Оазис нашего дворца

Некогда стоящее в зените солнце постепенно стало опускаться все ниже к горизонту, отбрасывая холодные тени на яркие цветы дворцового сада. Аромат ночных фиалок, расстилающихся вдоль дорожек, с каждой минутой становился все ярче, с каждым распустившимся цветком в тени сад наполнялся мелодией, доселе неведанной жителю тропического леса. Кавех никогда не встречал таких цветков, еще недавно, они ощущались обычными сорными травами. Но теперь, как только первая тень упала на маленькие белоснежные кустарники — все поменялось. Что за чудеса? Он уже который час блуждал среди лабиринта, в который умудрился попасть по собственной глупости. Решил спрятаться от Нилу, найдя какой-то широкий проход в высокой живой изгороди, видать какой-то неумелый садовник работал над этими кустарниками и не справился. Оторвать бы ему руки. Такого бы ни один архитектор не стерпел, да работу забраковал напрочь. Но эти мысли, как неудавшийся проект он спрятал как можно дальше, вглубь своего сознания. Не сразу он осознал, что это была не просто живая изгородь, а целый лабиринт, в котором он уже умудрился заблудиться. Смех наложников был слышен отовсюду, пробегал вдоль дорожек вместе с теплым вечерним ветром. Кажется, к вечеру юноши и дамы решили выйти на прогулку, а вместе с тем затеяли веселые игры. Однако омеге, одиноко блуждающему среди кустарников и цветов было совсем не до веселья… Выйти он не мог. Нилу могла счесть, что он прячется и не выходит из принципа, учитывая ужасный характер ее друга. Стоит на своем до последнего даже в такой глупой игре. — С начала времён в скрижалях судьбы, предначертана мне мрачная доля…- песни его успокаивали. С самого детства так повелось, что если ему было тревожно или страшно, он приходил к матери. Её руки были столь теплые и мягкие, объятия крепкие, а смех заставлял улыбнуться сквозь слезы и заразиться весельем. А если вспомнить темные ночи и кошмары, то только голос его матери мог успокоить его разум, расслабиться и снова уснуть. Песни в такой момент — были ее главным инструментом, которым она орудовала как истинный мастер. И так получилось, что даже сам Кавех спустя годы — пел. Пел, чтобы улыбнуться и оказаться под защитой. — С тех пор, как вращается мир, судьба мне не улыбнётся. Мой день предопределяется броском ста тысяч игральных костей… Еще один поворот и длинный проход. Цветов здесь становилось все больше. Он шагает в центр лабиринта? Теперь уже не одни только ночные фиалки сопровождали его вдоль дороги с мелкой щебенкой. Родные глазу Падисары, Герань, Канна… — Те, кто любит мир — не святые. Те, кто отказывается жить — не сумасшедшие. — собственный голос смягчился, становилось легче, — Человек не избавлен от скорби. Каждому предначертано размышлять… Еще поворот. Теперь вместо зеленого ковра живой изгороди появились и цветущие, нежные кустарники, вместе с небольшими горящими лампами. — Что станет с моей любовью? С ней гуляют чужие и у каждого свой очаг, своя любимая… Что из этого предначертано нам, не знаю. А тут развилка, однако все было предельно ясно. Там где свет — туда ему и верная дорога. Кто-то здесь уже прошелся? Или эта какая-то забава высшего общества, путать невинных слуг и потешаться над ним? Как знать… — Если б только я в этой жизни был помощником решателя судеб, если я стану чужим для своей любимой, что поделать? — шаг за шагом. Вперед. Как можно тише… — Не знаю, судьба или злой рок, мне предначертана неверная подруга. Шаг за шагом. Кустарники редеют, а перед ним открывается дивный вид с маленьким прудом и не столь высоким, но прекрасным древом с розовыми цветами, что свисают вниз. Целыми гроздьями, словно бы это вовсе не цветы, а гроздья зрелого винограда, тянущие ветви вниз. Маленькие фонари стояли вдоль края пруда, отражая свет на водной глади и озаряя все вокруг. На дереве плясали солнечные зайчики, или же их стоит назвать огненные? Такая игра света завораживала, что нельзя оторвать взгляд… Но приходится. — У тебя весьма красивый голос. Но я думал, птицы поют лишь на рассвете, но, по-видимому есть исключения. Да, его заворожила красота этого места, да так, что он не заметил, присутствие еще одного человека. Кавех оборачивается выискивая того, кому же принадлежит этот голос, однако погрузившись в свои мыли он и вовсе не смог уловить направления. За спиной пусто. Под деревом никого. И снова он шагает вперед, да, он уловил некий силуэт за деревом. — Я не канарейка и не соловей, чтобы без умолку стрекотать песни. И пою я для себя, а не для услады ушей богатеев. — А я не богатей. Лишь сторонний слушатель, который отдыхал под деревом и стал свидетелем столь славного напева. — Лжете же. Все слуги и наложники гуляют в саду, а здесь… — А здесь территория царя и лишь его приближенные и семья могут ступать по данной земле. — фигура шевелится, делая шаг из тени, а сам Кавех замирает в страхе. Так он и правда заблудился и невольно нарушил правила. Его накажут. — Ты не похож на кого-то из… — Я не хотел, прошу простить! — законы здесь суровые, стоит заручиться милостью, тем более, раз уж это приближенный Царя. — Я заблудился, когда гулял по саду и выйти сам уже не мог. Звал-звал, да никто не слышал. Простите, что нарушил Ваш покой… Взгляд в землю. Нельзя смотреть на приближенных Царя. А тем более, если это его фаворит. Однако молодой мужчина (Кавех был убежден, что не мальчишка перед ним, и не старик) подходил нему все ближе. Чувствовался внимательный, изучающий взгляд со стороны неизвестного, но никакой агрессии или злобы человек не проявлял, а наоборот — спокойствие. И вот, он может заметить белоснежные заостренные мыски кожаных сапог, что остановились перед ним. — Я не смею тебя ругать, каждый может оступиться, тем более по незнанию. Да, говорят, что не знание правил не убережёт от наказания, однако это не тот случай. Впредь ты будешь знать, что это за сад и я верю, что более ты сюда не придешь нарочно. — и теперь ему протягивают руку. Такая светлая кожа, сразу видно, что человек не работает под жарким солнцем и не трудиться физически как простой люд. Аристократ? Однако первое впечатление обманчиво, теперь присмотревшись чуть внимательнее, она кажется юноше немного грубоватой… Теперь даже любопытно, и Кавех не смеет отказывать себе ни в чем. И ему же руку протянули! Значит и коснуться может. Он вкладывает свою ладонь в его. А пальцы и правда оказываются чуть грубоватыми, следы от мозолей, мелких ран, в руке человек и впрямь держал не только кубки с вином и сладостями, но и оружие, возможно меч или копье. Воин? Нет, воины такие наряды не носят. Белоснежный цвет благородный, ткани явно не самые простые, плотные, однако кожа под ними не будет преть, а дышать свободно. Кавех поднимает ладонь чуть выше на запястье, касается рукава… плотная, но столь приятная на ощупь и с плетеным золотым узором. Голову он чуть приподнимает, все еще не глядя на лицо, но теперь его взору открыт кафтан, расшитый чудным узором. Цветы, вышитые вручную, украшали низ белоснежной одежды, переливаясь как перламутр в свете свечей, а так же его рукава. Из-под кафтана свисал бирюзовый кушак, весьма красивый и легкий, что от одного дуновения ветерка он мягко развевался. Кто он такой? — Кто вы, господин? Короткий вопрос, весьма важный для него, однако, почему он слышит насмешку? Слышит и это разжигает в нем гнев. Теперь уже он поднимает голову и встречается взглядом с неизвестным. Яркие зеленые глаза смотрели на юношу с весельем, словно бы он угодил в ловушку из-за этого вопросы. Да как он смеет улыбаться. Это же серьезный вопрос! Да и как обращаться к нему, покуда знать? Но ведь чем дольше он смотрит, тем больше замечает деталей. Серые короткие волосы зачесаны назад в свете восходящей луны они сверкали точно серебро, челка спадает на глаза, позади из-под прядей торчат мелкие серые перья, значит он тоже пернатый. Пускай на лице эмоций особо не видно, зато глаза отражают все сполна. прямой нос и тонкие губы, чьи уголки приподняты в подобии насмешки. — Такой смелый, поднял взгляд и даже не засомневался ни на секунду в своем поступке. Храбрость — не то, чем должен обладать наложник, пташка. — А вы весьма высокомерны. Наглости вам не занимать, господин. — Это не высокомерие, а лишь знание элементарных правил приличия. Назови свое имя. — Не стану. Вы даже не сказали кто вы, прежде, чем спрашивать что-то в ответ. И что же это за знания правил, если вы парируете и отвечаете вопросом на вопрос? Насмешка из глаз не пропадала. Это злило еще больше… — Царь Дешрет. Так, какое твое имя, пташка? Что… Царь? Нет, ему послышалось. А если все так, то он сделал глупость. Большую глупость. Рука была вмиг одернута прочь, а Кавех сделал шаг назад. Может, он и был весьма наглым, но уж точно не лишен рассудка. — Простите меня. Простите. — Так, какое у тебя имя? Нет. Эта насмешка… Да как он смеет? — Мое имя Кавех.