День молодёжи

      Переписка с Ксюшей стала приятным дополнением вечера Кисы. Пиво сменялось настольным хоккеем и киданием ножей в пустые банки от него же, когда закончился дождь, и вся компания смогла выбраться на мокрую улицу, но телефон всегда был при нём, рядом, то в кармане джинс, то в кармане куртки, то прямо в руках.       Небольшая драка с Хэнком вызывала скорее смех у обоих, нежели злость, и, возможно, этому поспособствовали две таблетки, закинутые Кисой в рот уже совсем на автомате.       Ближе к одиннадцати, Кислов всё-таки медленно поплёлся в сторону дома, всё также печатая Ксюше какую-то очередную ересь, лившуюся из него сплошным непрекращающимся потоком словосочетаний вот уже часов шесть. И это, естественно, заметили абсолютно все: обычно Кислов не был из тех, кто вечно сидит в телефоне, но теперь…       И при этом всё происходило так стремительно и быстро, и вот это уже точно могло напоминать Кису: того самого человека-неожиданность, человека-сплошной-всплеск-эмоций-ярости-и-счастья-одновременно.       Раз — и ему начинает нравиться Ксюша.       Два — и он в открытую говорит ей об этом.       Три — и они уже безудержно переписываются.       Кроссовки аккуратно оставлены на входном коврике рядом с женскими коричневыми сапожками — мать уже пришла с работы. Оно и понятно, салон закрывается в девять, а стрелки часов уже почти приблизились к двенадцати часам.       — Ма-ам, — зовёт Киса, проходя до кухни. Выпитое пиво почти не даёт о себе знать, разве что щёки горят, но в этом, скорее, виноват долбанный ветер. Пахнет растворимым кофе и чем-то печёным. Готовить мама Кислова особо не умела или не желала, поэтому Кису ничуть не удивляют оранжевые коробки от доставка еды. — Это по какому поводу у нас такой фуршет?       — Просто так, — женщина чуть пожимает плечами, рассматривая сына снизу вверх. — Как школа?       — Всё как обычно, — Киса в точности копирует действие матери, заваливаясь на ближайший стул и уже протягивая руки к заветной запеканке. — Ну что за подстава?! — ругается он, когда мать медленно отодвигает упаковку от него.       — А руки? А переодеться? — говорит она нравоучительным тоном, в котором проскакивает усталость, накопившаяся с работы. — Спасибо, конечно, что разулся хотя бы сразу.       Киса специально чересчур громко вздыхает, но просьбу матери выполняет. Едва он успевает пройти в маленькую ванную со сломанной плиткой и раковины, как чувствует вибрацию в кармане штанов. Улыбка без спроса появляется на его лица, и Киса, обтерев ладони о толстовку, быстро вводит старый пароль.       Карпатова: Я щас пропаду, скорее всего. У матери настроение осуждать весь существующий мужской пол. Ну, вообще, это её обычное состояние.       Киса сводит брови вместе, с не особой радостью вспоминая прошлый год, когда его мать попала в какой-то беспросветный и бескрайний депресняк — плакала вечерами, пару раз даже уходила с работы сильно раньше нормы, просила Ваню быть лучше, чем та масса, что их окружала… Потом всё, правда, само как-то закончилось, но вот неприятное послевкусие иногда даёт о себе знать. Особенно когда Киса видит мать с блестящими от слёз глазами. Хочется нахер убить всех, кто мог такое с ней сделать. Ей самой, правда, Киса этого не говорил, хоть и поддерживал, как мог. Как умел.       Кислов: Понимаю. Это та ещё хуйня.       Карпатова: Да не, норм. Не в первой же, уже привыкла как-то… Спокойной ночи тогда?       — Вань, ты чего там завис? — слышится с кухни, и Кисе не остаётся ничего другого, кроме как быстро напечатать ответное «Сладких снов», допустив пару опечаток из-за всё ещё влажных пальцев, и ретироваться из ванной комнаты обратно. — Всё хорошо?       — Оф корс, мам, — Киса снова садится на стул, подгибая одну ногу под себя, и сразу накидываясь на уже выложенную матерью на тарелку запеканку. Это, может, и не домашняя еда, о которой все складывают легенды, но всё равно безумно вкусно. — Боже, как же хорошо.       — Я рада, — Лариса садится поближе к стенке, прижимаясь затылком к настенной плитке кремового цвета, и прикрывает уставшие от света глаза. Она совсем недолго сидит так под звук громко чавкающего сына, но потом снова смотрит на Кису. — Ты уже выбрал экзамены? Времени совсем немного осталось, в мае уже ЕГЭ ведь.       — Ой, мам, — Киса недовольно хмурится и стучит вилкой по тарелке. — Сдам русский, матан обычный, общество исчо наверное возьму.       — А историю не хочешь попробовать? Литературу?       — Мам, ну. Где я, а где эта история? А про литру вообще, я ж не Хэнк даже, тут ваще заикаться не надо, оке? — Киса смотрит на маму требовательно, но при этом как-то особо мягко, и, кажется, это от неё не скрывается, потому он переводит взгляд обратно к остатку безжалостно растерзанной запеканки.       — Оке, оке, — Лариса передразнивает сына, смотря на него как-то подозрительно, даже скорее подозревающе. — Новостей больше нет?       — Всё как всегда. Вряд ли на одиннадцатом году прожигания жизни в школе у нас может что-то поменяться, не?       — Ну, — она пожимает плечами, уже давно смирившаяся с таким подходам сына касательно его учёбы, — мало ли, — а потом, одарив сына лёгким щелбаном по лбу, неспеша собирается в спальню. — Я спать пойду, уберёшь тут всё, ладно?       Кислов смешно угукает в ответ, не успев проглотить последний кусочек. Только сейчас он замечает на краю стола маленькую круглую коробочку с прозрачной крышкой, из-под которой выглядывает аппетитный овощной салат с чем-то похожим на кусочки курицы.       Что ж, этот вечер, который совсем незаметно для Кисы перевалил в ночь, по всем параметрам можно считать поистине успешным.

***

      Восемь двадцать на всех правильно настроенных часах не радуют никого, кому приходится к этому времени уже поспешно выплывать из тёплой постели и родных квартирных стен.       Киса бесится, стуча носком кроссовка низкий железный забор, заставляя тот практически трястись, как осиновый лист. Он в такую рань не вставал класса с седьмого, и сейчас, судорожно поглядывая на покрашенную рыжей краской дверь подъезда, он ждёт заветного непонятного набора звуков, оповещающих о выходе человека из дома. Конкретного человека, естественно. Конкретную девушку, если быть точнее и Ксюшу Карпатову, если кому-то нужны такие подробности.       Веки тяжёлые, а в самих глазах будто песок, Киса без конца зевает, даже не прикрываясь, и хлопает по карманам куртки, проверяя, лежат ли на месте сигареты, телефон, ключи от квартиры и базы.       Где-то в потайном кармане у Кисы есть две припрятанные заранее заветные таблетки, и утренняя мысль встретить Ксюшу в полностью ясном рассудке растворяется вместе с седативным на языке. Да и держался он дня четыре, если не больше (время вокруг всё равно двигалось как-то особо смазано), и такая мелочь на него точно никак не повлияет. Тем более, суббота не за горами, а там реально расслабиться можно будет.       Слышится лязг металла, и дверь лениво, как и всё в это утро, открывается без какого-либо мелодичного сигнала.       Замотанная почти по рыжую макушку в яркий красный вязанный шарф, держа руки в карманах длинного серого пальто, Ксюша как-то воровато озирается по сторонам перед тем, как ступить на раздолбанный в хлам асфальт, который укладывали только этим летом. Она и в куртке смотрелась хорошо, но в пальто выглядит как-то особенно женственно, пускай этот кокон-шарф и заслоняет большую часть её головы, а странный чёрный тубус всё норовит соскочить с плеча. Киса мигом подлетает к Ксюше, будто и не спал всего лишь три с половиной часа, и располагает свой локоть у неё на плече.       Ксюша практически подпрыгивает от неожиданности, но, увидев знакомую довольную ухмылку, всё-таки приходит в себя.       — Утро доброе, мадам, — с игривостью в голосе произносит Киса, когда они начинают движение в сторону школы. Идти долго, ну а кто торопиться? Кислов по-прежнему держит локоть на Ксюше, но больше не давит, не вынуждая её ещё и его тащить.       — Охереть ты джентельмен, конечно, — говорит Ксюша в ответ, прижимая голову к своим плечам и сладко зевая.       — Ну а ты что-то совсем не леди, — в шутку произносит Киса, хватая Ксюшу под руку. Она пахнет зубной пастой и какими-то духами, отчего-то Кислову больше напоминающие мужские, но не одеколон. Терпкий запах, но свежий, и утреннее седативное только усиливают это.       — Восемь утра — это не время для леди, — с особо научным и поучающим тоном говорит Ксюша и, словно не замечая общего состояния Кисы, добавляет, уже попроще, — ну, а вообще, могу и так: Bonjour, Monsieur Kislov. Comment est votre humeur?       Голос Ксюши на другом языке становится будто ещё немного ниже, а её картавость только добавляет этому особого завлекающего шарма. Киса удивлённо поворачивается к ней.       — Ну просто ахуеть не встать! — он говорит ей почти на ухо, но этот долбанный шарф, который изначально вообще-то показался Кислову весьма забавным, заслоняет его. А уши-то Ксюшины сейчас наверняка краснеют от такого игрового шёпота.       — Хуеть не надо, а ты и так стоишь, — с усмешкой замечает Ксюша, хотя улыбается она как-то кисло и морщит от какого-то неприятного ощущения лоб.       Они сокращают путь, идя прямо через скудную детскую площадку с одной лишь горкой и сломанными качелями. Даже скамеек никаких нет, но зато вместо них куча серо-коричневых луж и пара куч собачьего говна по бокам.       — Ничего, сейчас ещё что-нибудь вслед за мной встанет.       Ксюша поворачивает на него голову с наигранным омерзением, но быстро сдаётся и тихо хохочет.       — Ох уж это приподнятое настроение, да? — говорит она, покачивая головой и вынуждая Кислова также усмехнуться, но вскоре до него доходит, что именно она имеет в виду.       Ксюша же точно знает (это давно не для кого уже не секрет), что Киса может раз-другой закинуться седативным или чем покрепче. Да, в выходные, может этот «раз-другой» перерастает в целую горстку, но ещё никогда это ничем плохим не заканчивалось. По крайней мере, в памяти Кисы всё текло гладко.       — Да-а-а, — довольно протягивает Киса, убирая эти размышления подальше от своей головы. — Ну так чо там мать?       — Расскажу, если ты не будешь орать мне в ухо, — Ксюша снова морщится, хватаясь рукой за лоб, и до Кисы моментально доходит.       — Похмелье? — звучит уже на полтона тише.       — Ссаное «Санта Стефано», — Ксюша безрадостно согласно кивает, указывая Кислову к дорожному переходу. Уже в метрах двухсот виднеются турники со школьной территории, а Киса даже не замечает всего прошедшего ими расстояния.       — Тут ты права, это та ещё ссанина, — Киса усмехается, вспоминая приторный вкус «шампанского», которым мама смело угощала его уже года четыре подряд.       — Я тебе так скажу: что ссанина для сомелье, то услада для обывателя.       — Ахуеть ты прям цитатами говоришь!       — А то, — Ксюша самодовольно ухмыляется. — А про мать мне тебе особо и нечего сказать. Очередной мужик отшил её, ну, или она его, обычно она на этом не акцентирует внимание. Потом она думала разнести его в щепки по телефону, но быстро выдохлась и предложила открыть шампанское, потом… — Ксюшины глаза округляются, когда она смотрит в одну точку перед собой, усердно вспоминая остальные вечерние приключения. — Потом было много всякой херни… — Ксюша трясёт головой, отгоняя подальше эти мысли.       — Херня — это уже по моей части, — гордо говорит Киса.       — О, не волнуйся, я об этом уже давно прекрасно осведомлена и честно знала, на что пошла, — с губ Ксюши срывается игривая усмешка, а Киса косится на неё так непонимающе, будто он действительно какой-то полнейший котёнок-невдуплëныш.       — А, ну-ка, и на что же ты пошла? — глаза Кислова сужаются, когда он тянет Ксюшу чуть вниз, чтобы она точно его услышала.       Киса далеко не дурак, и прекрасно понимает, что обрекла себя Ксюша на него самого (правда, может, как конкретно всё вокруг них так быстро начало закручиваться — это тайна для них обоих), но всё равно изо всех сил старается изображать полное непонимание всей этой ситуации. Хочется услышать это именно от Ксюши, её низким голосом, её ироничной фразочкой, а, может, чем-то очень серьёзным.       Но тут чья-то рука на мгновение неожиданно ложится на Кисино плечо, и вот перед ним с Ксюшей образовывается Рита. Светлые волосы красиво завиты, а макияж как всегда яркий, но не слишком. Рите одной из немногих всегда удаётся удерживать тот самый баланс над пропастью с орами учителей и школьных дежурных, в которую так часто падает Киса из-за своего взрывного характера.       — Какие люди! — заявляет она, удивлённо разводя руки в стороны и доброжелательно улыбаясь обоим.       — В Голливуде, ага, — саркастично говорит Киса, блуждая чуть затуманенным взглядом по однокласснице перед собой. Он всё ещё держит Ксюшу за локоть, уже практически вися на нём. То ли ноябрьский мороз, то ли принятые с голодухи таблетки разморили Кису до какого-то аморфного состояния. — Какими судьбами здесь?       — Да, Кис, мозги у тебя нехило отшибает иногда, — замечает Рита, поворачиваясь к девушке и обращаясь уже только к ней. — Как там ваши очумелые ручки?       — Потихоньку, — Ксюша кивает и слегка трясёт плечом, чтобы Киса хоть чуть отлип от неё. Ловя недоумённый взгляд парня, она кивает в сторону школы. — Посещение вон того заведения больше не входит в ваши скромные планы?       — Ой, Ксеш, нихера. Из-за этой долбанной Поповой щас нельзя пропустить ни физры, ни даже, блять, ОБЖ, — Рита активно жестикулирует, и в воздухе мелькают её наманикюренные голубые ногти. Она точно видит озадаченность на лицах Кисы и Ксюши, потому поясняет, — ну, типа, вы не слышали? Директриса щас за посещаемостью жёстко следить начала, у одиннадцатых так вообще.       — Чо, прям ебать будут за прогулы? — Киса хмурится, хотя обе девушки прекрасно понимают, что какие-то там подобные запугивания от учителей и школьной администрации как не колышили Кису, так и вряд-ли начнут.       — Про ебать не уверена, но вот лёгкий петтинг всем точно обеспечат, — накрашенные брови Риты складываются забавным домиком, и она с особым умилением глядит, как Киса всё ещё цепляется за руку Ксюши. — Так что ты права, нам бы не опаздывать, а?       Получая согласные кивки, Рита играет бровями, намекая Ксюше на какой-то разговор в дальнейшем, а после пропускает их обоих вперёд, ещё ненадолго останавливаясь.       Киса бы ни за что не назвал Риту помешанной на Меле, но поиск Меленина одним только взглядом в окрестностях школы уже стал её своеобразной привычкой. Пускай Бабич была шторой, наглухо закрывающей от Мела весь остальной мир, наполненный другими кандидатками на место в его поэтичном сердце, но однажды он должен быть открыть это окно. По крайней мере, на это надеялась большая часть его друзей, и Киса в том числе.       В тяжёлой голове Кислова всё ещё прыгают слова Ксюши о том, на что она пошла, но он пытается вытолкнуть их любыми другими мыслями. Так, с подозрительно довольно ухмылкой уставившись на Ксюшу, он ловит её вопросительный взгляд.       — Ксе-е-еша, — он нарочито долго протягивает гласную, — значит, да?