drink, fxck & fall in love

За всю свою относительно небольшую жизнь ребенком в привычном всем понимании Чонину побывать не удалось. Только физиологически, но не ментально. Детство у него отобрали, украли самым бесчеловечным и жестоким способом, и утрачено оно было навек. Пора, лелеемая многими как нечто светлое и беззаботное, прошла для него в нескончаемых страхах, слезах и тревожности. Он предпочел бы никогда не вспоминать о времени, которое провел не за веселыми играми, а в постоянном стрессе. Днем он слонялся по улицам, лишь бы не возвращаться домой, а ночами, под громкие несвязные крики, доносившиеся с кухни, трясся в истерике под одеялом, заперевшись в своем крохотном закутке, называемом «детской» – ебаная насмешка, не иначе. До того, как он все чаще стал оставаться у бабушки, единственной, кто мог о нем позаботиться, он пытался быть «примерным сыном». Из скудного количества снеди он готовил для себя и для родителей что-то незатейливое и не особенно богатое на ингредиенты, тихо сидел в своей комнате, делая уроки под аккомпанемент бурных попоек и разгребал завалы, оставленные наутро. Он правда пытался научиться жить со всем этим, пока однажды в него не полетела приготовленная им же еда, пока отец не начал ломиться к нему, пытаясь вывести на бесцельный полоумный разговор, пока мать, наплевавшая на свой вид, потрепанная, оплывшая из-за алкоголя, не рассмеялась на все его устремления хоть немного прибраться. Чонину плюнули в душу, показывая, что все его порывы, все его существование – ничто. Его не любили и не презирали, он был никем и ничем. Чем в нем самом, его родители видели и то больше смысла в мутном осадке на дне рюмки с макколи. Чонин ожесточился. Он понял, что произведшие его на свет люди не стоили и ломаного гроша и бросил всякие попытки наладить с ними контакт. Он оставил всякую жалость и выучил новый урок жизни. Пусть хоть сгниют в собственном дерьме. Пусть хоть задохнутся в пожаре от незатушенной сигареты. Больше, чем кому-либо, он научился доверять только себе. Вплоть до старшей школы у него не было друзей, и он терпеливо переносил свое одиночество, довольствуясь редким, ни к чему не обязывающим общением с незнакомцами в игровых чатах, такими же никчемными и социально неприспособленными людьми, как и он сам. Эскапизму он никогда особенно не предавался, потому что по возвращении из мира фантазийного его так или иначе ждала суровая реальность, о которую разбивались всякие надежды. Люди «нормальные» его сторонились, а он сторонился «нормальных», ведь с ними он не мог быть на равных. Не с его дисфункциональной семьей, не с его нищенским достатком, не с его прошлым, в котором не было счастливых праздников и уютного домашнего очага. Впрочем, посреди черно-сизой топи его действительности зиял и небольшой островок с чистым белым песком. Бóльшую часть времени он жил со своей бабушкой, которая заменила ему обоих нерадивых родителей, а друзья, которых он обрел по чистой случайности, проявляли к нему, как к младшенькому, заботу и внимание; его впервые принимали без оглядки на бэкграунд, отчасти, вероятно, потому что и сами прекрасно понимали, каково это – по-своему «выделяться» на фоне сверстников. С ними Чонин мог расслабиться, мог в чем-то даже открыться, пускай и имея неискоренимые проблемы с доверием. Его искренне считали «своим», ничего не требуя взамен, и это чувство, пожалуй, согревало особенно сильно. Он бы и думать забыл о людях, бывших для него родителями исключительно номинально, если бы те не напоминали о себе. На порог бабушкиного дома периодически заявлялся отец, прося денег на опохмел; от одного только его голоса Чонина пробирала дрожь. Прежде, когда мальчик сбегал к бабушке, его силой забирали и возвращали в родные пенаты. Не потому, что скучали или волновались – делалось это из принципа, беспочвенного упрямства. Особенно тем руководствовался отец, желая утвердить власть хотя бы над бесправным и беззащитным сыном. Когда же тот подрос и научился огрызаться, приставать к нему стали меньше, а там и вовсе оставили все попытки вытащить его. Их силы все же были не вечны, и век, как и у всех, недолог. Но навещать родителей ему все же приходилось: о том просила бабушка, ходить на дальние расстояния для которой становилось все тяжелее. Изредка он заходил домой, чтобы из раза в раз наблюдать одну и ту же неизменную картину. Морщась от густой пелены смрадного табачного чада, он собирал пустые бутылки, чтобы выкинуть их на обратном пути вместе с прочим мусором, проверял полупустой холодильник, оставляя немного принесенной еды (что также не было его инициативой) и, наконец, заходил к себе в комнату, ныне слабо походившую на сколько-нибудь обжитую; выцветшие обои изрядно обветшали и потерлись, часть их свисала лохмотьями, сотворенными в чьем-то хмельном припадке, полки покрылись многолетним слоем пыли, витавшей в спертом воздухе. Белье на кровати пожелтело и сбилось. Чонин не питал ностальгии. Будь его воля, он бы ни минуты больше не провел в этом доме. Заходя в детскую, он будто лишний раз напоминал самому себе, кем не должен быть, кем не должен стать. Из замкнутого, запуганного мальчика он вырос в замкнутого, запуганного подростка. Однажды он разорвет цепь этого порочного круга, вырвется из удушающих пут прошлого, но покуда живы его родители, жизни ему не видать. Чаще, чем раз-два в месяц он не приходил, однако непредвиденный случай заставил его сделать это вновь, на следующий же день после предыдущего визита. Зайдя «домой» после школьных занятий, он обнаружил родителей в компании неизвестных собутыльников – менявшийся регулярно, контингент их сливался в единую биомассу пустых неразличимых меж собой лиц. Он проигнорировал оскорбительные реплики в свой адрес, пройдя прямиком в детскую, где в прошлый раз по случайности забыл старенький плеер. Купленный несколько лет назад на тщательно откладываемые карманные деньги, он исправно работал, и Чонин, хотя и имея возможность слушать музыку на своем телефоне, по-прежнему пользовался именно им. Он должен был быть среди груды мелких вещей на столе, однако как ни искал, найти его Чонин не мог. У него возникло нехорошее предчувствие, и он поспешил его разрешить, направившись на кухню. – Где мой плеер? – резко спросил он. – А мне почем знать? – отозвался изрядно поддатый отец. – Вот сопля, а? Приходит, ни здрасте, ни до свидания, а голос повышает! – Где. Мой. Плеер? – повторил Чонин свой вопрос, выделяя каждое отдельное слово. – Я оставлял его на столе. – Да уж хрен его знает, где теперь твой плеер бесхозный, – подала голос мать, издевательски осклабившись. Под глазом у нее красовалась совсем не женская ссадина. – Где был, там теперь нет. И компания зашлась гадким кашляющим смехом. Не люди. Чертовы животные, потерявшие всякую человечность, лживые, изворотливые. Известно, где был его плеер. Заложен за ничтожную сумму, потраченную на очередную чарку. Уж им ли о том было не знать. – Твари, блять, какие твари, – зарычал Чонин и вихрем унесся в свою комнату. Заперев дверь на тугую щеколду, он сел на корточки, плотно закрыл уши обеими руками и закричал от бессилия. В его крике была боль, нескончаемая, скребущая ржавым ножом по окровавленному мясу, а сам он, сжавшись у стены, больше напоминал воспаленный ком нервов, коснись – и все тело пронзит мучительный удар тока. Угловатый, изломленный, бесконечно одинокий, Чонин зашелся надрывным плачем. Он предпочел бы никогда не вспоминать о времени, которое провел так же, как проводил сейчас – таким и было все его детство. Он каждый день чувствовал не тепло, а отчаяние, не счастье, а тревогу и безнадежность, напряжение, покрывавшее плечи тяжелым полотном. Он каждый день вопрошал сам себя, есть ли предел его страданиям и когда они кончатся. Будущее представлялось ему беспросветным. Не сосчитать было дней, когда он не думал о самом худшем и бесповоротном, что могло произойти с человеком по его же воле. Что могло произойти с ним, будь он немного смелее.

***

– ... И все-таки, это такой серьезный шаг. Не представляю, как Чанбин-хен на него решился, он раньше даже и не упоминал про свадьбу. – А что тут решаться? Его барышня залетела. Тут уж вопрос ответственности. – Вопрос безответственности. С гондонами надо шпехаться, пока не женишься. – Может, у них порвался. – Думаешь? Скорее, хену, как и всем мужикам, захотелось потрахаться без него. – Ну, с другой стороны, а что в этом такого? В конце концов, многие пары приходят к тому, чтобы заниматься сексом без защиты, а они вместе, по-моему, почти год. – Да-да, ты бы давал ему без гондонов просто всегда. Ликси, почему ты его вообще выгораживаешь? Он же... натурал. Ну типа... По-моему, тебе нужно о нем забыть и найти себе кого-нибудь другого, с кем у тебя будет шанс. – А почему у меня не может быть шанса с ним? – Шанс на нормальные отношения, я имею в виду, а не перепихон втайне от жены. Бурное обсуждение светской хроники и свежих новостей, по обыкновению, происходили на кухне. За холодным кофе и легким завтраком перед очередным долгим рабочим днем в нем участвовали Минхо, Хенджин и Феликс; Сынмин, прежде периодически примыкавший к утренней трапезе, сейчас же, по понятным всем соображениям, от общения временно воздерживался и попросил соседей о нем не беспокоиться. Через какое-то время он вновь вернется в строй, а пока ему необходимо было уединение. Это, конечно, не значило, что о нем не волновались, однако из уважения к его горю его действительно лишний раз старались не трогать, давая пережить боль так, как ему было удобнее. То и дело ему оставляли какие-то сладости, записки, в которых осторожно справлялись о его самочувствии. Делали это Хенджин и Феликс, потому как Минхо все же не был ему близким другом и лезть в душу не собирался. – Ты драматизируешь, – сказал он, больше занятый своим сэндвичем. – Может, Ликси как раз-таки это и устраивает. Почти что свободные отношения. Все же разные, Джинни. – Хен прав, – кивнул головой Феликс на его реплику. Уж кто-кто, а он точно не был человеком, позволявшим обращаться с собой, как с безвольной вещью. Впрочем, для больших и сильных рук Чанбина он, может, и сделал бы исключение. – К тому же, кто бы говорил, жертва патриархата! Ты точно таким же натуралам демонстрируешь себя в женском белье, и ничего тебя не смущает. Хенджин красиво повел плечами, состроив надменное выражение лица: – Мне хотя бы за это платят, а ты, стало быть, делаешь это разве что для души. – Значит, она у меня есть. Отличная новость. – Не скажу, что лучше, а что хуже, – вновь заговорил Минхо, стоило упомянуть род деятельности его парня, – Но, вообще-то, малыш, я считаю, тебе стоило бы завязывать с вебкой. Сам видишь, к чему это привело. Хенджин вздохнул. Он уже слышал нечто подобное от некоторых прежних своих парней. Несмотря на тех, кто, ублажая собственные фетиши, поддерживал его способ заработка (иные даже предлагали заняться «этим» на одной из трансляций), большинство все же не одобряло тот факт, что партнер раздевался не только для них. Реакция ожидаемая, реакция обычных людей, не желавших ассоциировать партнера с проституированной работой. Но за критикой не следовало конструктивных предложений, а возвращаться за барную стойку ему, говоря по правде, совсем не хотелось. Он привык жить по определенным финансам, строить свой график так, как было удобно ему. Понимая, тем не менее, что карьера его однажды все же прервется, он надеялся, что это произойдет постепенно, с наименьшей болезненностью, когда у него будет, куда уходить. Минхо затронул этот вопрос прямо сейчас, едва ли не ставя ребром, и Хенджин оказался зажатым в угол. И отнюдь не так, как ему бы хотелось. – Да ладно тебе, – попытался он было храбриться, бодро взбалтывая трубочкой свой кофе со льдом. – Все в порядке! Мне уже, кстати, не приходят никакие сообщение, так что, возможно, мой сталкер решил от меня отстать. Может, это все же был тот говноед, которого ты отпиздил? Ах, ты тогда так круто– – Не переводи тему, – Минхо был неумолим. – Все правда хорошо! – настаивал на своем Хенджин. – Я могу запастись перцовым баллончиком или... Или могу купить какой-нибудь симпатичный складной ножичек. Не для прямого использования, конечно, но припугнуть можно будет! – Смотри, как бы тебе за это превышение самообороны не впаяли, – заметил Феликс, усмехнувшись. – Не впаяют, меня котик отмажет. Правда, котик? Невиннейше хлопая ресницами, Хенджин активно делал вид, что не понимает намеков, и тогда Феликс, будто суфлер, чуть подался к Минхо, намеренно громко зашептав ему подсказку: – Скажи ему, что ты ревнуешь. – Я ревную, – механически, но совершенно искренне повторил Минхо, и стукнул кулаком по столу, в картинной попытке придать своим словам больше веса. – Понятно теперь? Хенджину было ужасно приятно, но вопрос финансового благополучия все равно висел над ним Дамокловым мечом: – Ну, вот уйду я с вебки, а что дальше? Что мне делать? Кто меня будет обеспечивать? – Ну я, – пожал плечами Минхо, не видя какой-либо проблемы. – Это единственная сложность? – Вообще-то... Вообще-то да, – смущенно отозвался Хенджин, опустив взгляд. – Просто... – Король жезлов, – напомнил Феликс, словно из ниоткуда, и на него уставились две пары глаз, чуть более и чуть менее сведущих: Хенджин не до конца уловил намек, а Минхо о таро знал только то, что это карты. – В смысле? – переспросил последний в некотором недоумении. Хенджин, напротив, быстро вспомнил о раскладе, обещавшем ему и серьезные перемены, и любовь, и страсть, и, конечно, надежного спутника. За всем водоворотом событий он даже и не подумал, что прогноз, оказавшийся вполне правдивым, начал претворяться в жизнь. Детали трактовки он подзабыл, но не саму суть. Стало быть, Минхо – его Король жезлов, который и в самом деле мог прийти на помощь и стать настоящей опорой, сейчас и в будущем. Все совпадало, и по значению карты, и по характеристике его самого. Он сомневался бы меньше, вот только Смерть в конце расклада рисовала перспективы весьма и весьма расплывчатые. Что значит – новое начало? Что распрекрасный Король попользуется им и бросит, оставив не у дел? Что, дав надежду, рано или поздно он заберет все свои пылкие слова? Хенджин не хотел давить собственные чувства, но он на «отлично» знал главное правило: помнить о том, что ожидания порой бывают излишне наивны. – В день, когда ты к нам подселился, мы гадали, и у Хенджина был весьма любопытный результат, – пояснил Феликс, не слишком вдаваясь в ненужные подробности. – Как по мне, все очень точно сошлось. Так что… Ты бы подумал над предложением хена. – Да... да, хорошо, – покорно согласился Хенджин, в общем-то, не имея ничего против предложенной ему заманчивой перспективы. – Я подумаю. Хен, ты совсем-совсем против моей работы? – Ты сам-то как думаешь? – поинтересовался Минхо, скорее, риторически, нежели ожидая развернутый ответ. – Почему я должен делить с кем-то то, что принадлежит мне? – Можешь пойти рисовать фурри на потребу американскому зрителю, – подбросил идею Феликс, по чьим словам сразу было и не понять, подкалывает он или же правда пытается дать дельный совет. – Совместишь новый опыт со своими обширными познаниями в членах. – Сразу после того, как ты трахнешься с Чанбином, – не остался в долгу Хенджин, с той же милой улыбкой отвечая симметричным дружелюбно-колким замечанием. – И выйдет у вас с его женой славный такой любовный треугольник, ничего страшного? – Нет, конечно. Надеюсь, ты помнишь, что Бог любит троицу?

***

Место запланированной деловой встречи было выбрано Минхо неслучайно. Во-первых, склад находился в некотором отдалении от жилых районов, на опушке леса, а значит, шум от возможной (читать как: более чем вероятной) стрельбы не привлечет ненужное внимание случайных прохожих. Во-вторых, помещение принадлежало их организации, и потому никто не будет задавать вопросов по поводу крови. Ну, и, в-третьих, он не мог отказать себе в удовольствии заставить своего визави проделать как можно более длинный путь из своего кричаще роскошного особняка, расположившегося на другом конце города. – Смотрю, пунктуальность не Ваша сильная сторона, – мельком глянув на часы на запястье, нарочито любезно заметил Минхо, когда его запоздавший гость, наконец, прошел внутрь вместе со свитой телохранителей. – Еще бы. Заставил меня тащиться к черту на рога, – недовольно проворчал мужчина. – Ты должен был просто приехать на мою территорию, как я говорил. – Должно быть, Вы не поняли, господин Ким. Это не Вы назначаете мне встречу, а я Вам. И мне решать, где она будет проходить, – ответствовал его собеседник все так же спокойно, но с явственным намерением поставить на место. Господин Ким был значительно старше него, что-то около пятидесяти с небольшим. Невысокий, обрюзгший и стремительно лысеющий, когда-то он, может, и был преуспевающим бизнесменом, но сейчас уже порядочно подрастерял былую хватку и, видимо, чувствуя, что его бесценное время уходит стремился сгрести как можно больше денег в свой карман. В «их» общем деле то было более, чем объяснимо: где большой оборот, там и по-настоящему крупный кэш. Никто не запрещал обогащаться и питаться из общей «кормушки», однако коль скоро это шло в ущерб всей их системе, у зачинщика и «гнилого звена» начинались большие проблемы. Собственно, поэтому Минхо и прислали – утрясти все недопонимания и подчистить весь «мусор». – Ну и зачем ты меня вызвал? – по-хамски осведомился мужчина, смерив стоящего напротив презрительным взглядом. – У меня работы по горло. Минхо предпочел остаться нейтрально-профессиональным, даже не переменившись в лице: – У главного офиса есть к Вам много вопросов. К нам поступили сведения, что много товара стало уходить на сторону. Героин, прошедший через Вас, по прибытии в Японию оказался разбавлен дешевой дурью. Что и говорить, нашим партнерам это не пришлось по душе, – изложил он суть претензии и укоризненно покачал головой, словно отчитывавший нашкодившего мальчишку школьный учитель. С каждым его обвинительным словом Ким краснел, пыхтел и надувался все сильнее, а его маленькие свиные глазки, казалось, от мнимого негодования вот-вот вылезут из орбит. – Ты что, молокосос, считаешь, что это я приказал разбавить товар?! Да я в этом бизнесе был, когда ты еще пешком под стол ходил, и ни разу еще никого не наебал! – заорал он, тыкая пальцем в собеседника. Видит Бог, на актерском поприще ему удалось бы разбогатеть куда больше, чем на торговле наркотиками. Минхо, тем временем, беспристрастно продолжил: – Ой ли? Спизженный товар Вы реализовываете на месте, продавая барыгам поменьше. Этим Вы не только портите репутацию компании и воруете у нее деньги, Вы еще и привлекаете лишнее внимание правоохранительных органов. И не пытайтесь отрицать. У нас есть все Ваши переписки, а также информация обо всех скрытых счетах и транзакциях. Говоря это, он ничуть не лукавил и не блефовал. У них было все – от сальных сообщений в Тиндере молоденьким девушкам до электронного ключа банковской ячейки в Швейцарии, благо, их организация сотрудничала с некоторыми технически одаренными индивидами, помогавшими, ко всему прочему, и в делах более личных и частных. Ким, очевидно, был еще тупее, чем предполагалось и продолжал усиленно отпираться, не понимая, что каждая бездарная отговорка лишь ухудшает его из без того шаткое положение: – Не знаю, что там у тебя есть, но с тобой обсуждать это не намерен! Я буду говорить только с главным. Минхо постепенно начинал раздражаться. Мало того, что из-за устроенного им беспорядка пришлось возвращаться в эту, иначе не выразиться, «дыру» и сотрудничать с бестолковой провинциальной полицией, так ему еще и хамили прямо в лицо, хотя он был из центрального «филиала» и по иерархии занимал место куда выше, чем этот мелкопоместный наркобарон. Сделав шаг вперед, Минхо грубо схватил мужчину за порядком пропотевший воротник рубашки. Телохранители было дернулись в их сторону, но увидев, что люди по ту сторону вмиг щелкнули доставаемым оружием, затормозили. – Ты еще не понял, сука? Ты конкретно так объебался и тебя схватили за яйца. И мне решать, оставить их бесполезно болтаться или отстрелить нахуй, – гневно прошипел Минхо, а затем, с силой оттолкнув оппонента от себя, отпустил влажную ткань и с отвращением отряхнул ладонь. Ким, нелепо приходя в равновесие на ватных ногах, испуганно посмотрел на него и торопливо залепетал, тотчас переменив тактику выживания: – Я... я все верну! Даже больше! Скажи боссу, что он получит всю выручку с продаж здесь и возмещение за... одолженный товар. Я клянусь! – раболепно упрашивал он, складывая руки в молитвенном жесте. Он был жалок и никчемен, а в перспективе еще и опасен. В их бизнесе все было просто – однажды попав внутрь и забравшись достаточно высоко, выбраться можно будет разве что вперед ногами. Пришел и его черед подтвердить печальную правду сего порядка. – Разумеется, – милосердно согласился Минхо. – А еще все содержимое твоих вкладов будет пожертвовано в пользу организации. Тебе ведь уже больше не придется ими воспользоваться, не так ли? Не размениваясь на дальнейшие разъяснения, он кивнул своим людям, и те схватили трясущегося и кричащего Кима под руки. Его телохранители благоразумно предпочли не вмешиваться, понимая, что песенка хозяина спета. Минхо не стал стрелять в упор – не хотел испачкать дорогой костюм. Он предусмотрительно отошел на несколько шагов и только тогда спустил курок, хладнокровно оставляя в голове недавнего грубияна большое дымящееся отверстие. Наверное, это была самая неприятная часть его работы, но она была неизбежной расплатой за все те блага, что он от нее получал. Деньги, стремительное продвижение по службе, власть – он давно решил, что это более, чем стоит перехода на темную сторону. В конце концов, если не хочешь умереть от жажды, научишься пить и не из самых чистых стаканов. А Минхо не просто не собирался умирать, он хотел жить полноценно и ни в чем себе не отказывать, и если для этого придется марать руки, избавляясь от коптящих небосвод ублюдков, то так тому и быть.

***

По телевизору не шло ничего хоть сколько-нибудь стоящего внимания, и Хенджин со скучающим видом перелистывал каналы один за другим. В век интернета сие устройство в их доме утратило свою актуальность, отвечая, главным образом, за производство во время приемов пищи фонового шума, будь то новости, ток-шоу или видеоклипы. Шум этот порой был нужен для того, чтобы не заскучать в тишине или не ощутить прилив иррационального одиночества, возникавшего, когда дом пустовал: Минхо и Феликс отправились работать, а Сынмин решил подышать свежим воздухом на неспешной прогулке. Хенджину не хотелось испытывать все эти малоприятные чувства, когда он только-только начал отходить от недавней нервотрепки, и потому он силился найти что-нибудь ненапрягающее. Смотреть он все равно не станет, но редактировать фотографии на телефоне будет всяко приятнее под аккомпанемент какого-нибудь фильма или легкой передачи. Остановив свой выбор на каком-то кулинарном шоу, он занялся подбором подходящих кадров для нового поста в Инстаграм. По существу, какой-то особенной редактуре он фотографии не подвергал – может, разве что пропускал иные через фильтры для наилучшего результата. Он не считал «лайки» достижением, но кому не будет по душе фидбэк со знаком «плюс»? Разве что когда повышенное внимание не оборачивалось новыми дикпиками в директе, хотя и к ним он привык. От дел насущных Хенджина оторвал звонок в дверь. У всех жильцов их небольшой коммуны был свой комплект ключей, да и звонить у них было не принято – мало ли, кто чем был занят. Неприятный холодок вновь пробежал по телу, и Хенджин невольно напрягся. Он приглушил звук программы, отложил телефон и подошел к двери. Посмотрев в глазок, он немало удивился гостю, который оказался очень хорошо ему знаком; удивился же он потому, что не знал, по какому поводу тот решил заглянуть. Впрочем, вариант у него имелся. – Ты к Сынмину? – спросил он Джисона, предварительно поприветствовав. Вероятно, тот решил зайти за «товаром». – Его сейчас нет. – Нет, я не к нему, – ответил тот. – К тебе. Хенджин решительно не догонял, чем был обязан всплеску такого внимания, тем более, от человека, который не так давно от всей души вмешал его в грязь буквально ни за что. Он не забыл его оскорбления, пускай и не стремился держать их в голове и мазохистски прокручивать изо дня в день, однако его больше занимало настоящее, в котором ему и без того было, над чем поразмыслить. – Окей, проходи, – спокойно сказал он и направился на кухню, как бы предлагая гостю проследовать за собой. Тот так и сделал, заняв за столом один из стульев напротив Хенджина. Начинать разговор Джисон не торопился, по всей видимости, или пытаясь подобрать нужные слова, или отчаянно надеясь на то, что диалог не состоится вовсе, что, конечно, выглядело маловероятным, ведь Хенджин был прямо перед ним, смотрел в явственном недоумении, как на задачу по высшей математике. Да и не было у него путей к отступлению. Были ровно до тех пор, пока он не сунул злоебучую крысу в ту коробку, пока не оставил коробку под дверью, сбежав, как домушник. Пока не сказал все то, чего не должен был говорить, чтобы окончательно не потерять хотя бы крупицу надежды. Он мельком взглянул на диван перед едва слышно работающим телевизором, на тонкий плед в бело-сиреневую клетку; тот чуть сполз со спинки и был примят, как если бы на нем кто-то сидел или лежал. Мимолетная фантазия сама добавила деталей, рисуя их, словно цветным карандашом. Будь все иначе, они с Хенджином могли бы быть вместе на этом диване. Смеяться, обнимать друг друга, целовать. Как пара. Хенджин болтал бы о всякой ерунде, а после, играясь, залез бы ему на бедра, и тогда... – Так, ээ... Ладно, – резко выдохнул Джисон, собравшись и отгоняя ненужные образы. Говорить ему придется много, возможно, он даже столкнется с бурным возмущением, подкрепляемым матом, так что настраивать себя следовало бы не на эротические грезы, а на честное, хладнокровное признание, и с достоинством принять любой удар. – Это был я, – сказал он, не медля больше ни мгновения. – SMS-ки, коробка, сталкерство, вот это вот все. Он произносил все вполне отчетливо и ясно, но Хенджин, судя по полному отсутствию работы мысли на лице, по-прежнему не воспринимал вообще ничего. Наконец, когда услышанное начало им усваиваться, он слегка нахмурился, оставаясь при том в прежней растерянности. Он в самом деле не мог понять, зачем друг, приятель... whatever, кто-то по-своему близкий заставил его пройти через экспириенс, который в здравом уме и врагу не пожелаешь. У них с Джисоном было много противоречий, и относительно образа жизни друг друга, и касаемо взглядов на некоторые вещи, но все же они умели ладить и находить компромиссы, особенно поначалу, когда только-только познакомились. Они общались, проводили вместе время, делили воспоминания, и все это в миг оборвалось. Из-за чего? – То есть, ты... Это был ты? – переспросил он, не зная, как реагировать; по мере сомнений его охватывало закономерное негодование, чего Джисон и ожидал. В попытке сладить с эмоциями Хенджин нервно застучал пальцами по столу, заерзал на стуле, подавляя желание вскочить с места и закатить настоящий скандал. Видит Бог, давалось ему это с большим трудом. – Ты просто... придурок, ты знаешь это? Ты... Да я... Да я и подумать не мог! Но почему, зачем тебе это? Ты буквально доводил меня до слез! Озвучив последнюю фразу, он едва не сопроводил ее наглядным примером, на что Джисон, не дрогнув, ответил: – А ты мне сердце разбил, но тебя же это не ебало ни разу. – Что..? – Что слышал. Нет, – он поправился, – слишком грубо, ты, наверное, обидишься. В общем, ты мне нравишься. Больше, чем просто нравишься. Я тебя... Черт. Я тебя люблю. Джисон влюбился в него сразу же, как впервые увидел. Крис говорил, что его парень красивый, но тот был очень красивый. И невероятно милый: в первую их встречу Хенджин держался совершенно по-ангельски (не в пример себе нынешнему), стеснялся, когда Крис обжимался с ним и горячо целовал. Уже потом Джисон узнал, что новый знакомый был отнюдь не так прост, и что на жизнь он зарабатывал продажей своего тела, пускай и виртуально. Признаться, его это покоробило, несмотря даже на то, что сам он был по-современному открытым во многих аспектах. Что кто бы ни сказал, для многих подобное свободомыслие неприемлемо, и неважно, работа ли это в сфере секс-услуг или же регулярная смена партнеров. Сам Хенджин, разумеется, осуждал слатшейминг, считая, что это не более, чем ханжество; отчасти сказывалось воспитание в консервативной среде, где в пику строгим родителям и общепринятой норме морали он стремился жить по-своему. Криса его работа и стиль мышления вполне устраивали, стало быть, и друзья должны были, как минимум, не чинить им препятствий. К их отношениям Чанбин отнесся ровно, абсолютно спокойно, Джисон предпочел придержать язык за зубами. Однако ни одна пресловутая «норма» не помешала последнему спускать при фантазиях о Хенджине. Нет, поначалу он терзался чем-то наподобие мук совести, ведь Крис был одним из его лучших друзей, и дрочить на его пассию было немного «не по понятиям». Успокаивался он тем, что Хенджин сам позволял о себе фантазировать, сам раздвигал ноги для тех, кто платил за приватку и сам же дарил иллюзию того, что он принадлежит только своему зрителю, всем вместе и по отдельности. На нем и была ответственность. Не Джисон платил за то, чтобы Хенджин трахал себя игрушками, а Хенджин заводил его, завлекал своим телом, игривой одеждой, блеском пухлых накрашенных губ, шелковыми лентами в касавшихся плеч темных, еще не обесцвеченных тогда волосах. Джисон всего лишь был его клиентом, как был бы, если Хенджин продолжал работать в кофейне. Несмотря на некоторую противоречивость чувств, Джисон довольно неплохо взаимодействовал с Хенджином и в реальной жизни. Иной раз они могли болтать по Сети вплоть до утра, если сходились на чем-то общем, обменивались мнениями, много смеялись, и у Джисона порой складывалось ощущение, что их дружба начинала искрить чем-то особенным, легкой, покалывавшей химией, россыпью волшебного порошка, дурманившего еще пуще при каждой совместной тусовке, при каждом случайном соприкосновении. Ему казалось, что и Хенджин смотрел на него каким-то особенным взглядом, долгим, пытливым, подчас даже... манким. Он гадал, крылся ли за тем плотский интерес, ведь к моменту эскалации тот все еще встречался с Крисом: Хенджин мог быть любвеобильным, но измены не одобрял. Однако даже когда те расстались, Джисон не осмеливался на прямой флирт. Это могло стать большой неловкостью, ведь выходило, что он имел на Хенджина виды еще когда тот был занят. Да и кем занят – его бро! К тому же, его могли и отшить, и тогда все стало бы хуже некуда. Подобные этические дилеммы разрешали время и случай, и однажды сама удача одарила его своей милостью, дав поистине прекрасную возможность отыскать ответы на все животрепещущие для него вопросы. Не только удача, но, возможно, и судьба. Кто бы еще столкнул их в гей-клубе, если не само провидение? Джисон, конечно, о планах Небесной канцелярии на свой счет не знал и пришел в клуб по иной цели. Дрочить на Хенджина было прекрасно, однако ему хотелось довольствоваться не только собственной рукой, но и чьим-нибудь ртом, например. Поэтому он намеревался подцепить какого-нибудь симпатяжку за сексом без последующих обязательств и даже быстро нашел подходящий вариант. В общении тот оказался довольно скучным, и Джисон вяло надеялся на то, что хотя бы трах с ним будет не так плох. Узнать это он не успел: его внимание вдруг привлек очень знакомый силуэт, который терялся в двух фигурах повыше и покрепче. Пожалуй, главным образом его напрягло то, что зажатый меж двумя незнакомцами Хенджин едва держался на ногах. Джисон сам не понял, как бросил что-то вроде небрежного «извини» собеседнику и направился к объекту своих истинных мятежных чувств. – Эй, – окликнул он троицу; парни нехотя оторвались от своей добычи и окинули Джисона с головы до ног не слишком-то дружелюбными взглядами, недвусмысленно намекая на то, что в четвертом участнике они не нуждались. – Чего? – спросил один из них. – Хани-хен! – весело воскликнул Хенджин, хотя и порядком размазанный. О, здесь был не только алкоголь. – Так рад тебя видеть! Улучив миг, когда хватка его спутников ослабла, он бросился старшему в объятия и повис у него на шее. Приятно взбудораженный сим действом, Джисон не упустил возможности положить руку Хенджину на талию, но тот и не возражал, прильнув только сильнее. От него пахло соджу, цветочным кремом и тяжелым мужским одеколоном, по всей видимости, влачащимся следом от тесных обжиманий с другими. Казалось, своим порывом Хенджин будто давал понять, что в той компании ему некомфортно, что было, собственно, неудивительно: было кристально ясно, что те собирались с ним сделать, воспользовавшись беспомощным состоянием. Может, они же его и накачали не пойми чем. Он не отдаст им Хенджина. Крепко обняв его, Джисон бросил в сторону незнакомцев взгляд, не суливший ничего хорошего. Те, вероятно, поняли его намерения и вступать в открытый конфликт не стали, решив подыскать кого другого. Подумали, что нарвались на ревнивого бойфренда?.. Джисону это более, чем польстило, пускай правда делилась надвое. В любом случае, это был весьма неплохой исход, потому что, признаться, ему меньше всего хотелось ввязываться в потасовку сразу с двумя. Не очень-то честный расклад для него одного. – Ты как, в порядке? – спросил он все еще пребывавшего в состоянии нестояния Хенджина. – Мхмм, – глухо отозвался тот ему в плечо; впрочем, чувствовал он себя совсем неплохо, потому что стоило только звучавшему треку смениться на другой, с тем же однотипным битом в другой обработке, как он тотчас отлип от Джисона и в приливе откуда-то взявшихся сил поспешил утянуть его в гущу толпы. – Пойдем танцевать! Джисон не стал спорить (все равно бессмысленно) и позволил увлечь себя в шумный водоворот людей. В отличие от композиторства, это была немного не его стезя, а вот Хенджин развлекался вовсю; казалось, он был готов танцевать ночь напролет, столько у него было энергии. И делать это он хотел явно не один: он то и дело жался к Джисону, касался его, очевиднейшим образом намекая на то, что был бы не прочь стать еще ближе. Ему не следовало бы вести себя столь откровенно, если за его действиями не скрывался определенный посыл. Джисон мазнул руками по его бедрам, желая притянуть их обладателя к себе, на что Хенджин лишь рассмеялся и упорхнул на небольшое расстояние для острастки. Ему не следовало бы играть столь нечестно с чужим сердцем, если он ничего не питал в ответ. – Я хочу ссать, – прямолинейно громко и неизящно заявил Хенджин, вволю натискавшись под предлогом танца. – Ну пойдем, поссым, – Джисона его непосредственность ничуть не смутила, хотя и весьма забавно сыграла на контрасте с его внешним очарованием. Он мог бы остаться на танцполе и подождать, однако что по-трезвому, что сейчас Джинни был не слишком-то надежным и рисковал – ну, мало ли – обзавестись новым нежелательным знакомством, которое пришлось бы очень некстати. С тем он решил выступить сопровождающим, и правильно сделал: по пути Хенджин, которого слегка заносило, умудрился собрать все углы. В уборной он остановился у зеркал при входе, предлагая Хенджину автономность действий. Успешно справившись с поставленной целью, тот вскоре вернулся. – Так жарко, пиздец, – поделился он, заплетаясь в словах. При несколько порушенной градусом и неизвестными веществами координации, он добрался до одной из раковин в углу и неторопливо извлек из кармана излишне тесных джинсов помаду, решив обновить стершийся с губ цвет (пил или целовался с теми двумя?). Закончив, он обернулся к Джисону и кокетливо склонил голову набок: – Тебе нравится? Опираться при этом на близстоящую стену было совершенно необязательно, но тем он лишь в очередной раз показал, на что рассчитывал. Об ином судить не приходилось – не после того, как он чуть изогнулся, подавшись бедрами и соприкасаясь с холодной плиткой одними лопатками. Джисон шагнул к нему навстречу, закрывая собой. – Нравится что? – спросил он, ощущая, что его начинает буквально потряхивать от возбуждения. – Цвет помады? Он слишком похабный. – Не будь таким скучным, – Хенджин захихикал, бесстыже цепляя шлевки его джинсов, дразняще затрагивая ремень. То, как он терся, выходило за все допустимые рамки дружбы. – Он мне идет. «Потому что ты и сам выглядишь так», подумал Джисон, почти с обожанием глядя на младшего. Он просто дико хотел выебать его, сейчас, здесь, у этой же чертовой стены. Какие уж тут были неразрешимые дилеммы! Все они вмиг оказались пустыми, когда Хенджин так предлагал себя. Ох, Крис его по-мужски поймет – он ведь успел порядком попользоваться Хенджином и знал, каково было с ним спать. Он и после расставания признавал своего бывшего горячим. Горячим и готовым на все. Джисон был наслышан об их сексуальной жизни. Он честно больше не мог терпеть, и потому припал к Хенджину поцелуем, требовательным, страстным, глубоким, крепко сжал его тонкую талию. Джисон был трезв, но стоны, тонувшие в гулкой музыке, опьяняли его слаще вина. Право, в своем бесцельном ожидании он потерял уйму времени, несколько невыносимо долгих месяцев, а ведь плод, который он так жаждал вкусить, сам хотел быть испробованным. До приторного сладкий, до невозможного податливый. Искушающий, как яблоко в Райском саду и ядовитый, что аспид-искуситель. – Ты просто охуенный, – пробормотал Джисон, насилу оторвавшись от чужих губ; от жадных влажных поцелуев смазавшаяся помада была и на его лице, и на лице Хенджина, на что обоим было чертовски плевать. – Uh-huh, honey, – соблазнительно протянул тот, пьяно улыбаясь. Он балансировал на грани реальности и эйфории, и все же его тело чувственно отзывалось на присутствие Джисона. Значит, он хотел его тоже. Джисон не был «близок, чтобы влюбиться», он уже был влюблен, окончательно и бесповоротно. С первого дня, при первой же встрече, любовь пришлась ему ударом под дых, выбила воздух из легких и почву из-под ног. Хенджин был просто «пиздец», но стоил всех «хороших» и всех «правильных», он стоил всего. С ним Джисон как никогда чувствовал себя живым. Он развернул размякшего Хенджина лицом к стене и ощутимо вжался сзади, скользнув руками под его светлую тонкую майку, всю расшитую какими-то камушками, бусинами и пайетками – Джисон и слов-то таких не знал, пока Хенджин однажды не провел ему ликбез. Хенджин вообще обожал все яркое, цепляющее глаз, подчас аляповатое, но ему оно даже шло. Надень эту ерунду кто другой – эффект был бы безнадежно загублен. Все эти пестрые, кричащие шмотки были, безусловно, именно «его» стилем. Гейским он был, в самом деле, просто во всем. Впрочем, едва ли в тот момент Джисона занимали его гардеробные предпочтения. Разгоряченный, он думал о том, что у Хенджина охренительное тело. Все его линии, косточки бедер, подтянутый плоский живот, слегка выступавшие ребра, затвердевшие от холода чужих пальцев соски – все то, что он прежде видел только с экрана теперь было доступно его рукам, которым он с наслаждением дал волю. Джисон слышал, как Хенджин издавал какие-то невразумительные хныкающие звуки, и счел то за бесспорное одобрение своих действий, активно продолжая. Им бы уединиться в одной из пусть и не самой стерильно чистой, но пустовавших кабинок, ведь, дорвавшись друг до друга, они так и не удосужились сменить место, и своей страстностью привлекали навязчивое внимание других посетителей. А еще Хенджина (даже с учетом его профессии и с тем, сколько в нем побывало хуев) следовало бы растянуть, но кроме жидкого мыла вариантов смазки у Джисона не было. Благо, хоть презервативы имелись у обоих. Однако настрой Хенджина вдруг переменился. Его постанывания стали звучать громче и словно бы встревоженно, как если бы его что-то начало беспокоить. Он встрепенулся в руках почти что партнера, задергался пташкой, пытаясь снять с себя оковы его рук. – Что случилось? – спросил Джисон, откровенно недоумевая, ведь еще пару мгновений назад все было просто восхитительно. – Я сейчас блевану, – жалобно простонал Хенджин и пулей устремился в кабинку, где, хлопнув дверью, зашелся в судорожном кашле. Такое случалось, когда переберешь. С алкоголем, с сомнительной дурью, с фармой. Когда намешаешь этот адский коктейль в одном котле. Поначалу все классное, цветное и яркое, а затем начинало штормить и бросать в озноб. Можно было и отъехать, если организм не вывозил и если «колеса» были хуевые. Джисон мог только догадываться, что Хенджин употребил, сам или по незнанию, но выносило того мучительно. Пока старший держал его за волосы, он, с дрожью вцепившись до побелевших костяшек в стульчак, исторгал из себя все выпитое и съеденное. Он толком ничего не видел из-за устлавших глаза слез, мало что соображал из-за «вертолетов» в своей голове и исчерпал всякий запас сил. Когда же Хенджин иссяк и расклеился, Джисон подхватил его, приобнимая за плечи. – Все хорошо, ну, сейчас пойдем умоемся, – принялся он утешать его, ведя себя так размеренно и спокойно, будто это не он отчаянно подавлял болезненный стояк до сих пор. Ситуация была, конечно, фееричная, но, по меньшей мере, вполне объяснимая. Он понимал, что этой ночью секса ему не видать, и потому усиленно старался примириться с судьбой и остудить пыл. Во всяком случае, трахать изможденного, пребывавшего в бессознательном после тошноты состоянии Хенджина казалось ему не очень-то правильным. Уже лучше они займутся любовью в следующий раз, чтобы Джисон чувствовал, ну типа... Отдачу и вовлеченность. Взаимность, каковая была у них до того, как Хенджин унесся блевать. Джисон умыл его одной рукой, утер потекшую тушь бумажным полотенцем; особенно положение он не поправил, превратив Хенджина в бледное подобие енота. Мельком взглянув на свое отражение в зеркале, стер и с себя размазанную краснотой помаду, коей попачкался при поцелуях. Такси, что он затем вызвал, долго ждать не пришлось: где еще обретаться водителям в поисках быстрого заработка, как не близ ночных заведений? В салоне Хенджин провалился в беспокойную дрему. Даже сквозь пелену опьянения он тянулся к своему спутнику, держал его за руку, сплетаясь пальцами, доверчиво жался к нему. Джисон и не думал, что все произойдет так скоро и так неожиданно. Нет, он подозревал, что Хенджин неспроста флиртовал с ним, двусмысленно себя вел и позволял определенные действия в свою сторону все это время, но все же он действительно не рассчитывал на то, что они сойдутся так стихийно. Они почти что трахнулись... Подумать только. – И почему я не удивлен, – прокомментировал Феликс бездыханное тело Хенджина, когда полуночную тишь прорезал дверной звонок. – Ладно, давай перетащим его в комнату. Джисон счел нужным отвезти Хенджина по его адресу, потому что так было несколько ближе, а соответственно, и дешевле. Он все еще не воротил крупными суммами, пускай не так давно и продал парочку битов. Все равно не деньги по сравнению с тем, сколько зарабатывал Хенджин, просто задирая юбку. Его комната ему подходила: на столе, например, был художественный бардак из палеток, кистей, помад и прочих косметических средств, о существовании и применении которых Джисон не имел и понятия. Обстановка же была ему более, чем знакома, но дабы не подать виду, он сдержанно кашлянул: – Как будто в комнату младшей сестры зашел. – У тебя есть младшая сестра? – поинтересовался Феликс, подкладывая Хенджину подушку под голову. – Нет. Но если бы была, то ее комната выглядела бы именно так. Предусмотрительно оставив Хенджину стакан воды, Феликс негромко закрыл дверь в его комнату и обратился к Джисону, неловко переминавшемуся в гостиной: – Спасибо, что помог ему. Останешься? Я постелю на диване. Оставайся, – добавил он чуть настойчивее, видя, что Джисон сомневался. – Завтра хоть на автобусе можно будет нормально добраться. Этот аргумент Джисона вполне устроил, и он согласился. Феликс дал ему подушку и плед, и через некоторое время в квартире вновь воцарилась тишина. Джисон заснул не сразу – не мог, овеянный массой впечатлений. Лежа на спине, он вновь возвращался к тому, что произошло между ним и Хенджином. Их отношения, очевидно, претерпели изменения – не могли не после того, что почти произошло. То, что «почти» – поправимо, шанс им еще представится. Ну а с фантазией у него все было отлично. Он, например, явственно представлял, как Хенджин сосет ему или скачет на его члене. «Хани-хен такой классный!», восторгался бы тот, глядя на старшего с обожанием и желанием. Он отдавался бы только ему, в любом месте, на любой поверхности, нагой или в кружевном белье, которое сохранял для привата. А еще Джисон думал о том, как Хенджин будет ерзать и хныкать под ним, громко и плаксиво стонать «Оппа~!», пока он будет вбиваться в него: как-то он уже платил ему за подобный сценарий, но испытать это в реальной жизни ощутилось бы в сотню, в тысячу раз круче. У них все будет, как у всех настоящих пар. Как у Сида и Нэнси. Как у Курта и Кортни. Как у Томми и Пэм. Как... Наутро его разбудил Сынмин – несильно потряс за плечо и предложил кофе. Джисон, сонный и изрядно помятый, на автомате кивнул, а затем, полежав еще немного, наконец, согнал остатки сонливости и сел на своей импровизированной постели. Под мерное жужжание работавшей кофемашины он думал о том, как бы ему подступиться к немало волновавшей его чувства теме. Объект их, к слову, видимо, все еще отсыпался, потому что на кухне было крайне малолюдно: только Сынмин и, собственно, сам Джисон. – А где остальные? – спросил он. – Феликс пошел гулять с сестрой, Хенджин у себя, – ответил Сынмин, параллельно набирая что-то в своем телефоне. Когда же послышался шум открывающейся двери, он поднял голову и откомментировал: – Легок на помине, кстати. Контактировать до первой утренней кружки бодрящего кофе Хенджин, по всей видимости, не собирался; сразу пройдя на кухню и без сопутствующих слов заведя аппарат, он так же молча и стремительно направился в ванную комнату, где провел порядка десяти минут, но вышел в виде гораздо более приличествующем. Взяв кружку с уже готовым напитком, он приземлился на один из стульев рядом с Джисоном. – Как насчет «Доброго утра»? – осведомился Сынмин проформы ради. Хенджин чуть поднял вверх руку, мол, обожди, затем сделал пару глотков кофе и расслабленно выдохнул: – Вот теперь я могу говорить. Ты как будто не знаешь. – Я-то знаю, а вот со своим спасителем мог бы и поздороваться. Как думаешь, кто приволок тебя сегодня домой в ночи? А то ты мог бы валяться непонятно где. Хенджина эта перспектива, казалось, ничуть не испугала, словно подобное в его жизни уже происходило. Благодарности, впрочем, долго от него ждать не пришлось – посмотрев на сидящего близ Джисона, он страдальчески вздохнул (едва ли всерьез) и ткнулся лбом ему в плечо: – Спасибо, что помог, хен. Тот, не подав виду, насколько ему пришелся по душе жест младшего, подавил желание приобнять его за плечи и ответил как можно более непринужденно: – Не за что. Ты вообще как? – Да я… Ничего не помню, если честно! – сказал Хенджин, издав неловкий смешок. – Как отшибло. Ему и невдомек было, как мгновенно сердце Джисона ухнуло куда-то вниз. Не помнил, стало быть. Ни поцелуев, ни своих томных вздохов под чужими руками, ни неслучившейся по досадному недоразумению близости. Не помнил, потому и вел себя так, будто для него все было в порядке вещей и ночью не произошло абсолютно ничего особенного. Так, совершенно рядовая ситуация с малознакомыми людьми, с которыми он чуть не переспал. – Вообще? – переспросил Джисон, не будучи уверенный в том, стоило ли ему для восстановления утраченных воспоминаний озвучивать подробности столкновения в клубе. Хенджин попробовал было напрячь все то немногое, что крылось в его очаровательно пустой головушке, но затраченные усилия оказались напрасны. Он не мог вспомнить решительно ничего, что происходило с ним после первых двух бокалов спиртного, и тщетно пытался воссоздать картину вечера по смазанным образам. По мере озвучивания им своих измышлений, Джисон становился все мрачнее, почти не скрывая того, как его задела столь выборочная память: Хенджин помнил, как звали тех двух, с кем он познакомился (Хендже и Джуен. Как будто ему было не похуй и имело значение), но не помнил того, как тесно прижимался к своему хену временем позже. Это было чертовски некрасиво с его стороны и до бесконечного пренебрежительно. Выходило, что вместо Джисона мог бы быть любой другой человек и Хенджин ровно таким же образом не вспомнил бы и его. Джисон ушел бы, полыхая от злости, но напоследок Хенджин прибегнул к запрещенному приему, который чуть подсластил горечь пилюли честного беспамятства: обнял стоявшего у порога старшего, как если бы пытался загладить свою перед ним вину и выразить признательность за помощь. Отчасти, это было справедливо, ведь если бы не Джисон, Хенджин проснулся бы не в своей кровати, а рядом с теми, кто опоил его неизвестно чем и вдоволь бы попользовал. К тому же, он определенно заслуживал снисхождения не только за искренний порыв в знак благодарности, но и за свои неприлично короткие спальные шорты: Джисон еле удержался от того, чтобы не провести по линии ягодиц, облегаемых неплотной хлопковой тканью. Он решил дать Хенджину время отойти, дабы их общение постепенно и безболезненно вернулось в прежнее русло. К тому же, его и самого на какой-то период поглотили работа и творчество, так, что Джисон порой забывал не только про трансляции и переписку, но и про банальный прием пищи. Живя один, он вполне довольствовался имевшимся раскладом, пускай и не был бы против, если кто-то взял бы на себя малоинтересный быт в виде уборки и готовки. Но, к сожалению, Хенджин всегда был больше занят своей внешностью, а приготовлению еды предпочитал услуги по ее доставке. Он мог бы обслуживать Джисона, но делал бы это, как умел. В определенном ключе, говоря по существу. Их следующая встреча состоялась спустя две долгих недели, но прошла совсем не так, как Джисон ожидал. Порядком соскучившись по Хенджину, он надеялся, что им удастся поговорить с глазу на глаз и определиться, в конце концов, с их подвешенным статусом. Уже не «просто друзья», но еще не любовники. Неопределенность его не устраивала, но вместе с тем сглаживала острые проблемы с доверием, оттягивая час Х, ведь, помимо прочего, для Джисона это было напрямую связано с его гордостью, которая в миг рассыпалась бы, если Хенджин вознамерится отказать ему публично. Переживать подобное унижение ему совершенно не хотелось, как, впрочем, не хотелось бы кому угодно. Однако признаваться в своих чувствах ему тогда и не пришлось. – Правда или действие? – Правда, – отозвался Хенджин, не боявшийся каверзных вопросов. Уверенности его немало способствовала банка некрепкого алкоголя, не пьянящая до беспамятства, но отдававшая в голову россыпью легкого хмеля. – Тогда… – Чонин задумался, а после хитро заулыбался. – Расскажи про свой последний секс. – Нини, тебя правда такое интересует? – Хенджин в мнимом изумлении прикрыл было рот рукой, однако ничуть не спасовал, готовый отвечать безо всякого стеснения. – Наш милый малыш совсем вырос! Ладно, ладно. Вопрос, заданный Чонином был, разумеется, продиктован ничем, кроме праздного любопытства, и все же Джисон невольно насторожился: то было неслучайно, верно? Может, сама Вселенная выводила Хенджина на разговор с ним, подбрасывая чужими устами наводящие вопросы? Хенджин порушил все его хрупкие чаяния, играя ими, как мячиком. – Короче, на прошлой неделе я с друзьями ездил в Сеул. Мы тусили на Итэвоне, и там я познакомился с одним парнем. С... темнокожим парнем. Честно, я не помню его имени. Мы немного пообщались, а потом пошли в мотель, ну и... – глаза его сверкнули озорством, означавшим, надо понимать, недетское времяпрепровождение. – Хера ты, конечно, – удивленно выдохнул Чанбин. – Экспериментатор. – Ну, а почему бы и нет? В жизни надо попробовать все. – Всё, но не всех же, – рассмеялся Крис и покачал головой, однако без какого-либо устремления осудить бывшего. – Ты решил переебаться с половиной планеты Земля? – Ну тебя! – усмехнулся Хенджин, нисколько, впрочем, не обидевшись. – Зато… У него был такой большой. Вот такой! Как в порнухе. Господи, он аж проступал через мой живот. – Вы же с гондоном..? – Конечно! Я же не ебнутый, спать с малознакомыми людьми без защиты. – И то молодец. В общем, поставил себе «галочку». – Может, и он себе тоже. Кто бы не захотел трахнуться с таким миленьким белым мальчиком, как я. – Ну, формально, ты тоже не белый. Этнически, – резонно заметил Сынмин. – Все мы дети Божьи, – ответил за друга Феликс, бывший самым первым слушателем всей этой истории. – Даже те, кто предпочел не плодиться и размножаться, а заниматься мужеложеством. Не осуждаю, впрочем. – Потому что сам такой же, сладкий, – медовым голосом ответил Хенджин. – Да и знаете, не стоит стигматизировать секс. Типа... Это всего лишь ебля. Главнее то, какой смысл ты туда вкладываешь, спишь ли ты по нужде или с любимым человеком. В обоих случаях нет ничего постыдного. Хенджин искренне верил в то, о чем говорил, – в свободную от всяких предрассудков и штампов любовь. Не за то же ли боролись прошлые поколения? За любовь, за секс, за идентичность и самовыражение, за свободное покуривание травки. Ныне же они, вероятнее всего, благоговейно нянчили внуков, а в былое время ни в чем себе не отказывали. Хенджин был взрослым мальчиком, достаточно раскрепощенным и сексуально активным (пассивным), и потому не видел ничего зазорного в своих постельных приключениях. Во всяком случае, ему совершенно точно будет, что вспомнить на склоне лет. Для Джисона же все прояснилось и стало предельно понятным. Все те воздушные замки, что он, мечтатель, себе понастроил, превратились в унылые каменные развалины. Ни о какой перспективе отношений с Хенджином не шло и речи. Тот флиртовал, кокетничал и попросту водил его за нос, а он и поверил, как какой-то... зеленый нецелованный девственник. Слушая безмятежную болтовню Хенджина и закипая от каждого его нового слова, он отчаянно подавлял желание плеснуть ему пивом в лицо, а затем, скомкав банку, бросить ее в него же, потому что, блять, нельзя быть такой блядью. Нельзя обещать того, что и не думал выполнять, нельзя играть с чужими чувствами, нельзя давать ложную надежду, нельзя относиться к близости как к чему-то безобязательственному. Джисон и сам не особенно соблюдал половую воздержанность, но он хотя бы был честен по отношению к своим партнерам или партнершам. Он не лил им мед в уши, не разменивался на бесстыжий флирт и, что главнее всего, не делал вид, будто ничего не было. Окей, он не трахнул Хенджина, но что насчет сексуального напряжения, витавшего меж ними на протяжении месяцев? Что насчет поцелуев, соблазнительных взглядов и стонов? Не испытывай Хенджин и доли влечения, стал бы он отдаваться чужим рукам с такой же чувственностью?.. Может, и стал бы. Потому что он пьянь и неразборчивая давалка. Потому что бухло и члены – все, что его, блять, интересовало в жизни. Плевать он хотел на чьи-либо чувства, кроме своих собственных. А уж их он, не в пример другим, лелеял, упиваясь очередной личной драмой. Вся глубина его любви умещалась в два пальца. И он – особенный? Стоил всего и всех? Тот самый? Полная хуйня. Джисону было отвратительно, тошно и больно, так больно, что какое-то время он видеть Хенджина не мог, не то, что общаться с ним. Он игнорировал его сообщения, которые, за отсутствием отклика, постепенно сходили на нет, не посещал трансляции, не просматривал обновления соцсетей. Он был бы рад и вовсе вырвать эту страничку из своей жизни, но не мог, покуда Хенджин был вхож в его круг общения. Тогда неприязнь сменилась злостью, резкой и непримиримой, брезгливым отторжением и… старательно подавляемой почти постоянной ревностью, потому что уйти от своей любви ему так и не удалось. Впервые повздорив с Хенджином на какую-то отвлеченную тему, он ощутил некоторое удовлетворение, и вместе с тем мгновенно захотел взять все свои слова обратно, видя, как младший опешил: ведь прежде хен вел себя с ним совсем иначе. Их общение переменило курс, обрастая взаимными поддевками, но таким образом Джисон хотя бы как мог находиться рядом и не взрываться от острого раздражения, слыша об очередном парне Хенджина. Он то и дело стремился принизить его выбор, потому что по-прежнему думал о нем, хотел его и ждал, что в один прекрасный день Хенджин поймет, как ошибался, из раза в раза выбирая не того. И он же был рядом, когда изначально обреченные на провал романы оканчивали свой непродолжительный срок, пытался поддержать, издалека и невзначай намекая на определенную кандидатуру. – Я совсем никому не нужен, – плакался Хенджин, когда в очередной раз разошелся с кем-то, с кем встречался от силы месяц. – Меня никто никогда не любил. «Никто, кроме меня», с досадой думал Джисон, вновь и вновь подавляя терзавший грудь порыв признаться. Он не был уверен в Хенджине, но куда больше он не был уверен в себе, что мешало, пожалуй, сильнее. А теперь, когда все кончилось, не успев начаться, он сидел напротив своей мечты и понимал, что каждый день его малодушной трусости привел к полному фиаско. Стоила ли его гордость того? Стоило ли того его мнимое спокойствие? Тысячу раз нет. Хенджин не проронил и слова с момента последней реплики своего гостя. Очевидно, потому, что неожиданное признание выбило его из привычной колеи, где они катали друг друга на эмоциональных качелях и не были излишне тесно связаны. Все это время он будто знал другого человека – язвительного, нерационального, по-своему взбалмошного. Тот, кто спокойно и прямо говорил ему о своей любви, не был тем Джисоном, с которым его связывало приятельство. Хенджин не мог поверить в то, что слышал. Это было странно, ошеломляюще, почти невозможно. Совершенно позабыв о всех запретах Сынмина, он, с пустой отстраненностью в глазах, закурил прямо на кухне. Джисон, несмотря на сильное желание сделать то же, предпочел воздержаться. – Я не знаю, что делать, – признался Хенджин после пары затяжек. – Как нам после этого быть? – «Нам»? – усмехнулся Джисон, но, скорее, невесело, ведь ныне ему не приходилось обманываться подобной обнадеживающей формулировкой. – Может быть какое-то «мы»? Не знаю. – Я тоже не знаю. Помолчав еще немного, до тех пор, пока сигарета не была выкурена, Хенджин нерешительно задал вопрос, возникнувший бы у любого на его месте: – Хен... Почему ты не сказал мне об этом раньше? – А ты бы согласился со мной встречаться? В ответе Джисон не нуждался. Он мог прочесть его во взгляде Хенджина, в котором сошлись сомнение, растерянность и совсем не было тех чувств, на которые он хотел бы рассчитывать и которые все это время напрасно пытался отыскать. Ему стоило бы смириться с самого начала и не питать пустых иллюзий, когда Хенджин оставался «в активном поиске». Тот бы не выбрал его тогда, как не выбрал бы его и сейчас. Иногда любовь бывала неразделенной, и с тем было ничего не поделать. Все сны наяву растворялись, все сердца разбивались, и Джисон не стал счастливым исключением. Но не хуже ли было бы, если Хенджин согласился бы стать его из одной только жалости? У таких отношений не могло бы быть будущего, сколько бы он ни уверял себя в обратном. Любить за двоих было авантюрой априори проигрышной, да и любить Хенджина, в общем-то, тоже. Он просто не испытывал ничего в ответ. Может, задумывался однажды, но, в конечном итоге, посчитал старшего неподходящей для себя партией. Недостаточно «решительный» и «перспективный» для него, надо было полагать. – Ну, теперь ты все знаешь, поэтому могу не быть таким мудаком, как обычно, – попытался было разбавить повисшую атмосферу напряженности Джисон. Толку вышло немного: Хенджин едва улыбнулся, – Не обещаю, конечно, всего и сразу, ты ведь все равно будешь маячить перед глазами. – Давно ты..? – Давно я – что? Чувствую что-то к тебе? Ты сейчас хочешь самолюбие свое потешить, что ли? Хенджин устало вздохнул, потерев переносицу: – Нет. Блять, я просто спросил, зачем так реагировать? – Окей, если тебе так надо. С первого дня, когда мы познакомились. Джисон храбрился и делал вид, будто ему все было нипочем, даже собственные откровения, но чем дальше, тем тяжелее ему было поддерживать эту игру. Он думал, что ему станет легче, однако по мере объяснений он только сильнее вводил себя в безысходное положение. Не только сталкер, который донимал и в жизни, и онлайн, а еще и трус и слабак, который признался лишь когда запахло проблемами. Он и так прекратил бы всякие преследования, коль его не прижал бы Минхо, хоть чем-то доказав свой профессионализм. Это было даже похвально – минимально впрягся за Хенджина и без награды, вероятно, не остался. Но он не тот, кто понял и принял бы Хенджина настоящего, Джисон был в этом уверен: Минхо видел только конфетную обертку, блестящую, яркую, цеплявшую внимание, однако не имел и понятия о том, каким его избранник был человеком, да и не хотел знать, довольствуясь поверхностной картинкой. Минхо не любил его, иначе приехал бы раньше, чем через добрый десяток лет. Он не пережил с Хенджином и доли того, что выпало им с Джисоном. Он собирал сливки, пока его менее удачливый соперник пытался выгадать момент. Минхо шел рука об руку с невероятной наглостью и нерушимой уверенностью в себе, и потому, вероятно, Хенджина так пленил его образ «плохого парня». Как же он ошибался! Как же глупо он попался в чужие сети! Непродолжительный разговор подошел к своему логическому завершению. Переваривая услышанное, Хенджин на автомате распахнул окна, дабы избавиться от распростершегося по квартире густого табачного облака. Все казалось таким ирреальным. Звонкие детские голоса за окном, дуновение июльского ветра, мирно шелестевшая листва, тлеющий на блюдце, за отсутствием нормальной пепельницы, бычок; главным образом, конечно, само происходящее. Настенные часы, предмет интерьера, но не первой прикладной надобности, отсчитывали секунду за секундой, наматывая очередной круг повисшего молчания. Джисон не выдержал первым: ушел, спешно обувшись и хлопнув дверью, Хенджин даже не успел его остановить. Да он и не пытался, не представляя, о чем еще им можно было говорить. Все вышло так глупо, так странно... И так обескураживающе. «Мозги у Хенджина есть, вот только зачем ему их использовать?», беззлобно заметил Феликс однажды, подразумевая, очевидно, превалировавшую над сообразительностью привлекательность. Тогда Хенджина это задело, и он разобиделся, а ныне выходило, что его друг оказался прав. Все это время Джисон был в него влюблен, а он и понятия не имел. Не видел, не слышал, не осознавал. И хотя сердцу, как известно, не представлялось возможным указывать, он все равно испытывал нечто похожее на смесь вины и сожаления. Не отвечая взаимностью, Хенджин топтался по его чувствам, по его переломанному эго, что, в конечном итоге, привело к тому, к чему привело.