drink, fxck & fall in love

Больше прочих времен года Сынмин особенно выделял осень. Не потому, что день его рождения приходился на сентябрь, нет – праздновать ежегодное старение интересно было разве что первые лет десять-двенадцать. Да и поэтом, воспевавшим природные красоты его, прямо скажем, не назовешь – уж слишком прагматичным он был человеком. Главным образом, его занимали детские воспоминания. В погожий осенний день нет ничего лучше, чем выбраться в парк на прогулку. Окрашенные в яркую охру деревья пропускают сквозь свою медную листву мягкое солнце, шуршат легким ветром, свежим, но не пронизывающим: для детей, коим был и Сынмин, взмокших, запыхавшихся от бега, дуновение его казалось благословенным. Задолго до времени, когда маму свалила с ног затяжная болезнь, они иногда гуляли в парке, разбитом в небольшом отдалении от их дома. Поначалу Сынмин пытался играть с другими детьми, но вскоре ему это наскучило, и он предпочел мамину скромную компанию. И ничуть о том не жалел: они много разговаривали, и мама как никто другой понимала его, не по годам вдумчивого и развитого мальчика. Он вспоминал былые дни с большим теплом, особенно повзрослев, когда жизнь уже не казалась чередой беззаботного и светлого и надеялся, что однажды они с мамой вновь пройдутся по знакомым местам. Осенью он отметит небольшой юбилей – как-никак, четверть века –, и это стало бы лучшим для него подарком. Бесцветный, официозно-вежливый женский голос объявил очередную станцию. Часть пассажиров, в числе которых был Сынмин, поспешила на выход. Пропуская особо торопящихся, он вышел одним из последних, сопровождаемый изучающим взглядом некой юной особы. Все время поездки она то и дело посматривала в его сторону. До некоторых пор он не замечал повышенного ее внимания, но стоило лишь их глазам встретиться, она, пойманная с поличным, чуть покраснела и сконфуженно заерзала на сиденье. Она была милой. Можно даже сказать, симпатичной. Однако ее интерес отозвался в нем безразличием. Романтические отношения всегда казались ему несколько... Переоцененными. Сынмин и не влюблялся-то никогда. Конечно, сердце его совсем не было жестким, как камень: он любил маму, пекся о Чонине, да и к своим друзьям он питал что-то типа привязанности, но именно к концепту отношений он был равнодушен, не видя в том особого смысла. Встречаться с кем-то только для того, чтобы не прослыть изгоем он не хотел, а «затыкать» кем-то пустоту и одиночество за отсутствием иных способов было не в его характере. Быть лучше одному, чем вместе с кем попало. Поднимаясь в лифте на нужный ему этаж клиники, куда он пришел по почти каждодневному своему обыкновению, Сынмин вдруг почувствовал неладное. Что-то на подсознательно-интуитивном, то самое шестое чувство, на которое он частенько полагался. В кармане джинсов настойчиво завибрировал телефон, на экране которого вывелось имя хорошо знакомого контакта. Сынмин невольно разволновался, так, что не сразу попал по сенсору, принимая входящий вызов. – Господин Ли?.. – спросил он, чуть дыша. Мерзотное ощущение тревоги вдавливало его в пол. Ответить ему не успели: лифт, звякнув, прибыл аккурат к началу разговора, и рядом с ресепшеном Сынмин увидел доктора Ли. – Мужайтесь, – произнес тот избитейшую из фраз. А дальше все было как в тумане. Доктор Ли, очевидно, уже бывавший в таких ситуациях, мерным голосом разъяснял своему спутнику что-то, что тот был не в состоянии воспринимать. Он следовал за мужчиной на ватных ногах, еле передвигал ими; они, казалось, в любой момент готовы были подкоситься от свалившегося на него горя. Путь до палаты, преодолеваемый прежде за пару минут, сейчас казался неимоверно, мучительно долгим, и Сынмин, делая новый шаг в ее сторону, словно бы увязал в зыбучем песке. У входа в палату доктор тактично замолчал и оставил его. Предстояло самое тяжкое – осознание неизбежного. Мамы больше нет. По сути, ее не было уже долгое время, но только сегодня хрупкая ее жизнь оборвалась окончательно и бесповоротно. Пока аппарат жизнеобеспечения поддерживал ее существование, в Сынмине теплилась надежда. Ныне же робкий огонек тихо угас, и он остался один, осиротев в неполные двадцать пять. Он осторожно опустил голову на ее отвердевшее плечо, совсем как в детстве, и чуть приобнял, делая это в последний раз. Мама больше никогда не улыбнется ему. Никогда не прижмет к сердцу, утешая. Никогда не погладит по волосам. Сынмин отчетливо помнил ее голос, ее запах. Никто не сможет приготовить еду так же, как она, никто не подберет нужных слов, когда случатся невзгоды. Никто и никогда не сможет ее заменить. Смерть есть неумолимое звено в цикле жизни, и даже так принять сей факт было невероятно больно. Тепло материнских рук сменилось могильным холодом; они остыли, и каждая сухая морщинка на них замерла навсегда. Теперь все не имело смысла. Ему придется жить дальше, вот только зачем? Ради чего? Ради кого? Его работа, рискованная и противоправная, не доставлявшая ему особого удовольствия и раньше, вмиг ощутилась ярмом. Деньги, которые он получал на своей должности, ему были не так уж и нужны. Он хоть кассиром в круглосуточный пошел бы, право, и то испытывал бы меньше стресса. Если б не дорогостоящее лечение матери, он не ввязался бы в эту уголовно наказуемую деятельность, пускай и, безусловно, весьма прибыльную. Да он бы отдал хоть все эти проклятые бумажки, только бы мама пошла на поправку, сделал бы что угодно! Но та покинула его, и изнуряющая погоня была окончена. – Почему же ты ушла?.. – отчаянно прошептал Сынмин. Не в силах отстраниться от мамы, он все так же держал ее плечи в одиноком дрожащем объятии. Горячие слезы застилали ему глаза.

***

Все, определенно, наладится. Хенджин принял эту установку для себя, настроившись на материальность позитивной мысли, и был намерен не обращать внимания на какой-либо негатив, особенно связанный с последними событиями. Давать своему преследователю реакцию значило вестись на его провокацию, а выглядеть жалко в планы Хенджина не входило. Да и чем накручивать себя, лучше было отвлечься и немного отдохнуть. С тем он согласился разделить с Феликсом парный абонемент в спа-салон. Абонемент, чье действие вот-вот должно было «сгореть», достался последнему от Ханни, сославшейся на свою чрезвычайную занятость. Предложение пришлось очень кстати: Феликс как раз делегировал часть своих обязанностей на одного из коллег, взяв отгул. Что до Хенджина, то его гибкий график позволял вписывать любые внеплановые мероприятия. В салоне им был представлен целый комплекс всевозможных расслабляющих процедур, которым они с удовольствием воспользовались. После интенсивного массажа, где их, не церемонясь, на все лады сминали щебетавшие на родном языке сотрудницы-таиландки, друзья остановились в предбаннике, дабы немного перевести дух. – Придем домой – и я лягу в кроватку, – возвестил обессилевший Хенджин. Феликс, откинувшийся по его примеру на спинку деревянной скамьи, согласно кивнул. – Но вообще супер. Как заново родился. – Все благодарности моей сестре. – Мы с ней, кстати, недавно зафолловили друг друга в инсте. – Спустя столько времени вашего знакомства? – Ну... Может, она стеснялась? – Ханни – и стеснялась? – усмехнулся Феликс. – Хотя… Это она только меня не стесняется. – Я видел каверы ее команды, круто танцуют. Название еще такое… Что-то с джинсами связано... Не помню. Непринужденно беседуя в подобном ключе, они смогли прийти в привычный тонус и решили напоследок посетить термы. Путь к ним лежал через душевой отсек, пустовавший ныне по причине буднего дня. Хенджин и не обратил бы внимания на чье-либо присутствие, будь в помещении хоть мало-мальски людно, однако сторонний человек, возившийся с чем-то в углу комнаты привлек его случайное любопытство. Разглядев знакомые черты, он так и обмер на месте. Шагающий следом Феликс, не успев сориентироваться, неуклюже врезался в приятеля и издал недоумевающее «А?». – Ты смотри, кого нелегкая принесла, – прошелестел Хенджин и, осторожно отступая, потянул своего спутника за собой, дабы не быть раскрытыми. – Не может быть, – ахнул Феликс. – Уджин-сонбэ! Тот, покопавшись еще немного, встал, воровато поозирался и быстро вышел, будто его здесь и не было. Обменявшись взволнованными взглядами, Хенджин и Феликс ринулись к обозначенному месту, но не обнаружили ничего, что выглядело бы странным. Ничего, кроме миниатюрного гаджета, скрывавшегося в неприметном уголке близ одной из скамей. Только с силой дернув за неизвестное устройство и вытянув его на свет, Хенджин подтвердил самую тревожную свою догадку. – Камера, – произнес он почти спокойно. Почти – потому что в следующий момент он швырнул ее на пол и с наслаждением раздавил. Не выдержав подобного обращения, камера издала прощальный хруст и пришла в полную непригодность. – Ты зачем ее разбил? Это же улика! – опомнился Феликс, порядком опешив от столь скорой расправы. – Да этих улик у него здесь наверняка натыкано еще штук сто! – выпалил Хенджин, взбудораженный случайной находкой. – Наверное, – добавил он уже менее уверенно. – Ликси, что же нам теперь делать?! – наконец, в расстройстве всплеснул он руками, молниеносно проходя, таким образом, почти все стадии принятия происходящего. – Надо позвонить Минхо-хену, – решительно сказал тот, недолго думая. – И посмотрим по ситуации. Срочным звонком занялся он самолично, так как прошлой своей попыткой Хенджин себя как хладнокровный оратор не зарекомендовал. Пока последний спешно переодевался, он набрал нужный номер и как только абонент отозвался, неторопливо, но емко изложил суть дела. – Ясно, – немного помолчав, ответил Минхо; узнав о том, что Хенджин расправился с камерой, он закатил глаза и, иронизируя, окрестил его «умницей». Во всяком случае, это было, скорее, забавно, чем досадно. – Делаем так. Созвонись с этим Уджином и назначь ему встречу, ну, скажем... В каком-нибудь спальном районе. Без камер. Скажешь, что нужно встретиться, по работе можешь что-то придумать. Справишься? – Будет сделано, – с готовностью принял все указания Феликс, параллельно прикидывая, где мог бы назначить очную ставку. – Что, что у вас там? – на заднем плане послышался голос Хенджина, вероятно, изо всех сил рвавшегося в бой. – Что вы решили? – Так, и скажи этому ангелу Чарли , чтобы не думал воротить дел и ввязываться ни в какие шпионские игры, – поспешил предупредить новоиспеченного напарника Минхо. – С остальным я разберусь сам. Засим, обсудив еще пару незначительных деталей, они разъединились. Хенджин, которому так и не дали возможность проявить свою искреннюю решимость, поначалу было насупился, но затем поостыл и даже смирился. С Уджином Феликс связался незамедлительно. Благоговейным и трепетным голосом, как он умел, он сообщил, что возник ряд кое-каких вопросов, решить которые нужно незамедлительно, сегодня же вечером. Напустив елея, он уверял, что дела, касаемые прихода, а соответственно, и Всевышнего, не потерпят отлагательств, и Уджин, состроив кислую мину, которую его собеседник не увидел, нехотя согласился. Не услышал тот и нелицеприятную фразу «Господи, ну и придурок», брошенную по окончании звонка. Впрочем, примерно теми же эпитетами его самого взаимно осыпал и Феликс, и прежде не горевший особым желанием как-либо контактировать с приезжим гостем. Хенджина устроил текущий расклад сил. Предвкушая скорое возмездие, он довольно заулыбался.

***

Стоило отдать должное пунктуальности Уджина: пришел он, как и было условлено, минута в минуту, хотя, прибыв, явно остался в недоумении относительно выбора локации. Феликса, разумеется, не было и в помине. Избрав поистине Богом забытое место, он, вместе с Хенджином, занял наблюдательский пост чуть поодаль, дабы иметь возможность напрямую лицезреть запланированное действо. – Где же хен? – заканючил Хенджин, боясь, что из-за ожидания «рыбка» может сорваться с крючка. – Не дрейфь, – ободряюще сказал Феликс, спешно набирая ожидавшему сообщение; в нем он многократно извинялся за свою задержку и божился, что будет с минуты на минуту. – Время еще есть. Минхо не подвел: появившись на импровизированной арене, он неспешно, как бы невзначай, направился к Уджину. Тот, читая сообщение от коллеги, не сразу заметил присутствие стороннего человека и отреагировал только когда тот к нему обратился: – Закурить не найдется? Уджин окинул его надменным взглядом и в типичном своем жесте поджал губы. Незнакомец был изучен поверхностно, мельком, но по одной только манере говорить и держаться выводы были сделаны отнюдь не в его пользу. Что-то в нем говорило о какой-то затаенной опасности, тем более что подобные встречи в темных закоулках редко когда заканчивались чем-то хорошим. Случайный прохожий мог и обокрасть его, упаси Господь. Хотя поживиться тому, в любом случае, будет нечем: ничего хоть сколько-нибудь интересного, кроме отечественного Самсунга, у него не имелось, и мысль эта его отчасти успокоила. – Найдется, – ответил он, решив снизойти до не внушающего доверия мужчины. Достав из кармана куртки пачку сигарет, он предложил ее, однако сделал это с крайне плохо скрываемым пренебрежением. Что, конечно, было первой его ошибкой. – Вот же пройдоха, – выдохнул Феликс. – А как заливал, что бережет здоровье! – Такой соврет – недорого возьмет, – презрительно фыркнул Хенджин. Выпад Минхо проигнорировал. Вытянув сигарету, он обратился к Уджину с новой просьбой: – Раз уж такое дело, может, и огонечком поделитесь? Уджин поделился, оказывая, вероятно, самую большую услугу в своей жизни. Закурив, Минхо продолжил диалог: – Ждете кого-то? – Я обязан отчитываться? – вскинулся вдруг Уджин и тут же одернул себя; незнакомец все еще выглядел ненадежно и подозрительно, как, в общем-то, выглядели для него многие. Очевидно, судил по себе. – Извините, молодой человек, но если Вы намереваетесь завести со мной беседу, то у меня нет ни малейшего желания! Я имею на это полное право. – А камеры по саунам ставить у тебя тоже есть право, хуесос? – задал Минхо прямолинейный вопрос, к чертям отправляя всю дежурную вежливость. Запахло жареным. Уджин подумал, что ослышался и несколько смешался, однако, быстро взяв себя в руки, попытался задавить невежу иным способом: – Вы мне тут не хамите! Выискался, – повысил он голос, переходя на особо противный фальцет в конце фраз. – Провинция, а туда же! Ты вообще кто такой?! Сам того не ведая, он совершил вторую ошибку, весьма фатальную. Третья, вишенка на торте, вышла у него спонтанно: когда Минхо, выплюнув сигарету, двинулся на него, Уджин растерялся и предпринял хилую попытку оттолкнуть оппонента. В отличие от Минхо, драться он не умел, потому что, очевидно, «белому воротничку» это не пристало, и вышло неловкое конвульсивное подергивание, мазнувшее, тем не менее, по рукам. Случайное это прикосновение взъярило Минхо еще больше, и он, наконец, отвесил наглецу смачный удар. Бил он, не жалея, точно по лицу. Отчаянно возопив, Уджин рухнул наземь, как подкошенный. Убегать в неизвестном направлении было вариантом не слишком подходящим: фонари, работавшие вполсилы, вяло перемигивались и едва освещали темные улицы, что создавало трудности в отступлении. Самостоятельно выбраться из подобных захолустий человеку, плохо ориентировавшемуся в пространстве было не из легких. «Попал», подумал он, однако вопреки всем заповедям, учившим покорности и смирению, подставлять вторую щеку он не собирался, и потому предпринял тщетную попытку встать на ноги и ответить проходимцу. Вышло крайне неуклюже, но Минхо, усердно пинавший и материвший его, и не позволил бы себя ударить. Вероятность того, что искомый сталкер и есть малоприятный пусанский гость стремилась к нулю, но все же ему не равнялась. Совпадение или нет, однако если сообщения и посылку могли не воспринять всерьез, то доказанная установка скрытых камер в местах общего пользования являлась уголовным преступлением. Даже для Кореи, «славящейся» своей халатностью по отношению к жертвам сексуального насилия (а «молка» – это, по существу, тот же харассмент, только с приставкой «кибер»), это было горячей и весьма болезненной темой. По правде говоря, бить Уджина он вообще не планировал; так, может, разве что припугнуть для острастки, однако тот нарвался сам. Меньше бы, как говорится, пиздел – глядишь, и не схлопотал бы. Минхо слишком себя уважал, чтобы спускать оскорбления. И кому? Какому-то никчемному инцельскому додику в застегнутой на все пуговицы рубашке? Даже если тот повинен только в установке камер и непрошенной проповеди, он должен был получить по заслугам. Больше всего его бесили выскочки и мелкие шавки, ничего из себя не представлявшие, но лающие громче всех. Справедливости ради, бил Минхо болюче, но не в мясо. – Сука, я в суд подам! – лишившись всякой пристойности и захлебываясь словами, орал Уджин. – Нашел, где справедливость искать, – хохотнул Минхо, ощутимо наступая ему на горло. Он знал, что ничего ему не будет, и чувство это опьяняло. – Понравилось тебе сталкерить? – Я не... – начал было мямлить вусмерть перепуганный Уджин, но, понимая, что отвертеться у него не выйдет, решил сдаться. – Хорошо, признаю! Я признаю! Ставил камеры! Только не бей больше, пожалуйста! Истязания Минхо прекратил, но отползти Уджину, измочаленному и грязному от пыли, не позволил. – Что ты собирался делать с записями? – У меня есть небольшой, эээ... круг единомышленников. Мы обмениваемся записями в чате. – Отвратительно, – прошипел Хенджин, пожалуй, не меньше своего парня, желавший стереть Уджина в порошок. – Зато сколько бы у тебя появилось новых зрителей, – весело заметил Феликс, неожиданно для себя самого обнаружив, как сцена избиения заставила его испытать нечто очень воодушевляющее. – Онлик, что ли, завел бы... – Покажи, – сказал Минхо спокойнее, будто сменяя былой гнев на милость, и Уджин, посчитав, что тот «по-мужски» его понял, охотно поспешил продемонстрировать чат для избранных, протянув телефон с открытым приложением. Объединенные одной тематикой, файлы пестрили разнообразием, ведь записи, как бегло успел ознакомиться Минхо по стоп-кадрам, где только ни велись: в раздевалках, душевых, банях, туалетах, отельных номерах, бассейнах и школьных классах. Приправленные глумливыми и абсолютно отвратительными комментариями «операторов», они являли всю грязь их примитивного паскудного мышления. Минхо скривился, однако удивлен не был ни на йоту: клацанье по клавиатуре – единственное, в чем могут самоутверждаться подобные комментаторам особи. – Телефон я конфискую на правах сотрудника полиции, – объявил он не терпящим пререканий тоном. Когда же Уджин возмущенно встрепенулся, он вновь с силой пнул его – не руки же о такого марать. – Попробуешь сунуться в ментовку – выкачу тебе обвинения в незаконной съемке, век не отмоешься. И приятелей твоих заодно примажу к делу. Помимо трусости в Уджине, вероятно, был весьма силен дух товарищества: вместо активного сопротивления он предпочел отделаться малой кровью и принять весь груз вины единолично. Кое-как встав с болезненным кряхтением, он уныло побрел в направлении, откуда пришел и вскоре исчез за первым же углом. Через пару мгновений после его ухода, к Минхо тотчас устремились бессменные наблюдатели развернувшейся сцены: Хенджин бесстыже полез обниматься, Феликс же, не столь экспрессивный, соблюдал правила приличия и с почтением поглядывал снизу вверх. – Хен, ты вообще! – поспешил поделиться своей, безусловно, высокой оценкой Хенджин; его глаза, смотревшие на старшего, искрились влюбленным блеском. – Разнес этого чмошника только так! Ты такой крутой! – Внатуре! – поддакнул ему Феликс. – То есть, я хотел сказать, воистину. Минхо только рассмеялся: – Приятно, конечно, такое слышать, но он не твой сталкер, Джинни. Хенджин прервал тесные объятия, в крайнем недоумении пытаясь сопоставить одно с другим. – Подожди, но... Как так? – растерянно спросил он. – Он же сам признался, что ставил камеры! – Ставил, но записывать собирался явно не тебя. На видео только девушки. Я же говорил тебе, что это не он. – Значит, ты знал, что это не он, и все равно его отпиздил? – Ну да, – Минхо пожал плечами, будто ответ подразумевался сам собой. – А почему нет? Он – мудак и урод, этого достаточно. Что ж, в его словах, был определенный резон. Невзирая даже на то, что Уджин оказался лже-сталкером, Хенджин не особо расстроился. Его немало порадовал сам факт свершенной мести, к тому же, над тем, кто недавно так самонадеянно обложил его бессмысленными нравоучениями. В стремлении передать всю искреннюю благодарность своему парню за то, что тот так смело за него постоял, он вновь прижался к нему. – Ликси, ты молодец, – похвалил Минхо партнера-по-преступлению. Он, в свою очередь, исполнил шутливое подобие книксена, принимая одобрение. – Сделал большое дело, вызвонив этого типа. Тебе ничего за это не будет? – Да он ничего не докажет. Ему самому же не захочется признавать, что его отделали. – А я что, не молодец? – не преминул улучить и свою толику внимания Хенджин. – Я тоже, ну... Натерпелся... И я, кстати, еще в первый раз обратил внимание на то, какой он странный, а он со своими камерами! Блин, Ликси, представь, что, если бы на нашем месте была твоя сестра? Даже думать не хочется... За разговорами они дошли до машины Минхо и заняли отведенные им места – Хенджин устроился на переднем сидении, Феликс на заднем. Сам же водитель, напомнив пассажирам о ремнях безопасности, был погружен в телефон, звякнувший новым сообщением. Прочтя его, он усмехнулся себе под нос. – Попался, – произнес он едва слышно, а затем, уже громче, обратился к младшим: – Я такой голодный! Заедем куда-нибудь поужинать? Отказов не принимаю!

***

За нелегкими, насыщенными на события буднями пришли выходные, а с ними и день рождения Криса, выпавший аккурат на субботу. Отмечать было решено в привычном всем ангаре, где, помимо кафе, и проводились встречи подобного плана. В сборе были все, за исключением Сынмина, сказавшегося больным: о своей утрате он рассказал только Чонину, попросив его до поры до времени не распространяться. Нарушать друзьям праздничный настрой ему не хотелось, равно как и получать их соболезнования. Не слова помогут его горю, а только время, что оставит грубый заштопанный шрам на усталом сердце. Пригласил именинник и Минхо, посчитав, что не дать новому человеку проявить себя было бы попросту нечестно. К тому же, он ощущал некоторое чувство вины перед Хенджином, с которым, как он подумал, их небольшой коллектив поступил не очень красиво. Решение пойти на мировую было воспринято всеми положительно-нейтрально, и потому обошлось без сюрпризов. – Классная тачка, – с чувством белой зависти произнес Крис, профессиональным взглядом оценивая авто, на котором приехали Минхо, Хенджин и Феликс; теперь, когда в их распоряжении появился новый транспорт, ютиться всем вместе в стареньком пикапе не было нужды. – Второй год не нарадуюсь, – почти с отеческой гордостью отозвался Минхо, который и сам с интересом пообщался бы с кем-то, кто разделял бы подобные его увлечения. Хенджин, к его небольшому сожалению, к сугубо мужским развлечениям склонности не питал. Не о шмотках же с ним разговаривать, право. – Жаль только, что она такого скучного цвета, – послышался голос и самого Хенджина, примкнувшего к разговору. – Графит. Вот бы была спортивная красная! Или желтая. – Или цвета baby pink, – со смехом заметил Крис. – В твоем стиле. – Ну, как ты хорошо меня знаешь! Вообще, мы тут почему все собрались? С днем рождения! С этими словами Хенджин шумно расцеловал Криса в обе щеки, оставляя на них сочные следы алой помады. Осыпанный поцелуями, тот только улыбался, ничего не имея против такого проявления дружеских чувств. Против был Минхо. Притянув к себе партнера за блядского вида свободную майку, он с силой сжал его талию рукой: – Один раз я тебе это прощу, но не вздумай больше так делать, – произнес он негромко, но доходчиво. Хенджин поначалу было непонимающе захлопал ресницами, а после, донельзя растрогавшись, заулыбался: – Ну котик, ну ты чего, ревнуешь, что ли? Глупый! Хочешь, я тебя так же поцелую? – Хочу, – хмуро пробурчал Минхо, но стоило только Хенджину повторить все то же, чем он занимался с Крисом парой мгновений назад, только еще чувственнее, как он смягчился и стал походить на довольного кота. Перед торжественным вручением подарков полагался первый тост. Произносил его, по обычаю, Чанбин, как один из изначального трио вместе с Джисоном и, собственно, самим Крисом. Со временем их скромная компания начала обрастать новыми людьми: Крис, встречавшийся на тот момент с Хенджином, ввел его в их круг, а тот же, в свою очередь, представил им Сынмина и Феликса, соседей по общежитию и приятелей по совместительству. Последним, по возрасту и порядку, но не по значению, стал Чонин, едва не угодивший в секту, но обретший, в конечном итоге, своеобразную семью. – За тебя, дружище! – подытожил свое небольшое выступление Чанбин, с несколько минут вещавший о том, как им повезло с таким отличным другом. Присоединились к нему и остальные, на все лады шумно поздравляя виновника торжества. Крис, купавшийся во всеобщем внимании, улыбался до ушей все то время, пока длилась речь и по ее окончании поднял свою банку пива. – Люблю вас, стая! – радостно возвестил он, и банки звонко застучали друг о друга. Стол был накрыт так, словно Крис справлял свое пятнадцатилетие, а не стремился прямиком к тридцатнику: различные снэки и несколько коробок пиццы. Десертом великодушно занялся Феликс, привезя внушительный контейнер с брауни собственного приготовления. Напитки были как скромного градуса, с которых и начали празднование, так и покрепче; Чанбин и Минхо, будучи за рулем, благоразумно остановились на первых и больше банки-другой решили не пить. К выбору подарков все отнеслись с душой, опираясь на свое знание Криса и представление о том, что могло бы ему понравиться или, по крайней мере, пригодиться в быту. Хенджин вручил ему виниловую пластинку Chase Atlantic, еще с некоторое время назад мимоходом отметивший пополнение в его плейлисте и хвалебные отзывы. Джисон остановил свой выбор на увлечениях более пагубных, преподнеся машинку для самокруток и прилагавшиеся к ней детали в виде специальной бумаги и фильтров. По тому же пути пошел и Чанбин, подарив бутылку хорошего виски. – Взрослому мальчику – взрослые напитки, – с гордостью сказал он, пока Крис с интересом изучал этикетку. – Смотри, какая выдержка! Сынмин, как и прежде, практично отправил деньги. Подарок, который, вне всяких сомнений, всегда будет кстати. – Джинни говорил, что у тебя приставка, – сказал Минхо, когда очередь дошла до него. – Поэтому твой подарок я отправил тебе по электронке. Гифт-карта. Купишь себе парочку игр, которые захочешь. – Блин, спасибо! – Крису подарок пришелся очень по душе, и он с чувством пожал Минхо руку. – Ну вот, мне теперь стремно дарить, – Чонин, по очевидной причине располагавший финансами куда скромнее остальных, смущенно протянул яркий бумажный пакет, в котором были носки, сладости и внушительных размеров кружка с неироничной надписью «The Boss». На большее, при всем желании, у него едва ли хватило бы скромных накоплений. Да и фантазии, если быть честным. Крис, однако, принял его презент с абсолютно искренним воодушевлением. – Отставить! – крепко обняв младшего, он не удержался и потискал его за мягкие щеки. – Мне нравится! Да и потом, для меня важнее внимание. – Так, значит, свой подарок я могу не доставать? Раз внимание важнее, – хитро улыбнувшись, спросил Феликс, из-за чего Крис тотчас поменял точку зрения. Взгляд, направленный на младшего и полный беспрекословной, нескрываемой влюбленности, сказал все за него. – Ладно, ладно. Держи. Он протянул Крису сверток, содержимое которого скрывала крафтовая бумага. Упаковкой он занимался сам, и потому на искусность оформления не претендовал. В свертке был Playboy за январь 1973-го. Под одобрительные возгласы части присутствующих, включая Чонина, вовсю пребывавшего в возрасте бушевавших гормонов, Крис продемонстрировал публике некоторые особенно любопытные развороты. – Как будто сисек ни разу не видели, – прокомментировал Хенджин, картинно закатив глаза. – В интернет бы, что ли, сходили, там этого добра навалом. Всего чего захочется. – Так мы и ходим. На тебя смотрим, – поддел его Крис, в ответ получая высунутый язык. – Ликси, ну ты вообще! Это ж прям раритет. Ты где его достал? – Ночами не спал, мониторил Сотбис, отдал целое состояние. А если серьезно, то история довольно забавная. К нам в секту как-то забрел иностранец. Потерянный, неловкий, на корейском ни слова не понимает. Я разговорился с ним на английском, он так обрадовался. – Призвал его покаяться? Феликс состроил самое ангельское свое выражение лица, сменившееся через секунду пляшущими в глазах бесстыжими чертятами. – Естественно. И что бы вы думали? На следующий день он притащил целую стопку этих журналов, мол, я понял, что это грязь и порок и все в таком духе. Там и коллекционные какие-то были, как он сказал. Мне тогда даже жалко его стало, такой какой-то он никчемный и одинокий. В общем, – подытожил Феликс свое повествование, – я решил взять какой-нибудь номер для тебя. Выбрал с зайцем, самый прикольный. Проигнорировав словно бы подспудно мелькнувшую нелестную аналогию, Крис с благодарностью притянул Феликса ближе, только ради праздника позволившего обнять себя больше, чем на долю мгновения. – Подожди, – добавил он, выскальзывая из его рук. – Формально это был не совсем подарок, просто к случаю пришлось... Так что у меня есть еще кое-что для тебя. Сказав это, Феликс и не думал намекать на что-либо сокровенное. Второй сверток по размеру походил на небольшую коробочку, и хотя Крису, безусловно, было любопытно, что внутри, больше всего он хотел только взаимности от того, кто вот уже несколько месяцев не выходил у него из головы. Он надеялся хотя бы на шанс, который, он был уверен, он не упустил бы и сделал бы все. Но Феликс, поддерживая дружбу, строго очерчивал границы дозволенного и держал на расстоянии. Раз за разом он пресекал его ухаживания и оставался неприступен. Не стоило и надеяться на то, что он ответил бы на чувства Криса, даже в особенный для того день. Поцелуй, касание, да пусть бы и снисходительное «Давай попробуем». Но нет, нет: свое сердце Феликс отдал совсем не ему. Как бы то ни было, он ценил всякий его жест. В свертке оказался парфюм, который Крис, романтик, счел подарком довольно личным. Сам он всегда обходился недорогой туалетной водой, когда требовал случай, а на работе в том не было особой нужды. Сил после физического труда зачастую хватало только на душ, исправно смывавший запахи пота и машинного масла. Примешивать в этот букет Versace было бы святотатством. Но это были не «просто духи»: со временем они плотно переплетутся с образом Феликса и станут ассоциироваться с ним самим. Разумеется, он будет ими пользоваться. Но сперва он решил позволить себе небольшую уловку, всего одну. В конце концов, у него день рождения. – Ликс, может, ты... Побрызгаешь немного на себя? Я лучше воспринимаю запахи, когда они на ком-то, – бессовестно соврал Крис, рассчитывая, вероятно, на то, что Феликс нисколечко не поймет, к чему он клонит. Но увы, провести Феликса, тем более, таким бесхитростным наивным способом, у него не вышло. Чуть подняв бровь, он будто безмолвно поинтересовался, не всерьез ли тот держит собеседника за дурачка. – Иди-ка сюда, Чонин-а, – подозвал Феликс младшего, и когда тот оказался рядом, взял его за запястье, в небрежном жесте предлагая Крису воспользоваться своеобразным «тестером». – Валяй, брызгай. – Да я не хочу! Почему я? – начал было сопротивляться Чонин, на что Феликс урезонил его старыми, как мир, доводами: – Пользуюсь привилегиями старшинства. Макнэ ты или нет? Вот, именинник хочет послушать духи. Не откажешь же ты ему? Порой Феликс мог быть невыносимым. Порой Крис мог простить ему что угодно. Сахарно-сладкая магия любви как она есть. – Давайте уже выпьем еще! – Хенджин, на которого хмель всегда быстро накладывал свое пьянящее воздействие, горел желанием продолжить празднество. Пара глотков светлого пива только раздразнили, и он с удовольствием отшлифовал бы это дело соджу. – Не разгоняйся, детка, – усмехнулся Минхо, легонько шлепнув своего парня по бедру, хотя и не имел ничего против его слабости. Не слишком-то невинной, стоило заметить. – А я вот тоже «за», – поддержал вдруг Хенджина Чанбин, до сего времени словно бы выжидавший подходящий момент для того, чтобы сообщить о чем-то особенно для себя важном. – Хочу сказать еще кое-что. Когда присутствовавшие, готовые к новому тосту, обратили на него свои взгляды, он, наконец, поделился новостью, улыбаясь: – Друзья! Мы собрались по отличному поводу, и я подумал, что это также отличная возможность для того, чтобы пригласить вас всех на... мою свадьбу! Я женюсь. И у меня скоро будет ребенок! То есть, формально, конечно, не так уж и скоро… На несколько мгновений повисла тишина. Отнюдь не напряженная, скорее, несколько недоуменная – сама идея о браке и детях, казавшаяся, как в детстве, далекой и почти ирреальной, да еще и такая внезапная, доходила до большинства с трудом. Прервать непродолжительное молчание поспешил Крис, затрясший руку приятеля в душевном пожатии: – Бро, поздравляю! Ну и ну, вот это новости! К поздравлениям и теплым пожеланиям вскоре примкнули все присутствующие, хотя Хенджин поначалу чуть осекся, мельком взглянув на Феликса. – Все в порядке? – тихо спросил он, несколько обеспокоенный его преспокойнейшим, не тронутым эмоциями видом. – Конечно, – известие это, казалось, Феликса ничуть не расстроило. Он и воспринял его, скорее, положительно, что Хенджину, который разум пускал вперед чувств примерно никогда, было непонятно. Принять женитьбу объекта воздыханий? Никогда в жизни! Феликс же подобной сентиментальности не разделял. А может, считал, что жена, как объект, обладает мобильностью куда большей, чем стенка и, ну, мало ли, подвинется. «Бог терпел и нам велел», едва слышно нашептал он в мнимой кротости Хенджину, перед тем как одарить Чанбина лучезарной улыбкой: – Мои поздравления, хен, – сказал он, похлопав его по плечу и заодно не преминув воспользоваться шансом пройтись касанием по крепким подкаченным рукам. – Здорового вам малыша! Готов к будням семейного человека? Ну, знаешь, детский плач по ночам, недосып, пеленки-распашонки, про личную жизнь можно и вообще забыть... – Все еще немного непривычно думать об этом, – честно признался Чанбин, не рассчитывая свои силы должным образом, как и, впрочем, все мужчины перед первенцем. – Но я справлюсь. Мы справимся. – Ты всегда можешь рассчитывать на помощь друзей, – любезно напомнил ему Феликс. – Поверить не могу, что ты стал скучным взрослым, хен! – в шутку заметил Хенджин, видя, что в сочувствии его безответно влюбленный друг уж точно не нуждался. – Еще и ребенка заделать успел! – Да, не только у тебя здесь есть личная жизнь. Мы не то, чтобы планировали… Но раз так вышло, решили больше не откладывать свадьбу. Сыграем через месяц. – Еще б вы дальше откладывали! Как раз невеста удачно скроет свой срок. А вы... Семьи, дети, сватовства и свадьбы, любовницы, любовники... Извечные на протяжении многих столетий темы Чонину были не слишком интересны. Они попросту его не касались, как могли бы, будь он на ином положении. Его друзья жили вещами легче и проще, нежели он, быть может, отчасти даже не совсем справедливо проще, и это его убивало, заставляло питать зависть и огорчение. По-детски обесценивая чужие чаяния, падения и взлеты, он, тем не менее, любил своих друзей, но морально ему было бы куда комфортнее, если бы и в его жизни начало хоть что-то налаживаться. На деле, никто бы его не понял, потому что ни один из его друзей не испытывал то, что переживал он, ребенок пьющих родителей. Кто из них хоть на крупицу прочувствовал бы, каково это? Может, Чанбин, пожалуй, ни дня своей жизни не нуждавшийся в деньгах? Или Хенджин, получавший с помощью своей внешности все, что захочет? Феликс, чьи просветленно-блаженные родители, кочующие, как хиппи, по миру, однако, любили и любят обоих своих чад? Крис и Джисон, сепарированные от своих семей, как и подобало их возрасту и особенно о том не жалеющие? О Минхо он не знал ничего, кроме того, что тот не прочь потрахаться с легкодоступными бывшими. Разделить его чувства мог разве что Сынмин, на чью долю также выпало немало трудностей, вот только Чонин не проронил бы и слезинки, если бы его родители ушли на тот свет. Мама Сынмина тихо угасла, сраженная своей болезнью, его же родителям впору было, что свиньям, захлебнуться собственной рвотой. Вот и вся разница. Он не жалел бы ни один чертов день.

***

Теми же меланхоличными настроениями, пусть и иного толка, тяготился и Джисон. Непривычно молчаливый, большую часть вечера он держался отстраненно и замкнуто. Крис знал его слишком хорошо, и потому отметил столь разительные перемены в обычном его поведении. «Ты сегодня какой-то тихий», проконстатировал он факт, нежели задал прямой вопрос, потому как Джисон предпочитал решать свои проблемы самостоятельно, без стороннего вмешательства. Это ему было тоже известно. Собственно, тем Крис и выказал свою ненавязчивую поддержку, зная, что Джисон сам все ему расскажет, когда придет время. Однако о снедающей его влюбленности тот предпочтет умолчать. Да и что бы он сказал? Что он просто пиздец как любит Хенджина и не может видеть его с другим? Что наряду с пылавшими чувствами в сердце и в паху, он ощущал ревность и отвращение? В перерывах между соджу, сигаретами и хихиканьем Хенджин только и делал, что сосался со своим парнем (будь он неладен). Он для того так яро вступался за него? Чтобы демонстрировать всем свою страстную половую жизнь? Просто пиздец. Джисон старался не пить слишком много. Алкоголь развязывал ему язык, и это никогда не приводило ни к чему хорошему. По факту, он и так сдерживал себя, дабы не сцепиться с Минхо. Были в том, конечно, и разумные опасения, потому что у соперника имелся опыт позначительнее, чем разовые стычки и «стрелки» за школой. Хенджина воодушевляла эта сила: он с таким восторгом рассказывал о том, как его Минхо одной левой расправился с «кем-то там», что Джисон помрачнел еще больше. «Блять, ну, хочешь, я тоже отпизжу кого-нибудь ради тебя?!», едва не произнес он в порыве, наблюдая за тем, как Хенджин светился от счастья, пока его избранник благодушно принимал комплименты. Минхо не заслуживал этой любви, не заслуживал трогать Хенджина, хотя… Можно ли считать «трофей» ценным после всех тех, кто его перетрогал? Джисон считал, пускай и отказывался это признавать. С Хенджином, после случая их грандиозной ссоры, он так и не разговаривал. Никогда прежде у них не доходило до столь длительных и серьезных размолвок, а мелкие поддевки в счет не шли. С одной стороны, Джисон считал, что сказал все по факту и забирать свои слова обратно не хотел: давно пора было спустить Хенджина с его блистающего пьедестала на бренную землю. С другой же он лишился возможности поддерживать какой-никакой «мир», обрывая тем самым их контакт в реальной жизни. При встрече Хенджин даже не взглянул в его сторону, видимо, хорошо помня каждое ядовитое слово, и на протяжении вечера вел себя так, словно Джисона не существует. Не нарочито, скорее, ему было не до того: он пил, болтал, обжимался с Минхо, проводил время так, как ему хотелось. Джисону оставалось только смириться с текущим положением дел. Это была уже пятая его сигарета за один только вечер. Курил он в одиночестве, за исключением раза, когда компанию ему составил Чонин: вне строгого надзора Сынмина тот мог держаться на правах полноценного взрослого со всеми прилагавшимися благами взрослой жизни. Старшие товарищи против ничего не имели, уважая его полное и неотъемлемое право делать то, чего ему хотелось. Как говорится, лучше под присмотром близких, чем непонятно где и неизвестно с кем. За пространными размышлениями он не заметил появление другого человека. Минхо вышел на улицу некоторым временем спустя с тем же намерением покурить. Джисон не счел нужным заводить с ним диалог, потому что плевать хотел на всю эту вынужденную «дружбу», тем более, с ним. Но Минхо заговорил первым, задавая вопрос напрямую: – Сам скажешь Хенджину или это сделаю я? Джисон напрягся. Ему не нравилось самодовольная уверенность, с какой держался его собеседник. Привык, вероятно, что все происходило по щелчку его пальцев, вот и вел себя соответствующе нагло. – О чем ты? – О твоем сталкерстве, разумеется. Будешь отпираться? Минхо уже знал. Прикидывал варианты еще до SMS-ки от Ники, даже не принимая в расчет столь очевидную версию, потому как это было ну слишком уж просто. Воистину, в делах, касавшихся любовных хитросплетений, всегда стоило в первую очередь изучать близкое окружение, где виноватыми зачастую оказывались ревнивые мужья, парни, приятели или знакомые, а иногда, в историях более запутанных и менее морально отягченных, замешаны бывали даже братья, кому как больше приходилось по душе. Едва ли Хенджин был привязан к Джисону тесной дружбой, и потому не станет терзаться моральной дилеммой на этот счет. Он и про его чувства понятия не имеет. Что ж, будет отличный повод о них рассказать. Минхо никогда не был таким, как Джисон. Он смотрел на него сверху вниз в прямом и переносном смыслах, совершенно искренне не понимая, как можно жить таким образом. Не иметь стабильного заработка, не иметь нормального жилья, не иметь, в конце концов, смелости признаться тому, в кого влюблен. И ведь иронично, что последний пункт не вытекал из предыдущих двух: Джисон не был похож на человека, которого смущало бы собственное финансовое положение и который, исходя из весьма ограниченных средств, потому не стремился завести отношения, ведь, так или иначе, любовь – это и про деньги тоже; про кафе, про приятные мелочи в качестве небольшого сюрприза, про парную одежду, цветы, кольца и презервативы. Рай в шалаше Хенджин счел бы за Ад. Джисон никогда не был таким, как Минхо. У него не было подспорья в виде родителей, которые оплатили бы его учебу, квартиру в столице и помогли бы встать на ноги. По окончании школы он был предоставлен сам себе, потому что не мог больше жить под одной крышей с теми, кто не разделял его взглядов. «Музыка тебя не прокормит» – несусветная узколобая чушь. Что же тогда прокормит? Малооплачиваемая работа в сфере услуг, или что там еще могут предложить человеку без «корочки» о высшем образовании? Изредка Джисон брался и за нее, когда с деньгами становилось совсем туго. Деньги – это вообще наживное и совершенно не то, что определяло личностные качества человека. Вот Минхо, например, полнейший мудак, по его скромному мнению, хотя и одевался в бренды. Что Хенджин вообще в нем нашел, кроме бесконечных понтов? Прижатый обвинением к стенке, Джисон, тем не менее, не собирался сдаваться просто так. Отпираться не станет, но и играть по чужим правилам тоже. Он затянулся, медленно выдохнул терпкий густой дым и скривил губы в усмешке: – С чего ты взял, что я собираюсь перед тобой хоть в чем-то отчитываться? – Не забывай, что ты разговариваешь с полицейским, – Минхо и бровью не повел в ответ на его хамскую реплику. – И пока что в индивидуальном порядке. Не хочешь по-хорошему – будет по-плохому, с приводом в участок. – Думал, твое «по-плохому» обычно заключается в том, чтобы избить кого-то, – держал оборону Джисон, пускай и немного сбавив тон. Он не боялся Минхо, но с того сталось бы воспользоваться полномочиями имевшейся власти и обернуть ситуацию не в лучшую сторону. – Так давай, бей, решим все прям здесь, на месте, как мужчина с мужчиной. – Как же тебе к мусорам не хочется, да? – рассмеялся Минхо, небрежным жестом стряхнув пепел. – Нет уж, герой-любовник, не доставлю тебе такого удовольствия. Веди себя, как взрослый и признайся Хенджину, вместо того, чтобы его терроризировать. Вот это и будет настоящим мужским поступком. Докурив, он, исполненный собственным превосходством, не стал задерживаться и вернулся в помещение. Джисон, пылавший от гнева, излил всю свою агрессию на одну из стоявших близ пустых цистерн, от души пнув ее. Та, горестно заскрипев, с грохотом опрокинулась набок. – Пошел ты, – зло сплюнул он, не терпящий нотаций, да еще и столь снисходительных. Минхо словно оказал ему громаднейшую услугу, милостиво предоставив шанс объясниться с Хенджином лично, но, по существу, усложнил все только сильнее. Джисон не хотел выглядеть так, будто он и впрямь прогнулся под чужую указку, однако в положении он был и впрямь не в самом завидном. И что хуже всего, в это положение он загнал себя сам, умалчивая о своей влюбленности на протяжении немыслимо долгих полутора лет. Он ждал, ждал, ждал, чтобы по итогу Хенджина в одночасье получил кто-то другой.