День молодёжи

      Пирожков с картошкой хватает совсем ненадолго, а Мел всё продолжает с опаской поглядывать в коридор, приоткрывая дверь лишь на маленькую щёлочку. Всё-таки вероятность встретиться с разъярённой работницей столовой уходить никуда не собиралась и к нулю её значение идти также совсем не спешило.       Хэнк с Кисой сидят на окне, выкуривая уже по второй или третьей сигарете — импровизационный перерыв на обед быстро превратил в нечто, погружающее класс в запах табака и чего-то палёного, хотя Киса был не прочь закинуться чем-то покруче обычных сигарет — изредка кидают взгляды на Ксюшу, смело уплетающую «контрабандистские» пирожки, и Мела, который уже минут пять пытается что-то у этой самой Ксюши спросить.       — Ладно, Егор, давай уже, не томи, — говорит она, аккуратно смахивая крошки с губ на пол. Прежнего вишнёвого цвета на них уже нет, но Ксюшу это, кажется, ничуть не заботит. Она с усмешкой глядит на Меленина, постукивая пальцами по краю парты.       Мел ещё пару мгновений упорно собирается с мыслями, чем очень забавляет как почти открыто ржущего над ним Кису, так и более сдержанного Хэнка, но, поправив ворот водолазки, всё-таки негромко говорит:       — Слушай, Ксюш, а вот когда мы закончим эти газеты делать, ты бы смогла нарисовать мне кое-что? — спрашивает он и смотрит на Ксюшу самыми невинными в истории глазами.       — Скорее, кое-кого, — услужливо поправляет его Киса, снова начиная тихо угорать, скатываясь с подоконника под него. Хэнк стукает Кислова в бок, заставляя хоть на время заткнуться, и смеряет то ли насмешливым, то ли поучающим взглядом, на что в ответ Киса одаривает его полнейшим недопониманием.       — Да ладно тебе, Кис, — поясняет Хэнк неспеша, — всё-таки любить человека — это тебе не сиськи Риты лапать под седативными.       Кабинет маленький, да и Хэнк на шёпот переходить точно не собирается: слышат его абсолютно все. Ксюша, поперхнувшись новым пирожком, пытается откашляться и после этого ошарашенно или даже удивлённо смотрит то на Кислова, то на Хенкина. В тоне последнего слышится и какое-то поучение, и смешок в сторону Мела, но, в любом случае, чтобы Хэнк под этим не подразумевал, Кисе вдруг так сильно хочется промотать время на двадцать секунд назад и заткнуть другу рот первой попавшейся под руки вещью: чем угодно, лишь бы он этого никогда не говорил.       — Ой, Хэнк, Бога ради, иди в пизду, — кидает в ответ Киса так нейтрально, как только может.       Заметил ли кто, что его нехило так выбесило это высказывание Хэнка? Вряд ли. Хотя, вот, Ксюша теперь не сводит с него прищуренного цепкого взгляда. Но, кто ж знает, о чём она там подумала и думала ли об этом всём вообще.       — Ладно, ладно, что ты сразу кипишуешь, Ловелас? — Хэнк поднимает руки вверх и изображает невообразимый испуг.       Ксюша молча поднимается со своего места, отряхивая толстовку и джинсы от нескончаемого количества мелких крошек от пирожков: ест она, мягко говоря, явно не как леди. Она убирает полиэтиленовый мешок от выпечки в задний карман джинс и уверенно идёт к их стенгазете.       — Ладно, давайте дальше делать, а то мы так никогда не закончим, — говорит она, но взгляда от бумаги не отводит. Кисе кажется, что голос её зазвучал куда твёрже и даже ниже прежнего. Но, как говорится, если кажется — креститься надо, поэтому Киса, тряхнув головой, медленно поднимается с пола, сразу ощущая на затылке холодный ветер, идущий с всё ещё открытого окна.

***

      И минут пятнадцать всё ведь реально идёт хорошо: Мел уже начал писать второе слово, дав перед этим на проверку Ксюше первое, а Киса и Хэнк, сидя за другим концом их огромного стола, намечают буквы для нижней надписи.       Забавно, но теперь никто не молчит, а, наоборот, общение, впервые за все часы, что они горбятся над этими ватманами, идёт полным ходом: Мел и Ксюша говорят о Питере и том, что шанс поступить в нормальный вуз есть у любого из них, Хэнк уточняет какие-то детали касательно их газеты, а Киса… Киса просто снова становится собой, не забывая вставить какой-нибудь резкий подъёб в самый подходящий и одновременно с этим самый неуместный момент.       Но пятнадцать минут — это далеко не бесконечность, а школьная администрация быстро вычисляет местонахождение воров столовской провизии. Завуч старшей школы врывается, словно вихрь, в сто первый кабинет, сразу выискивая Меленина и Хенкина своим строгим и явно недовольным тёмным взглядом.       Когда их забирают в кабинет директора, Киса лишь громко усмехается, провожая виновников сего торжества на удивление очень довольным взглядом.       — Ты чот слишком счастливый для человека, у которого только что друзей на верную смерть отправили, — сатиричным тоном подмечает Ксюша, медленно поднимая к Кисе свою голову. Кислов же мельком смотрит на уже готовый профиль Лены и следующую начатую голову и только после этого тоже переводит взгляд на Ксюшу, совсем не волнуясь.       — Да не ссыкуй ты за них, — он складывает пальцы в знак «ОК», пригибаясь к парте поближе, будто желая сказать какую-то невероятную тайну. — Раз за ними завучиха пришла, то директриса значит сегодня точно не в школе, а эта — поорёт и отпустит сразу же. Ни звонков родакам, ни выговоров.       Ксюша лишь понимающе кивает через секунд пять после того, как Киса договаривает. Она облокачивается на свой стул и устало вздыхает, а Киса, переведя взгляд на её руки, снова замечает графитные пятна на них.       — Всё на сегодня? — спрашивает Кислов, внимательно следя за всеми дальнейшими действиями девушки.       — Не, — она отрицательно мотает головой и приподнимает стенгазету за край. — Отложи его пока на пол, во-о-он туда, — Ксюша лениво указывает пальцем на место, где Киса недавно сидел. — Переключимся пока что на школьную работу, а то я совсем уже заебалась с таким форматом огромным работать.       — Ноу проблем, — шутливо говорит Киса, поднимает плакат, держа его руками по обе стороны и уносит на указанное Ксюшей место. — Даж не думал, что Лена на эту авантюру согласится, — произносит он, снова садясь напротив расплывшейся по стулу Ксюши. Она смотрит вверх, сложив на груди руки, и в ответ совсем неопределённо ведёт плечами.       — Чо это? Лена любит себя показать, не думаешь?       — Я, честно, ваще о Леныче не думаю. Нахер она мне сдалась?       — А Рита? — Ксюша прижимает подбородок к туловищу и с вопросительно насмешливым взглядом смотрит прямо Кисе в округлившиеся глаза. Лёгкое смятение на его лице лишь ещё больше забавляет девушку, и она не удерживается от тихого хохота, прикрывая рот двумя ладонями.       — А Рита тут вообще причём? — Кислов хмурится, невольно выпрямляясь на стуле.       — Ну, как же, — убирая от разгорячённого смехом лица руки Ксюша располагает их прямо на своей груди, то сжимая, то разжимая длинные худые пальцы. Киса следит за этими неприличными движениями без малейших зазрений совести, но Ксюша, получив, видимо, нужную ей от Кисы ошеломлённую реакцию, снова начинается смеяться, но на этот раз куда громче. — Да ладно тебе, ты чего? Забей, я же просто угораю.       — Никто и не сомневается, — как-то излишне зло говорит Киса, резко вскакивая со своего места и сразу же идя в сторону двери. С окна по прежнему дует ветер, единственный способный сейчас хоть чуть-чуть снизить разыгравшийся пыл Кислова. — Вижу я, что ты, блять, угораешь.       Киса не поворачивается, но слышит, как Ксюша со скрежетом двигает стул, а затем быстрыми шагами тоже идёт за Кисой. Он нажимает на ручку двери и, подталкивая её коленом, со всей дури раскрывает.       Получившийся сквозняк в миг охватывает всё помещение, и дверь без вопросов захлопывается обратно, практически впечатывая в себя растерянное лицо Кисы. Со стороны окон слышится лязг и грохот, а Ксюша с Кисловым почти одновременно поворачиваются на шум.       — Ну ёбаный… — начинает Ксюша, и тут же бросается в сторону своей стенгазеты, не договорив.       Цветочный горшок, которым Хэнк, по всей видимости, подпёр до этого окно, чтобы то не хлопало, валяется разбитый на пару частей прямо на середине стенгазеты. Из его поддона тремя отдельными реками вытекает грязная коричневая вода вперемешку с комочками земли и прочей вонючей субстанцией.       Киса в один миг забывает про какие-то там недо-обиды и, перепрыгивая через мешающий ему стул, сразу начинает помогать Ксюше убирать осколки горшка с всё больше мокнущей бумаги. Нос Анжелы, за который Ксюша так долго и упорно боролась, всё-таки плывёт от воды, а лицо Лены становится серым.       — Ну бля-ять, — ругается Ксюша, рукавом толстовки впитывая как можно больше воды.       — Ща-ща-ща, — причитает Киса, бегом добираясь до доски, забирая с её подставки все тряпки, и снова, практически телепортируясь, оказывается под окном. — Вот, щас всё нормально сделаем.       — Да нихера нормально не сделается, — Ксюша продолжает прикладывать и выжимать в сторону свой рукав, а Киса, лишь на секунду поймав её взгляд, замечает слезливый блеск в карих глазах.       — Ты чо, плачешь, что ли? — спрашивает он, перехватывая руку Ксюши, чтобы она полностью повернулась к нему.       Если девчонки и плакали когда-то рядом с Кисой, то навзрыд и так показательно и громко, что Киса просто звал их подруг, чтобы те как-то исправили это недоразумение. Сейчас всё было не так. Ксюша искренне делала каждый штрих на портретах, придумывала концепцию, помогала парням, а теперь…       — Плачу? — иронично переспрашивает Ксюша, бросая грустный взгляд на стенгазету: земли на ней больше нет, но общий вид полностью испорчен, а те комки, что остались, лишь дополняют весь беспредел на картине. — Не плачу, естественно. Мне ж вообще всё равно на эту… херню, — Ксюша пытается говорить спокойно, но металлические плаксивые нотки всё равно проскакивают в её голосе. — Нет, не так. Во-первых, мне всё равно. Во-вторых, наплевать, в-третьих, насрать, в-четвёртых, просто кристаллически поебать.       Каждый пункт сопровождается не только загибанием пальца, но и отрывистым всхлипом. Ещё мгновение — и по веснушкам Ксюши потекут слёзы, которая она наверняка поспешно попытается вытереть вторым, пока ещё сухим и чистым, рукавом толстовки.       Киса, сидя всё это время как и Ксюша на коленях, чуть пододвигается к ней. Он не знает, может ли как-то исправить всю эту печальную ситуацию, и стоит ли ему вообще что-то говорить, но Ксюша времени подумать не даёт. Втянув со всхлипом носом воздух, она продолжает говорить:       — Ладно, продолжим. В-пятых, — она загибает последний палец на левой руке — мизинец, и переходит к правой, — в-пятых… — повторяет Ксюша, но Киса её больше не слушает. Он лишь внимательно следит за тем, как она, будто от стыда за свои слёзы, старается не смотреть ему в глаза и вообще в его сторону, и то и дело трёт под глазами рукавом и пальцами и что-то всё говорит и говорит. Говорит и говорит.       Киса устаёт — и дело далеко не в плаче Ксюши или её перечислении синонимов. Он тихонько — что так ему несвойственно — придвигается к ней на коленях ещё ближе и, легко убирая рыжие локоны ей за уши, ухватывает своими губами её, пока она не успевает даже опомниться. Ксюша явно недоговорила — она пытается открыть рот, но быстро бросает эти старания. Она прикрывает глаза, и Киса поступает также только после того, как её веки полностью смыкаются.       Киса вообще не уверен, что творит, знает лишь то, что ненароком уже о таком думал. Где-то в подсознании, невольно.       Пока его язык пробивается сквозь сомкнутые зубы Ксюши, в голове Кисы сами собой звучат слова Хэнка. Их туда никто не звал, но Киса точно их запомнил, случайно, машинально даже.       И Хэнк ведь, сука, прав тогда абсолютно был: Всё-таки полюбить человека — это тебе не сиськи Риты лапать.       И руки Киса кладёт не на задницу Ксюши, как бы сделал это с какой-нибудь другой девчонкой, не забирается ей под перепачканную грязью и водой кофту, под которой явно есть один только лифчик, а просто на шею, только ради того, чтобы подпустить её к себе ещё чуточку ближе, хотя расстояния между ними и так давно нет.       Ксюша не сопротивляется, она всего лишь на мгновение отстраняется от Кислова, хватая ртом побольше воздуха и снова, уже точно по своему желанию, жадно целуя Кису в губы. Где-то на затылке Киса чувствует её недлинные ногти, блуждающие по его разгорячённой коже, второй рукой она, кажется, опирается прямо на его колено, чтобы не потерять равновесие и не стать очередным пятном на стенгазете. И её руки оказываются такими же ледяными, какими казались Кислову раньше.       Кисе этого всего явно мало, но он, наверное, впервые в жизни боится поторопиться и что-то испортить. Ведь даже Ксюша, на его памяти никогда не выделяющаяся особой дерзостью, поступает куда более развязно — заваливает Кису назад, при этом бережно запуская пальцы в его волнистые волосы на затылке, чтобы избежать очередной дурацкой травмы.       Обхватывая Ксюшу за талию, Киса только сейчас понимает, насколько она миниатюрная девушка. Ему кажется, что он может обхватить её одной рукой, но он лишь прижимает её к себе поближе, продолжая вырисовывать языком какие-то узоры у неё во рту.       Капли начавшегося так внезапно дождя летят из окна прямо на них — валяющихся на грязном пыльном полу, явно не заинтересованных в плохих погодных условиях. Ксюша приподнимается на локтях, отстраняясь, и смотрит на Кису своим фирменным ироничным взглядом, в котором при этом читается что-то новое, совсем незнакомое Кисе. А, может, это «что-то» там было всегда, и Кислов просто забивал, не обращая внимания.       Ксюша облизывает и без того влажные губы и, проведя большим пальцем по подбородку Кисы, чтобы стереть тонкий слой своей помады, медленно, не то, что бы лениво, а скорее нехотя, садится обратно на колени.       Они молчат, а из шума вокруг — только всё усиливающийся ледяной дождь, барабанящий по подоконнику и полу. Несмотря на внезапные чувства, Ксюше ещё не всё равно на свою газету и она, не глядя вверх, захлопывает окно одним резким движением руки.       — Ну и классный же ты, Вань, — говорит она точно в той же манере, какой до этого сегодня говорил ей Кислов.       — Внеклассный, так-то, — с усмешкой поправляет он, начиная тут же смеяться, тем самым заставляя Ксюшу поступить точно так же.       Такой странно романтичный момент, наверное, абсолютно и безоговорочно испорчен, но настроение Кисы взлетает выше нормы и близится к уровню радости от таблеток из заднего кармана его джинс.       — Жалко газету, — говорит Киса, приподнимая на локтях. Он смотрит на Ксюшу, убирающую размазавшуюся помаду с губ с помощью всё той же толстовки.       — Да, — её глаза снова грустнеют, но на этот раз лишь на какое-то жалкое мгновение. Она заговорщицки смотрит на Кислова и добавляет. — Но, думаю, акрил всё-таки исправит ситуацию.       — Чо, прям по этому говну рисовать будем? — брови Кисы чуть приподнимаются.       — Ну, да, — она пожимает плечами. — Второй раз терпеть нос Анжелы я, по правде говоря, желанием ваще не горю.