгих три часа с момента своего чек-ина в Сети. «Небольшой» задержкой это было не назвать никак, и Хенджин предпочел смертельно разобидеться, не выйдя его встречать. – Ты чего здесь один, котенок? – спросил его Минхо, не найдя на кухне никого, кроме самого Хенджина, настроенного, надо сказать, отнюдь не столь благодушно. – Сынмин ушел по делам, Ликси у себя, играет. Один только я, как дурак, жду тебя уже… Ого, как время летит! Четвертый час пошел, – ответствовал тот, едва ли скрывая свое настроение. Минхо его отлично уловил. Подошел к сидящему за столом Хенджину, чуть склонился к нему и негромко, но отчетливо произнес: – Не стоит разговаривать со мной в таком тоне, – после чего, отодвинув один из стульев, сел рядом с младшим. – Что случилось? Я приехал, как только смог. Хенджин насупился еще сильнее, даром что не прослезился от накатившей острой обиды. – Я не просто так попросил тебя приехать раньше, – начал он, пожалев вдруг о том, что вообще все это затеял. И без Минхо бы справился, не маленький! – А по важному делу. Но сейчас уже не хочу об этом говорить. Извини, что сорвал с места. Минхо мысленно сосчитал до десяти, дабы не устроить Хенджину взбучку. Благо, он в любом случае не поднял бы на него руку в некрасивом насильственном смысле, а легкую форму удушья тот счел бы даже возбуждающей, как они уже успели выяснить. Донельзя театральный в своей трагичности, Хенджин, видимо, упивался проблемой, суть которой отказался раскрывать партнеру, и теперь, наверняка, ожидал, что его примутся уговаривать. Поддаться на эту его манипулятивную удочку сейчас значило дать карт-бланш на использование ее в дальнейшем. Минхо встал из-за стола, молча наполнил электрический чайник водой, поставил его нагреваться, достал пару закусок и лапшу быстрого приготовления. Наблюдавший мельком за всеми его действиями, Хенджин, разрываясь между желанием продолжить «молчанку» и эмоционально высказаться, избрал второй путь, ведь кому как не ему говорить о чувствах. – Ты так холоден со мной, – произнес он чуть дрогнувшим голосом. – Я тебе разонравился? – Знаешь, на такую глупость мне даже отвечать не хочется, – бесстрастно отозвался Минхо, занимаясь ужином и ни на миг не обернувшись. – Джинни, я не школьник. Давай обойдемся без драмы на пустом месте. Расскажи, что случилось. – Окей, – сказал Хенджин уже спокойнее, хотя (Минхо готов был в том поклясться!) внутри него по-прежнему бушевали эмоции. – Никакой драмы. Просто мне уже несколько дней написывает непонятно кто, спамит в чате и по SMS, а сегодня я получил от него «подарок». Видел коробку при входе? Там мертвая крыса. И разрезанный лифчик. Ужасно безвкусный, ну, это я так, к слову. Несмотря на последнюю реплику, которая была ну очень в его духе, Хенджин и вправду находился в расстройстве и полнейшем смятении. Минхо решительно не мог сердиться на него. Он заметно переменился в лице и, наконец, отвлекся от готовки, чему младший был весьма рад. – И еще там была записка, – добавил он, вспомнив, пожалуй, наиболее важный элемент неприятного сюрприза. – Он написал мне, чтобы я тебя бросил. – Шустрый какой, – хмыкнул Минхо. – Нет бы в лицо это сказать, на дуэль меня вызвать. Ты тоже молодец, конечно. Что значит – «несколько дней»? Он третирует тебя которые сутки, а я ни сном ни духом? – Сынмин меня за то же поругал. – Да уж. Не думал, что скажу это когда-нибудь, но он прав. Оставив на время свои кулинарные экзерсисы, Минхо направился ко входной двери. Вернулся он совсем скоро, и не один, а со злосчастной коробкой, которую смело водрузил на кухонный стол. – Ну зачем ты ее сюда притащил? – Хенджин взвизгнул и вскочил со своего места, как ошпаренный. – Я весь день квартиру проветривал, теперь опять придется? Больше никогда не буду есть за этим столом! – Дай ты мне изучить содержимое. Это, в конце концов, моя работа. Осмотр, лишенный оснащения и лабораторной стерильности, вышел весьма кратким. Минхо без какого-либо отвращения приподнял смрадную тушку за хвостик, воспользовавшись салфеткой за неимением медицинских перчаток. – Что ж, – изрек он, – По меньшей мере, он не садист. Ее раздавило колесами, а он, полагаю, просто ее подобрал. Навряд ли ему в голову пришло целенаправленно давить бедное существо ради тебя. Что, конечно, не исключается, – мало ли живодеров. Более никакого особенного интереса хладный трупик не представлял, и потому, вернув его на место, Минхо занялся изорванным бельем. – Что там за бренд хотя бы? – полюбопытствовал Хенджин, пересиливая свое омерзение от предыдущего артефакта. Минхо усмехнулся: – Ты, по-моему, переоцениваешь финансовое состояние своего воздыхателя. Бренд. Не думаю, что это вообще что-то новое, судя по застиранности. Тут на ярлыке что-то написано, может, расшифруешь? Это размер? Пожалуй, даже крыса не оказала такого же убийственного воздействия на Хенджина, как одна только увиденная им буква С. – Какой-какой размер? – Не веря своим глазам, он тотчас же положил руки себе на грудь, не отличавшуюся особыми формами и ощупал ее. – Ну, слушай, это уже оскорбление с его стороны! Смотреть на меня и думать, что... Да тут только поролон запихивать! – Позаимствовал у мамы или у сестры, – пришел Минхо к нехитрому, пускай и малополезному, выводу, мысленно примерив предмет интимного гардероба на Хенджина. – Мог бы хоть для эффектного жеста купить новое и моего размера. – И ты его надел бы, учитывая, что оно повалялось рядом с дохлятиной? – Вопрос снят. Записка была изучена в последнюю очередь. Поинтересовавшись, не знаком ли Хенджину почерк и получив исчерпывающее пожимание плечами в ответ, Минхо отложил и без того порядком помятую бумажку в сторону. – Коробку он притащил сам. Никаких почтовых отметок, что, собственно, понятно, – никто бы такую посылку не принял. Насколько я заметил, камер в подъезде нет? – Были, но недолго. Часть свинтили, часть побили. – Ах, я и забыл про это скромное очарование захолустий. Как удачно все сложилось для нашего сталкера. Пришел, зная, что камер нет, и был таков. – Может, ты мог бы снять отпечатки? – нерешительно предложил Хенджин, испытывая все большее давление в связи с происходящим. Ей-богу, детективный триллер. – Мог бы, конечно, но не думаю, что это что-то даст, учитывая, как мы наследили. Да и потом, от этого амбре ебнуться можно. Помру пока довезу до работы. А вот твой телефон… Отследим, откуда шли сообщения. Хенджин кивнул и потянулся к старшему в трепетном беззащитном объятии. Уверенный вердикт Минхо его весьма приободрил. Раз он пообещал разобраться и решить проблему, стало быть, так и случится. И правда – что ему стоит отыскать кого-то, кто смел лишь за глаза? Хенджин любил широкие жесты, красивые, смелые поступки, и «впечатлять» его анонимными признаниями, граничившими с угрозами, было несколько неверным подходом. Коль скоро пылкий поклонник не желал делить объект своей не самой адекватной влюбленности с другим мужчиной, то хоть попытался бы соперничать с ним честным путем. И раз уж на то пошло, то вместо бесполезного порванного белья Хенджин был бы совсем не прочь получить пышный букет цветов, например.

***

Ночь они провели вместе. С той самой трансляции прошло чуть меньше недели, и все это время они спали бок о бок, на постели младшего. Хенджину было невероятно комфортно, хотя прежде он только разово ночевал у своих парней и ни с кем еще не делил кров. Для всех них он был очередным сексуальным достижением, приятным воспоминанием, и никто даже не рассматривал перспективу серьезных отношений – уж слишком легко происходили расставания по существенной или надуманной причине. Трахаться, но не задумываться о совместном будущем. Некоторых, справедливости ради, Хенджин и сам не воспринимал иначе как секс-партнера и временное увлечение, и все же ему хотелось быть для кого-то особенным. Кем-то бо́льшим, чем просто хорошая фигура и красивое лицо. Тем хуже ему было от мысли, что он влюбляется в Минхо сильнее дозволенного, ведь именно с ним Хенджин ощущал себя по-настоящему счастливым. Конечно, старший воздавал должное его привлекательности, одаривая приличными и не очень комплиментами по поводу и без, но, определенно, влекла его не одна только внешность партнера. И даже если это ощущение было вызвано следствием их активного конфетно-букетного периода, Хенджин был бы рад обманываться подобным образом. В конце концов, Минхо уже сделал достаточно для того, чтобы младший перестал в нем сомневаться. Мысли эти, преимущественно, оптимистичные, сопровождали Хенджина, то и дело провалившегося в беспокойные сновидения, почти до утра. Полноценно уснуть он смог лишь после того, как Минхо, собиравшийся на работу, оставил его одного в теплой кровати. – Ушел, – услышал Хенджин сквозь пелену дремы и ощутил мягкое прикосновение губ к своей щеке. Сквозь сон он протянул было руку, будто в попытке удержать любовника еще на несколько чудесных мгновений, однако тот устремился на выход и жест остался без ответа. По пробуждении он чувствовал себя куда более сносно, чем днем ранее. Солнце стояло в самом своем зените; широко распахнув окно, Хенджин впустил лучи вглубь комнаты, и они тотчас залили помещение своим согревающим светом. Никаких особенных дел ныне у него не планировалось, и потому, немного подумав, он затеял небольшую уборку. Хорошая погода способствовала продуктивности, и потому с поверхностной расчисткой он закончил совсем скоро. Напоследок ему предстояло разобрать внушительную коллекцию всех своих игрушек, решить, целесообразно ли будет приобретать что-то новое и перемыть часть особенно эксплуатируемых предметов. С тем он вышел из комнаты, заняв обе руки. – ... Конечно, конечно, Феликс-шши. Мы, безусловно, воспринимаем это как замечательный опыт, и наше сотрудничество… Незнакомец, сидевший на диване в гостиной так и замер, прервавшись на полуслове и вперившись взглядом в обилие всевозможных фаллоимитаторов, которые так любовно прижимал к сердцу нарушитель спокойствия. Его же примеру последовал Феликс, пораженный, впрочем, в значительно меньшей степени: уж он-то не раз видел друга в обнимку с рабочими инструментами. Сам же сюр ситуации более всего переживал Хенджин, так и не сдвинувшийся с места. – Хенджин, – подал голос Феликс, – Это господин Ким Уджин , мой пусанский коллега. Господин Ким, это Хенджин, будьте знакомы– – Блудница Вавилонская, – поборов оторопь, негромко произнес Уджин. – Порочное создание... Услышав эти реплики, более чем конкретно описывающие отношение к новому знакомому, Хенджин несколько расслабился и не удержался от усмешки. Эпитеты, коими его щедро наградил плюгавого вида гость, были ему хорошо известны, как же: брызжа осуждением, теми же словами семейство Хван крыло непутевого отпрыска. – И Вам не хворать! – бодро ответствовал он, не спуская столь наглый «базар». – Руки не подам, извините. Разве что хуй! Кстати, вот и он – мой багряный зверь! – и захихикал, гнуснейшим образом намекая на представленный на обозрение вибратор соответствующего оттенка. Феликс издал неприлично громкий смешок, позабавившись тем, как вытянулось лицо Уджина, и тут же благоразумно прикрыл рот ладонью. Судя по тому, как гость поджал губы, в этой комнате не одобрял он решительным образом никого, кроме, разумеется, себя самого. – Подумай о своей душе, дитя, пока не стало слишком поздно, – снизошел он до падшего в бездну блуда Хенджина, обратившись к нему с назиданием. – Господь милостив даже к самым пропащим рабам Своим, так что молись и, может, в Судный день Он пощадит тебя. – А я и молюсь, – невинно отозвался Хенджин. – Вместе со своим парнем. Так молюсь, что все колени себе стер. – Да-да, подтверждаю, – вмешался Феликс. – Ночами я то и дело слышу «Боже» из его комнаты. – Похабник, погрязший во грехе, – вынес Уджин свой безжалостный вердикт. – Возлягший с мужчиной, как с женщиной, да будет предан смерти. В былые времена тебя бы сожгли на костре, как сжигали ведьм и распутниц. – Как замечательно, что ныне эта средневековая дикость не приветствуется в приличном обществе, и я могу ложиться с кем угодно. – Глупец! Пороки сожрут всю твою красоту, и останется только непомерная гордыня. Пока доморощенный Савонарола разорялся о Преподобном, каре, Высших силах и прочих духовных материях, Хенджин находил их словесную перепалку откровенно комичной. В годы бунтарского отрочества он упрямо отстаивал ту же атеистскую позицию, что и сейчас, до поры до времени скрывая, разве что, свою гомосексуальность. Ныне у него не было надобности прятаться «в шкафу», тем более, когда это знатно выводило из себя гомофобно настроенных святош. Ему было смешно слышать, как те оперировали одними и теми же тезисами, шли по одному сценарию и сулили муки в Адском котле только потому, что кискам Хенджин предпочитал члены. Религия – душевный покой? Только ширма для очередного рычага давления на общество. – Да-да, – отмахнулся Хенджин, не желая больше выслушивать поток пустого морализаторства и направился к ванной комнате. – Горе мне, горе, что не забочусь о своей бессмертной душе. Обязательно подумаю об этом, когда мой парень будет спускать мне в рот. – Аминь, – присовокупил Феликс, с самого начала перебранки занимавший сторону лучшего друга. – Прав был Шекспир, – в сердцах бросил Уджин, видя, что слова его не возымели никакого влияния. – Пороки пятнают и убивают всю красоту, как меч съедает ржавчина... Когда придет время, ты пожалеешь. К моменту сказанного Хенджин почти стоял у двери. Не поверив своим ушам, он развернулся к изобличителю и остановил на нем напряженный непонимающий взгляд. Тот, посчитав, видимо, что его слова нашли, наконец, цель, самодовольно просиял. Однако он заблуждался: Хенджина затронула отнюдь не патетика сказанного. Его вдруг осенила простая и удивительно логичная догадка. Пазл сложился. Это не могло быть одним лишь совпадением, и Уджин выдал сам себя. Случайно или намеренно, но он отчетливо дал понять, кем в самом деле являлся. Разумеется, Хенджин все понял сразу. Не каждый день в твой дом вваливается малознакомый и малоприятный человек, едва ли не слово в слово цитирующий строки из пугающих анонимок. «Не сильно-то ты и скрывался, ебучий умник», зло подумал Хенджин, остервенело надраивая свои игрушки в раковине. «Ну ничего, я еще с тобой поборюсь». Решимость его, впрочем, немало разбавлялась чувством нараставшей щемящей тревоги, справиться с которой одному ему было едва ли под силу.

***

– Это он! – заявил Хенджин, как только Минхо ответил на его звонок. – Сталкер! Он приходил к нам сегодня! Вышел на меня через Ликси и… Минхо слушал его экспрессивный взволнованный монолог с несколько минут. Хенджин подошел к сути сразу, без преамбул и долгих расшаркиваний, после услышанного же «Алло?» выпалив все, как на духу и затем принявшись в деталях описывать инцидент от и до. – Малыш, – попытался прорваться Минхо сквозь череду бесконечных охов и ахов. – Не мельтеши. Что-нибудь существеннее той фразы он говорил? – А ее мало? – Хенджин даже возмутился. – Я уверен, что это он! Приперся, как к себе домой, начал читать лекции о том, что я веду себя как-то не так. Я вообще не думал, что это может быть он, мне бы и в голову не пришло! Но эта фраза... Ну она явно сказана была неспроста! – А зачем? – Зачем? Ну и вопрос! Чтобы припугнуть меня лишний раз, это же очевидно! – Не его почерк. Твой сталкер горазд только «письма счастья» слать да сомнительные коробки. Сам бы он ни в жизнь не явился к тебе на порог. Хенджина такое объяснение не устроило. Твердо убежденный в своей правоте, подкрепленной, как он считал, неоспоримыми фактами, он недовольно засопел: – И тем не менее, это началось с его приезда. Ликси сказал мне, что этот хер здесь уже несколько дней. У них тут какой-то духовный сейшн... Пардон, фестиваль, – поспешил поправиться он, вероятно, с подачи находившегося близ Феликса. – Все сходится! – Так, стало быть, он работает на два фронта? Строчит тебе SMS-ки, пока смотрит спектакли с сектантскими детишками? – Знаешь, – произнес Хенджин после непродолжительного молчания дрогнувшим от подступавших слез голосом. – Если тебе кажется, что все эти издевки – это очень смешно, то ты ошибаешься. Я на этом стрессе даже есть не могу, а ты думаешь, будто это какие-то глупости. Я... Даже не хочу разговаривать с тобой, если честно. – Ну, стой, стой, детка, не бросай трубку, – Минхо поспешил исправить ситуацию, признав, что оплошал. – Перегнул, извини. Я просто хочу, чтобы ты перестал себя накручивать. Твою версию я услышал и обязательно обдумаю ее еще раз. – Ты считаешь, я не прав? – Я считаю, что пока что это шито белыми нитками. Бездоказательно. – Ну, то есть, пока он, не знаю, не пырнет меня ножом, для тебя все так и будет бездоказательно? – Я работаю над решением, ты же знаешь. Вот как раз рядом со мной отличный специалист, на все руки мастер. Давай успокоимся, и... – И дождемся, пока он меня пырнет, – съязвил Хенджин. – Ах, я и забыл, как это работает. Когда убьют, тогда приходите! – Не станет он тебя убивать, Господи. Джинни? Алло? Черт, скинул таки, – усмехнулся Минхо, когда вместо какого-либо ответа последовали два коротких гудка и тишина. – Ну и с чего тебе смешно, Нишимура? – «Джинни», «детка», – насмешливо передразнил мужчину сидевший за рабочим столом юноша. Вчерашний школьник, худой и рослый, он совсем не походил на свой относительно небольшой возраст, хотя манеры и наглость его оставляли желать лучшего. – Какой ты жалкий. Влюбленный хищник уже не... Или как там? – Уж кто бы говорил, – парировал Минхо, ничуть не задетый такой нелестной характеристикой. – Даже такому, как ты, уверен, не чуждо ничто человеческое. Парень загадочно улыбнулся, будто вспомнив кое-что очень для себя важное. – Возможно. Распространяться он не стал, но Минхо и не планировал лезть ему в душу. Говоря по правде, последний даже не был уверен, есть ли она у него. Послужной список Нишимуры Ники в криминальной сфере к его скромным девятнадцати был не в пример обширным, и касалось это не только его технического гения. Минхо знал его тайны, как знали и те, кто покрывал его внерабочую деятельность, маркируемую прессой как «умышленное преступление». Он не был человеком, с которым хотелось бы по случайности пересечься в темном ночном переулке, однако факт все еще состоял в том, что он был на свободе и совершал, что хотел, просто потому что мог. Потому что закон и справедливость – понятия, которые ему были не писаны. Тем не менее, дикие звери могли уживаться, покуда не был попран шкурный интерес. Минхо, научившийся жить по законам джунглей, не задавался вопросами этической составляющей их противоправных деяний, и не терзался сим никогда. Он занимался тем, что приносило деньги. Ники занимался тем, от чего кипела кровь и захлестывал адреналин. Их интересы не пересекались, и, возможно, именно поэтому они могли не бояться друг друга и ничего не делили. Сторонний наблюдатель, не зная подоплеки, мог бы решить, что те – давние приятели, проводившие время за теплой беседой, в то время как на деле они обсуждали работу, которая, по сути своей, была аморальной, жестокой, кровавой. С другой стороны, иногда Ники мог быть по-человечески отзывчивым. Руководствуясь простым бартерным принципом «ты – мне, я – тебе», он брался за то или иное поручение, бóльшая часть которых была для него плевым делом, от ликвидации конкретного лица до взломанных банковских схем. Во всех случаях его асоциальное хобби только выигрывало. Зная это, Минхо решил направить его буйную энергию в правильное русло и вычислить анонимного хейтера его Дамы сердца. Жест, бесспорно, рыцарский, пускай и исполненный чужими руками. Причем руками в буквальном же смысле. Пальцы Ники быстро застучали по клавиатуре личного ноутбука, вводя необходимые текстовые комбинации, клацнули несколько раз по мышке. – Значит, сможешь отследишь, откуда шли сообщения? – с неподдельным интересом спросил Минхо; подобные премудрости были вне его компетенции и казались тарабарщиной. – С номерами-одноразками такое получится? – Естественно, – ответил Ники, бегло скользя взглядом по огромную количеству строк с цифрами. – Тц, шифровка. Ну, ожидаемо. Ломану базу, выгружу данные по транзакциям, пробью карту покупателя и вуаля. – Круто. – Все на благо нашей доблестной полиции. К завтра будет готово, можешь успокоить свою куколку. – Что ж, будем надеяться, за это время наш герой не додумается прислать ему очередную дохлую крысу. – Дилетант, – засмеялся Ники, наслышанный о жутком презенте. – Ни ума, ни фантазии. Так в любви не признаются. На его месте я бы отправил сердце. – Человеческое? Ники снисходительно взглянул на старшего: – Ну не кошачье же. По долгу службы Минхо сталкивался с самыми разными людьми, и потому привык ко многому. Не очерствел, но приобрел нужную выдержку – Ники ничуть его не удивил. С того сталось бы выкинуть нечто эдакое. Хенджин, романтик более конформного толка, подобное едва ли оценил бы, как, впрочем, любой нормальный человек. Слава богам, что Ники не интересовали нормальные люди. – Надолго ты здесь? – спросил Минхо, когда его гость засобирался. – Пока хуй знает. Вряд ли надолго. Тухло здесь, так что, может, свидимся еще в Сеуле, раз уж ты мне теперь торчишь. – Ой ли, – мужчина не сдержал усмешки. – Как бы я тебе, с твоим энтузиазмом, долг раньше не вернул. Ники уловил намек и оскалил в улыбке ряд белых зубов. – Великое наслаждение – скатывать камни в пропасть, – сказал он. – Даже в такой дыре. Падающего – толкни. Минхо знал, что крылось за его словами, однако тему предпочел не развивать. Разберется постфактум, когда придет время, даже догадок строить не будет. Дел у него было еще предостаточно, и потому, оставшись в кабинете один на один с кипой документов, он приступил к их обработке. Чем скорее начнет, тем скорее вернется к Джинни, который, наверняка, все еще дуется на него. Что за глупышка! Обида – единственный его защитный механизм, и сердиться на него за это было бы неправильно. Всего лишь маленькая манипуляция, слабость, которая ему, как партнеру Минхо, была позволительна. Домой он приехал за полночь. Соседи его, вероятнее всего, еще не спали, но уже разошлись по комнатам. Хенджин тоже был у себя – свернулся в кровати в полной темноте. Из источников света был разве что мобильный, который тот мгновенно отложил, стоило старшему щелкнуть дверной ручкой и войти – нелишнее напоминание о том, что кое-кто все еще был в немилости. Минхо это не смутило. Он прошел вглубь и занял свое место на кровати, крепко обняв Хенджина со спины. – Ой, ты что, в верхней одежде? И даже в душ не ходил, – запричитал тот, хотя плевать ему было на все эти бытовые вопросы, по крайней мере, сейчас. Не так-то просто было признаться, что после сброшенного звонка он корил себя весь оставшийся день, особенно когда не нашел поддержки у Феликса, считавшего, что в данной ситуации Хенджин излишне сгущал краски. – Подумаешь, – отозвался Минхо и невозмутимо заскользил руками по телу любовника, не без удовольствия ощупывая его изгибы. – В поте лица работал над твоей проблемой, а ты не рад меня видеть? Хенджин ощутил себя еще более виноватым, и дабы показать, что лед его стаял и он совсем-совсем не держит зла, сам предпринял аккуратную попытку прильнуть к Минхо ближе. – Все же будет хорошо, верно? – неуверенно спросил он, когда тот, понимая, что барьер преломлен, неспешно принялся покрывать поцелуями его шею. – Я правда волнуюсь… – Детка, оно того не стоит, – заверил его Минхо. – Не переживай. Мы со всем разберемся. И у Хенджина не было ни одной причины усомниться в его словах.