День молодёжи

      База отдыха пустует, как и всегда. Может, для особой драматичности ей не хватает перекати поля и стрекота сверчков где-то в пожухлой траве, но в целом та самая атмосфера заброшенного и уже давным-давно ненужного людям места всё ещё присутствует. Все привыкли к тому, что здесь почти никто и никогда не ходит. И даже Проповедник последние дни пропадает вообще на другом конце города, неся местным людям свою безоговорочную истину, пригубив пару-тройку бутылок водки из ближайшего ларька.       Диван всё такой же продавленный и скрипящий, когда на него садишься. Не меняется ничего: Геныч перебирает маленькие запретные пакетики на настольном хоккее, опасаясь пропажи хотя бы одной белой таблетки из них, Хэнк паяет какие-то очень важные детали для мотоцикла, иногда поворачиваясь к остальным, снимая маску, и что-то говоря, а Мел просто витает где-то там, под затянутым паутинами потолком, печатая что-то Анжеле, которая, судя по его улыбке, отвечает почти сразу же, что так ей несвойственно, и иногда также вставляя какие-то фразы в лениво идущий диалог.       Киса листает ленту фотографий одноклассников и прочих своих знакомых, без интереса рассматривая их довольные или чересчур одухотворённые лица, прикрытые то фильтрами, то собственными руками, то кринжовыми фиолетовыми смайликами. На дворе две тысячи двадцать второй, а ведь кто-то до сих пор считает, что делать нечто подобное — норма.       Кислов небрежно закидывает ногу себе на колено, набирая в поисковик соц. сети волнующее его сочетание «Ксения Карпатова». Забавно, но он и забыл, что был на неё подписан. В её ленте почти нет фотографий и, что больше всего удивляет Кису, нет ни одного её рисунка. На фотках значатся какие-то засранные людьми лужи на дороге и контрастирующие с ними фотокарточки явно не из их города: огромный длинный собор с мощными колоннами и Ксюша в лёгком белом сарафане на его фоне. Она улыбается, показывая руками какие-то непонятные Кисе жесты, а волосы её здесь ещё не рыжие, а тёмно-коричневые. Киса переводит взгляд пониже и смотрит на дату: «21 июля 2020 года». Два года уже прошло, а улыбка у Ксюши всё ещё такая же загадочно-ироничная. Всегда.       — И короче, — до Кисы доносится голос Зуева, ставший в миг каким-то очень громким, и Киса быстро понимает, что всё это время зависал где-то под потолком, недалеко от Мела и его личных любовных страданий. — И потом он кидает мне это, — Геныч тыкает в бумажный пакет, набитый до отказа, — и говорит такой типа, что если я к концу месяца не распродам, то он мою жопу на кол натянет. Пиздец, блять, — из Гены вырывается нервный смешок. — Я, вот скажите мне, блять, куда это дену всё? У нас торчков столько нет в городе, сколько он мне добра спихнул.       — Так, Гена, — Киса прыжком встаёт с дивана, быстро подходит к Зуеву и запрыгивает на край стола. Ксюша в белом платье на фоне культурной столицы России временно уходит в его мыслях на второй план. — Не ссыкуй, не паникуй. Давай-ка мы это с тобой пополам возьмём. Я у себя протащу это, ты у себя. Нормас?       — А не много ли тебе будет, а, Кис? — спрашивает Хэнк, снимая с головы строительную маску. Волосы растрепались и все вместе с лбом и щеками вымазаны какой-то чёрной сажей, поэтому внешне Хенкин очень уж напоминает бомжа со свалки. — Вряд ли ты в школе распродашь это всё.       — Ахуеть ты в меня веришь, конечно. Дружище, — Киса театрально восклицает и тыкает кулаком в плечо подошедшего к ним Хэнка, — спасибо тебе, сука, за такую охуительную веру!       — Да успокойся ты, — Хэнк делает шаг назад и косо смотрит на Кислова. — Я просто предупреждаю, что если тебя опять на этом поймают, то жопу на кол рядом с Генычем натянут, ага?       — Хэнк, ну вот это ты вот зря конечно, — с обидой говорит Зуев, но половину товара всё-таки Кисе протягивает с некоторой опаской. — Если чо не так пойдёт — говори, порешаем всё вместе, по-нормально.       — Естественно, — Киса отбивает кулак Гене и быстро засовывает весь товар себе поглубже в рюкзак, миная полторы ободранные тетради и два учебника по английскому огромного формата. Кислов и сам не прочь прямо сейчас попробовать что-то из этих белых и бледно-жёлтых кругляшков, но вряд ли Гена это оценит, да и друга так подводить совсем хуёво будет с его стороны. С этих штук ещё денег получить надо, иначе… Ну, об участи, которая их с Зуевым может ждать в противном случае, в их маленьком обществе говорить не принято.       Мел спускается к ним из «Бабич ворлда» и они даже играют пару партий в настольный хоккей. Выигрывает снова — как и практически всегда — Хэнк, получая в своей адрес уйму нелестных высказываний, в ответ на которые он просто начинает ржать, наслаждаясь своим очередным невообразимым триумфом.       — Чо там ваша шарага? — спрашивает Гена как-то по-отцовскив, покручивая меж пальцев одну из маленьких серых шайб хоккея. Иногда эта непонятная забота нападает на него, но обычно его отпускает сразу после произнесённого вопроса и он снова начинает рассказывать какие-то левые странные и до оглушающего смеха ржачные истории.       — Хуйня одна, — отмахивается Киса, забивая гол в ворота, за которыми больше никто не следит.       — Одна хуйня, — повторяет в тон ему Хэнк, снова вставая к настольному хоккею. На Кису снова напала жажда бесконечных реваншей, и Хэнк не то чтобы против надрать ему зад в очередной раз.       — Не хуйня. Делаем стенгазету, — тихо произносит Мел, и все с заставшим вопросом в глазах на него косятся.       Конечно, Меленин был первым из них, кто по-настоящему заинтересовался в конкретном назначении их прогулов уроков, но Киса лично не ожидал, что он начнёт рассказывать об этом. Вроде была газета, нет газеты — ничего в жизни особо не менялось. Хотя, когда эта мысль заглядывает в голову Кисы, перед ним тут же снова появляется смеющаяся Ксюша.       — Чо это такое? Типа «скажи наркотикам нет»? Такого рода хуйня? — спрашивает Гена, и Кислову кажется, что тот правда заинтересован в их ответе.       Концентрация «хуйни» в воздухе становится столь высокой, что Хэнк начинает дико смеяться, заваливаясь на диван, где ещё минуты полторы назад возлежал Кислов. Киса снова проиграл, и Хенкин довольствуется его кислой мордой.       — Не, точно не такая, — поясняет Хенкин, пытаясь отдышаться. — Про день молодёжи. Слышал? В этом месяце он, кстати. Вырисовываем одноклассников, — Хэнк, словно какой-то учёный, поднимает вверх указательный палец и задумчиво хмыкает, но не сдерживается и снова как дурак улыбается. Уже не из-за шуток, а, так, чисто на автомате.       — Пиздец вы общественные деятели, оказывается, — шутливо подмечает Зуев. — И чо, нормально выходит?       — Разбили горшок с цветком на газету, размазали по ней землю, а завтра красить будем.       — Красавы.       — Да похер, — Киса снова забивает гол в пустые ворота, шумно выдыхая. — А пива не осталось у тебя, Ген?       — Что это с тобой, Киса? — Гена хмурится, оглядывая друга внимательно, но из-за Ивана всё-таки вытаскивает синюю банку и кидает её прямо над головой Хэнка. — Унылый ты.       — О, Ген, вряд ли тебя затянет эта история, — Хэнк говорит, пытаясь не ржать в открытую.       — А чо та…       — Да ничо, — перебивает Киса, делая жадные глотки и вытирая рот о свой рукав толстовки. — Забей. Хуйня.       — О, нет, — с наигранным ужасом говорит Зуев, также театрально пятясь назад, — это женщина.       — Какая, сука, женщина? — Кисе хочется быстрее опустошить банку, чтобы запустить её прямо Зуеву в голову. — С каких пор ты вообще шаришь в таком, а, Геныч?       Лицо Гены вытягивается, а все мышцы, отвечающие в его организме за смех и ржач, пытаются изо всех сил поднапрячься, чтобы не начать судорожно работать.       — Это всё, друх мой, бохатый жизненный опыт, — речь Гены внезапно начинает походить на Ельцина вперемешку с каким-то умалишённым алкашом. Он уверенно медленно кивает сам себе, заваливаясь на диван к Хэнку и, придвигая одной ногой какой-то близлежащий ящик, с грохотом закидывает на него свои колени.       — Ой, не еби мне мозги, Ген, — Киса громко сёрпает из уже полупустой банки, отворачиваясь от своих друзей.       Он не уверен, как, не уверен, почему, но они точно каким-то образом прознали о его внезапных чувствах к Ксюше, причём по всем ощущениям разобрались они в них тоже куда больше самого Кисы.       И ведь он сам-то ещё нихера не разобрался ни в себе, ни в них, ни даже в Ксюше, и распространяться желания как такового не изъявлял.       Он не Мел. Он даже не Хенкин. Кислов не знает, как по-нормально надо всё это выражать, и человеком чувственным он никогда не был, а чувствительным — и подавно. Девчонки, кажется, были вокруг всегда, чувства к ним же — какая-то новинка. Если она вообще есть, и Киса не расшиб себе как-то голову, что видит и думает о том, чего вообще нет. И вообще, загоняться по такой херне — это прерогатива больше женская, точно не Кислова.       — Я тебе ничего, слава богу, не ебу, — заявляет Гена полушутливо и полуобиженно. — На этот случай у тебя есть прекрасный пол.       — Ген, вот скажи честно, ты сильно обдолбался?       Вслед за вопросом Киса закинул в Зуева банку, остатки содержимого которой полетели во все стороны, задевая и волосы Хэнка, и шапку Мела, и даже долбанный настольный хоккей.       По ноге из кармана идёт вибрация, оповещающая Кислова о пришедшем сообщении.

***

      Ксюша влетает в подъезд быстрее пули, а сломанный домофон ей в этом только помогает, пропуская в родную зассаную по углам бомжами обитель без помощи кнопки-ключа. Дождь преследовал Ксюшу всю дорогу, и когда-то пышные волосы девушки сейчас напоминают две висящие красные тряпочки. Она, даже толком не отдышавшись после бега, также резко поднимается на третий этаж, не забывая озираться по сторонам и особенно по углам, где идёт труба мусоропровода, и уже только у своей обитой чёрной кожей двери останавливается, чтобы прийти в себя.       Пошарившись в широченных карманах куртки, Ксюша наспех отпирает обе двери и также быстро закрывает лишь одну из них, но на все три тугих, но проржавелых от старости замка. Паника паникой, но в её районе ещё с прошлой осени любят лазить по незакрытым квартирам и воровать технику, а вот новый ноутбук потерять перспектива Ксюшу вообще не воодушевляет. Да и вообще, жить на окраине с одной лишь матерью и сплошными бабками-соседками никогда не приносило Ксюше удовольствия или чувства банальной безопасности за свою шкуру.       И только после того, как она дважды дёргает дверь, она может облегчённо выдохнуть, снова возвращаясь к своему приподнятому днём настроению.       Ксюша стягивает куртку сразу вместе с шарфом, кидая на резной металлический крючок обоих и сразу же пытаясь отыскать на дне рюкзака мобильный. Как ни странно, едва она успевает включить мобильный интернет (потому что их роутер погорел недели три назад, и мать всё никак не может вызвать мастера или хотя бы дать лишний косарь, чтобы Ксюша сама занялась этим вопросом), как ей тут же приходит оповещение об отметках «Нравится» на её старый аккаунт. Видя слишком уж знакомую фамилию, спрятанную под ником kisslov, Ксюша быстро пролистывает остальные оповещения. Ваня оценил всё, что оценить только мог, но лишь здесь, а её новый аккаунт или решил не искать, или об этом даже не думал. На своих губах Ксюша всё ещё ощущает его с не самым приятным запахом дешёвых сигарет, но из-за какого-то другого пряного аромата получается приятная комбинация.       По-глупому улыбаясь в экран телефона, Ксюша прямо посреди прихожей подписывается на Кислова с новой странички, и какая-то непонятная молния сожаления и осознания резко пробивает её насквозь.       Она быстро проходит чуть вперёд, к высоченному платяному шкафу с их с матерью верхней одеждой и пакетами с летними шортами и майками и смотрит на себя с лёгким, едва заметным кому-либо постороннему презрением в длинное зеркало в пол.       — Ну пиздец ты дура, — говорит она сама себе, криво усмехаясь и хлопая ладонями по бёдрам. Говорить со своим промокшим от ливня отражением, наверное, не очень здорово, но иногда, в моменты полного непонимания собственных действий, у Ксюши могут случаться такие заскоки. Как говорится, редко, но пиздец метко.       В голове прокручиваются моменты последних её мгновений в школе. Кислов признался ей в чувствах, да ещё и так резко (вот от кого-кого, а от Кислова она такого не ожидала вообще) и прямо, как только мог, а она… вот Ксюша облажалась. По крайней мере, так она для себя решила: ни ответа нормального не дала, ничего.       Но оставлять что-то таким недоделанным Ксюше не нравилось с раннего детства, когда на дом задавали какие-то дурацкие поделки, мать пропадала на сменах в поликлинике, и Ксюша до ночи сидела и сама клеила на протухший жёлтый ПВА найденные среди говна и палок на улице у дома листья в бесхвостых зайчиков и кривоглазых пёсиков. Может, именно в те бессонные ночи у Ксюши и зародилась любовь к рисованию, поэтому упускать момент сейчас, когда точно зарождалось что-то весьма интригующее и желанное, она абсолютно не хотела.       Легко барабаня пальцами по экрану телефона, чтобы набрать первое сообщение, и на ходу стягивая с себя осенние низкие сапожки, Ксюша не глядя доходит до своей комнаты и заваливается на вязанный матерью плед, успевая одной рукой расстегнуть ширинку джинс. Забавно, но едва штаны ослабляют свою хватку, как Кислов опережает Ксюшу, присылая сообщение первым.       Кислов: Шифруешься, что ли?       Ксюша хмурится, не сразу понимая смысла вопроса, но, когда ей приходит оповещение о подписке на её новый, созданный недели полторы назад, аккаунт, до неё всё-таки доходит.       Карпатова: Теряю пароли, скорее.       И Кислова кажется, совсем не смущает то, как по-глупому Ксюша прервала их диалог в школе. Делая облегчëнный выдох, Ксюша читает пришедшее сообщение. Иногда, наверное, вещи всё-таки могут быть по своему прекрасными и не имея чётко установленных границ и рамок.       Кислов: А чего вдруг pavlovesk?       Ксюша на секунду откладывает телефон себе на живот, задумчиво глядя в потолок.       Отец уже года полтора с ними не живёт, родители в официальном разводе не состоят. Павловская — девичья фамилия матери, которая, скорее всего, после подписания кучи никому ненужных бумажек станет и её настоящей. Об этом ещё никто не знал, кроме, наверное, Риты, которая иногда могла поинтересоваться какими-то формальными новостями и просто пообщаться даже после того, как в прошлом учебном году они с ней резко перестали как-то особо контактировать. Рита вообще была самой простой и при этом очень интересной девушкой, по крайней мере из тех, кого лично знала Ксюша.       И Ксюша всё-таки решает, что никакой ужасной тайны в этом нет, и к тому же она не видит ни одной причины не доверять Кислову.       Он, может, и резкий, грубый, чертовски вспыльчивый и любящий не в самой официальной форме поспорить с учителями и одноклассниками, но при этом ведь какой-то справедливый до чëртиков. До демонов даже, и пофиг Ксюше, что так не принято говорить.       Ксюша видит таким Кислова уже давно, и, наверное, именно это в нём её сначала и зацепило. Классе в десятом, когда она сделала тот злосчастный рисунок его компании с дурацкой аббревиатурой. А потом новенькая учительница, её проект ко дню молодёжи… И уже хочется подпустить Кислова к себе ещё ближе. И он ведь пускает, правда, с какой-то странной нежностью, которая раньше казалась совсем ему не присущей.       Начиная грызть губы, Ксюша всё-таки печатает ответное сообщение.       Карпатова: Долгая история, но, вообще, это фамилия мамы.       Около сообщения моментально появляется значок «Прочитано», будто Кислов из диалога и не выходил. А это, блин, такая редкость в наши дни.       Кислов: Но ты же мне её расскажешь?       Карпатова: Ну, разве что при личной встрече. Мне лень столько инфы печатать, если честно.       Кислов: Это ваще не проблема. Как и всё остальное. Ну так чо? У тебя? У меня?       Ксюша смеётся в себя, поражаясь тому, насколько Кислов всё-таки Кислов. Ещё недавно боялся распустить руки, целуя её, а уже сейчас пишет с каким-то явными намёками, вынуждая Ксюшу снова одаривать мобильный своей довольной улыбкой.       Быстро заходя в «Камеру», Ксюша вытягивает руку вверх и складывает её в «Класс», тут же озаряя вспышкой почти всю свою небольшую комнату. Телефон не новый, но из-за вспышки качество получается весьма хорошее, хотя до «айфоновского» ему ещё как до Луны. В диалоге появляется фотография, на которую Кислов судорожно печатает ответ, а три точечки около его фамилии беспрерывно движутся, оповещая об этом действии Ксюшу.       Кислов: Как-то это нихера на ответ не похоже.       Ксюша ещё не успевает толком подумать над ответом, как до неё с прихожей доносится, что кто-то с остервенением пытается открыть дверной замок. Вариантов здесь немного: вряд ли воры стали бы так шуметь, оповещая о своём деянии всех соседок, а, значит, просто Виктория всё-ещё-Карпатова пытается как можно быстрее попасть домой с работы, снова забыв, на какие замки Ксюша обычно закрывается. <tab>Карпатова: Ну, сегодня в любом случае никак. Остаётся лишь одно старинное место для встречи.       В коридоре уже с грохотом стягиваются сапоги и слышатся ругательства из-за вновь раскиданной обуви. Ксюша шумно выдыхает в попытках догадаться, что у матери случилось на этот раз: снова идиоты-пациенты, кто-то попросил выйти в выходной день или, что последнее время было куда более вероятным, очередной кавалер оказался мудаком, которого «пугает перспектива жизни с женщиной, у которой уже есть ребёнок».       И обычно на всё это у Ксюши был лишь один ответ: нет, мам, может, просто для начала нужно развестись и перестать носить кольцо на безымянном пальце? Мысли Ксюши отвлекаются на новое оповещение о сообщении.       Кислов: ДК?       Карпатова: То есть в школе ты меня увидеть не планировал?