День молодёжи

      Время стремительно приближается к первому звонку, и заспанных школьников, не желающих попасть под раздачу дежурных, — а когда дежурят семиклашки, жизнь сразу перестаёт казаться сахаром, — в коридорах становится всё больше и больше. Протискиваясь в узкую входную дверь, Киса тянет за собой Ксюшу, держа её холодную ладонь в своей.       Он озирается по сторонам, пытаясь найти хоть какой-то клочок свободного места для них двоих, но попытки, как и всегда, заканчиваются неудачей. Поэтому в голову Кисы приходит всегда рабочая, возможно, конечно, и не самая благородная идея: он оттягивает прямо за рюкзак какого-то хиленького первоклассника, копошившегося в пакете со сменкой, и максимально отодвигает всё его барахло в сторону. Так сильно, что какой-то пакет с шумом, перекрываемым общим балаганом, падает на кафель.       Ксюша осторожно обходит младшеклассника, теребя его светловолосую макушку, и отдаёт ему пакет, одаривая Кису совсем не благосклонным взглядом.       — Ой, да он это переживёт как-нибудь, — отмахивается тот и с наигранной галантностью показывает рукой Ксюше на освободившееся место.       Тот школьник, тем временем, орёт Кисе что-то вроде: «да чтоб ты сдох, дылдёныш», пихает его в бок, но всё-таки, насупившись как только может, ретируется с уже занятого Ксюшей края скамейки.       Киса смотрит на то, как Ксюша устало потирает покрасневшие от вчерашнего бурного вечера и недосыпа глаза, медленно зевает, прикрывая на этот раз ненакрашенные губы ладонью, и только после этого также неспешно разматывает с головы свой кокон. Кисе нравится наблюдать за ней, её грациозными и в тот же момент такими бесстрастными движениями рук, за плутающим по остальным школьникам взглядом, и, скажи ему кто ещё неделю назад, что в нём внезапно проснутся чувства к однокласснице, с которой он учится уже много лет, он бы просто посмеялся. Но теперь всё складывалось именно так, и причин этому Киса никаких не находил. Не искал даже.       — Что там первым уроком? — спрашивает Ксюша, пытаясь подцепить шарф сзади, но из-за его же объёма у неё это не получается. Киса подходит к ней, чуть наклоняя её голову вперёд к своим ногам, сразу усмехаясь этому движению — она-то сидит в этот момент, а он рядом во весь рост, — но всё-таки вытаскивая край шарфа и быстро разматывая Ксюшу из её собственных вязаных оков. — Нихера себе… — лиши и выдавливает из себя Киса, оглядывая Ксюшины волосы — те, что ещё вчера точно были ниже плеч, а теперь заканчиваются где-то у подбородка.       Они всё такие же пышные и волнистые, но из-за новой длины лицо Ксюши как-то вытянулось, а скулы стали больше выделяться. И херня это всё парикмахерская, что короткие волосы увеличивают лицо в ширь (к несчастью Кислова иногда его мама была не прочь поговорить на такие профессиональные темы), — по мнению Кисы, с бледным лицом Ксюши это не работало совсем.       — А, — Ксюша касается пальцами нового конца своих волос и сразу пытается найти в коридоре зеркало, — блять, да, точно.       Часть ребят уже отступила, и только из-за этого Ксюша, почти переходя на бег, без проблем доходит до зеркальных квадратных панелей, приклеенных к одной из стен коридора. Она вертит головой, шепча себе под нос что-то неразборчивое, когда Киса появляется прямо за ней, жадно рассматривая её отражение, расположившееся совсем рядом.       — Чо это тебя угораздило так внезапно? Смена внешки, бросаешься в бега, что-ль? — шутит Киса, но тут же чувствует непривычно большой вес своего рюкзака, напоминающий парню о том, что сегодня нужно по тихому его как можно выгоднее опустошить — всё-таки он пообещал Гендосу, что поможет.       — Если бы, — Ксюша, не отворачиваясь от зеркала, с грустью улыбается, пытаясь заправить все волосы за уши, но пряди у лица тут же возвращаются на своё место, — я же сказала, что мы с мамой вчера устроили проводы, — Ксюша чертит в воздухе кавычки, — её очередного кавалера. Ну, а любая уважающая себя девушка после расставания режет каре. Правда, моя мама решила своими волосами не жертвовать, а воспользоваться моими, — бросая все попытки как-то поправить причёску, Ксюша взлохмачивает волосы и поворачивается к всё ещё пристально наблюдающему за ней довольному Кисе. — Что?       — Ну выглядишь-то ты ахуенно, — честно говорит он, сам убирая маленькую прядку волнистых волос за уже розоватое ухо девушки, тем самым вызывая на её лице скромную улыбку и приятный тёплый, даже обжигающий, блеск в глазах. — Да и, как там обычно говорят? Волосы — не зубы, отрастут. Ну, а хули им, да? Не переживай, короче. Ну, и как по мне, смотришься ты нереально офигительно.       — Спасибо, — Ксюша складывает руки на груди, оглядывая проходившую мимо толпу вымученного вида девятиклассников: они все выглядят такими напуганными, будто предстоящее им аж в конце этого учебного года ОГЭ — это билет в один конец им всем.       Забавно, что в тот же момент какая-то кучка старшеклассников из параллели Кисы пытается закинуть в мусорное ведро банку от энергетика с расстояния в метров пять. Киса не помнил, чтобы парился из-за экзаменов больше пяти минут, в которые входили и нравоучения от матери, и фразы учителей, что он останется в девятом ещё года так на три И Кису всегда смешило, что эта их реакция основана исключительно на его образе жизни: учился-то он адекватно, не с тройками, держащихся на соплях. И, нет, суки, выкусите. Ивану Кислову до звания полного идиота как Ксюше Карпатовой с новой причёской до страшил и уродок.       Но Ксюша всё равно с каким-то сожалением снова смотрит на своё отражение, а потом переводит взгляд обратно на Кису.       — Я те реально говорю: забей на это, — он снова касается её волос и вместе с тем щеки, — один мощный хуй.       — Я и не волнуюсь особо. Скорее не понимаю, как смогла позволить маме это с собой сделать, — Ксюша пожимает плечами и, чуть толкая Кису в бок, намекает, что им пора идти к лестнице на верх.       — Смеёшься? По пьяне и не такую хуйню люди творят, — Киса поддаётся и, чуть обеспокоенно проверяя молнии рюкзака, идёт наравне с Ксюшей. Пожалуй, один урок его запасы смогут переждать и в рюкзаке.       — Эй, Киса, сюда иди, — голос Хэнка звучит откуда-то сверху, и Киса, выглядывая в лестничный пролёт, замечает его кроссовки на одной из ступеней между вторым и третьим этажом. Догнав друга, Киса пожимает ему руку, по-братски обнимаясь. — Привет, — относится уже к Ксюше, на что она улыбается, пытаясь не засмеяться, когда Хэнк замечает её изменившееся волосы.       — Я пойду занесу газету в сто первый, чтоб Анастасия Васильевна не орала раньше времени, — Ксюша хлопает по тубусу, коричневая лямка которого накинута ей на закрытое тем самым свитером плечо, и спускается обратно вниз, изобразив какую-то странную гримасу Кисе на прощание.       Хэнк всё замечает, оттого лыбится, не пытаясь даже прикрыть эту эмоцию на своём лице. Именно в этот момент в Кисе появляется особое желание кинуть Хэнка с лестницы на первый, но он лишь пихает его в бок, указывая на лестницу.       — У вас в итоге что-то мутится, да? — всё-таки спрашивает Хэнк, не обращая особого внимания на общий настрой Кислова. Кислый такой настрой.       — Я, блять, понятия не имею, — со злостью, но при этом абсолютно честно отвечает Киса, громко расшагивая через весь коридор к заветной для Хенкина двери кабинета русского языка. Киса и правда не знает, что это: отношения, дружба с «привилегиями» или какая-то другая пурга. Вешать ярлык на то, что между ними начало происходить, Киса вообще не хочет.       — Ну, ты смотри, это, не упусти момент, — Хэнк делает в воздухе какой-то жест, но Киса не понимает его смысла. — Она же классная, да?       — До Ольгунчика твоего ей ещё далеко, не парься.       Бесящую Хэнка кличку их учительницы Киса проговаривает с особым наслаждение, довольно наблюдая за переменами на лице Бори. Они же уже прямо у самой двери, сейчас его любовь всё услышит, и мало ли, что подумает. А, судя по слухам о ней и долбанном брате Кудинова, Ольге Васильевне репутация распутной учительницы нужна сейчас в самую последнюю очередь.       — Бля, Киса, ну ты и гондон. Не начинай сейчас, а? — просит его Хэнк, первым проходя в кабинет, натягивая на лицо дружелюбную улыбку. — Доброе утро, Ольга Васильевна!       Что уж таить, Хенкин практически начинает искриться, едва в его поле зрения попадает учительница.

***

      Очередные наставления о приближающихся ЕГЭшных экзаменах задолбали всех уже, наверное, в начале сентября. Но эти мучения продолжаются и из уст русички, и Киса, лениво следя за тем, как Ольга Васильевна вырисовывает на доске причастные обороты, пытается окончательно скатиться под свою парту. Мелу вся эта тема нравится куда больше, и он даже что-то записывает в потрёпанную и даже затоптанную кем-то тетрадь, из-за чего Кислов не может даже поговорить с ним. Это ж Мел, если он о чём-то задумался, то его хрен выведешь из этого состояния. И, может, это Кису и уже порядком задолбало, но ведь если бы Меленин был каким-то другим, то уже и нихера не Мелом бы был, да?       Киса вдруг чувствует, как чьи-то пальцы начинают выводить круги на его свитере со спины. Вряд ли Толстый решился бы когда-то на нечто подобное, поэтому Киса ничуть не удивляется когда, повернувшись, видит перед собой Ксюшу. Как она успела проникнуть на место позади него — загадка. И причём не только для него: сидящий рядом с ней всё тот же Паша ошарашенно смотрит то на Кису, то на Ксюшу, то вообще изображает, что следит за действиями Ольги Васильевны.       Киса одаривает Ксюшу довольной улыбкой, сразу получая такую же, но всё с той же иронией где-то в уголках, в ответ. Ксюша убирает руки с его спины, почти незаметно кивая в сторону доски. Ольга Васильевна с недовольным прищуром глядит на них, но вслух никаких замечаний пока что не произносит. Даже Мел поворачивается к Кисе, не понимая, почему все вокруг вдруг так резко замолкают. Но общее недоумение длится совсем недолго: Хэнк задаёт какой-то вопрос своей Ольге, и все опять погружаются в повторение причастий и их оборотов.       Киса уже давно привык, что часто привлекает к себе внимание, но эти мгновения были другими. Не только его, что ли. Киса ещё раз мельком оборачивается на Ксюшу, но она уже больше напоминает Мела: строчит что-то в тетрадь, хотя рядом лежит открытый маленький блокнот с рисунками. Киса даже успевает заметить в нём пару нарисованных человеческих и кошачьих голов, смотрящий в углы страницы. Лысые коты типа сфинксов и чересчур волосатые люди с бородами и длиннющими усами прямо до шеи. Киса усмехается в непонятках: как такое вообще пришло Ксюше в её постриженную голову. Неясно, но смотрится это всё равно интересно, так, прям, по-художественному, по-поэтичному.       И урок дальше тянется, в разговорах с Мелом, который иногда внезапно спускается со своих личных небес на их общую землю, в шутливом издевательстве над Хэнком, когда тот поворачивается к Кисе, а он уже строит ему очередную гримасу, либо многозначительно указывает на отвернувшуюся Ольгу Васильевну. Всё идёт своим чередом, как обычно, но совсем по-другому.       Ближе к концу урока общая дисциплина заметно снижает свой градус, и слышится всё больше шепотков, и в общей гамме голосов на переговоры Мела и Кисы всем становится всё равно. Они от скуки даже пытаются устроить своеобразный армрестлинг, но освободительный звонок отменяет эту затею, перенося её уже на следующий урок — алгебру.       Коридоры, к удивлению Кисы, пустуют, что так не похоже на их школу. Складывается ощущение, что все остальные классы заперли в кабинетах, и лишь им одним удалось выбраться из душного помещения. Хотя, вот, Ксюша осталась внутри, как и Хэнк. И, если бы не уже известные обстоятельства, то Киса быпошутил, что Ольга Васильевна может охмурять не только школьников, но и школьниц.       В коридоре прохладно, Киса поправляет рукава свитера, скатывая их с локтей на запястья, и проверяет наличие зип-пакетов у себя в карманах джинсов. Может, людей всё ещё мало, но в одной из соседних дверей идёт урок у девятиклассников, нервы которых отлично купируются через пару-тройку таблеток. Всё-таки Киса иногда ловит себя на странной благодарности за ОГЭ — люди нормально не вывозят сами, и им приходится прибегать к медикаментозной помощи. И похер всем, что это слегка нарушает законодательство, своё спокойствие многим куда дороже.       — Опа-опа, — Киса подходит к уже знакомому ему пареньку на два года младше: его волосы собраны в куцый хвостик типа Пашиного, виски выбриты, будто он застрял в две тысячи семнадцатом, пальцы так обкусаны, что больше напоминают с остатками ногтей обрубки, а мешки под глазами не просто серые, они почти чёрные. Забавно, что из вены не торчит пара шприцов, хотя вряд ли бы он тогда обращался к Кисе: всё-таки они с Гендосом переходить на что-то внутривенное не собирались. Таблетки-то это так, побаловался, отвис и хватит, а всякий метадон, герыч… Это уже пугает. — Э, алё, Вить, — Киса стукает парня по плечу, и тот только после этого сквозь какую-то пелену смотрит на него, — ничем позабавиться не хочешь? У меня тут отличные ништяки есть.       — А, Киса, — Витя кашляет в кулак, словно пытаясь собраться с мыслями, — это ты.       — Нет, сука, это Попова, — бесится Кислов, не понимая, что происходит с его давним покупателем. — Ты здоров вообще? Выглядишь хуёво, если честно.       — Да я заебался с этими экзаменами, — он потирает покрасневшие глаза тыльной стороной ладоней. — Они у меня уже вот тут сидят, — Витя стукает себя по шее, а Киса понимающе качает головой. — И это только ноябрь начался.       — Ну так, бро, давай я те помогу, — Киса демонстративно хлопает себя по карману, собирая на нём всё рассеянное внимание Вити. — Стоимость как обычно. Качество — лучше лучшего. Настоящий, блять, бест оф зе бест.       Киса вспоминает свой девятый и полное спокойствие, окутавшее его ещё в первый день учёбы. Витёк был его полной противоположностью, но очень уж хорошей для выгодной сделки. Он стоит перед ним, ещё колеблется, но глаз от набитого кармана Кислова всё-таки не отводит. Сглатывает подступивший к горлу ком, переводи взгляд на хитрое и довольное лицо Кисы, и отрывисто кивает, да так, что его хвост треплется к где-то на макушке.       — Другое дело! — Киса ещё раз хлопает его по плечу, воровато смотрит за Витю, чтобы никто лишний ничего не успел заметить, и, подталкивая того за руку, отходит вместе с ним поближе к стене. — Один, два? — Киса протягивает ему лишь один пакетик, хотя и знает, что Витя не станет от него никуда убегать.       — Денег не особо много щас, — он уже пытается отыскать что-то в нагрудном кармане своей странной жилетки. — Ладно, давай, короче да.       — Валерия Петровна! — крик пронзает весь коридор, заставляя Кису дёрнуться, будто от удара током. — Здравствуйте!       Поворачиваясь на знакомый голос, который сейчас прозвучал куда выше обычного, Киса видит, как Ксюша цепляется за руку завуча, пытаясь её остановить.       И откуда эта тётка только что выплыла вообще? Из мужского толчка, что ли? Киса ловко прячет пакеты поглубже в джинсы, с досадой кивая Вите в сторону лестницы. Сделки, мол, никакой не будет, а то их всех сейчас за жопу возьмут, поэтому лучше пусть пацан валит, пока возможность есть.       Едва болезненная длинная фигура Вити уходит, Киса, как ни в чём не бывало, вытаскивает свой телефон из другого кармана и изображает бурную деятельность: листает вкладки туда-сюда и обратно, пока завучиха о чём-то с недовольным выражением лица беседует с Ксюшей. На лице Ксюше не читается никаких эмоций, но Кису всё равно посещает приятная ему мысль, что она его сейчас спасла. Он нетерпеливо ждёт, пока Валерия Петровна свалит из коридора и почти подбегает к Ксюше.       — Ну ничего себе, — чересчур восторженно говорит он, обнимая её за плечи сзади, и ведя куда-то в сторону, — аухеть большое спасибо тебе!       — Ага, — Ксюша чуть сопротивляется, когда они идут через весь коридор к кабинету алгебры, — Но ты попробуй так в открытую не попадаться всё-таки, м? — Ксюша чуть поворачивает голову к Кисе, и он снова чувствует этот терпкий аромат её духов и, не смотря на проходящих мимо всё наплывающих учителей и школьников, сильно наклоняется к Ксюшиной шее и вдыхает её запах, почти полностью вжимаясь носом. Он чувствует, как она начинает покрываться мурашками от щекотки, но снова повторяет это движение, когда они уже останавливаются в более менее прикрытом от остальных уголке около большого цветочного горшка, и он разворачивает её к себе лицом. — А я ведь серьёзно говорю, — заявляет Ксюша, пытаясь говорить твёрдо, но смешок от остаточной щекотки всё равно из неё вырывается.       — Да ну, Хенкин мозги поебёт и отпустит, знаем, проходили уже, — Киса в этой проблеме заинтересован куда меньше Ксюши. Уже столько раз он едва успевал всё распихать по карманам и просто спрятать под свитер перед тем, как учителя подходили к нему, — справится и ещё тыщу раз.       — Хенкин? — Ксюша хмурится, скрещивая руки на груди и опираясь о выступающую из стены небольшую колонну.       — Батя Хэнка, — поясняет Киса, чуть удивлённый тем, что Ксюша этого не знала. — Он у нас мент же.       — Не думаешь, что даже его терпение может закончиться?       Ксюшин голос по-прежнему твёрд, но, благо, не звучит как какое-то очередное нравоучение от того же Хенкина или директрисы. В этой глуховатой интонации нет плана укорить Кису, сделать виноватым или выставить глупым. То, что слышит Киса, нравится ему куда больше всех этих вариантов.       — А ты чо, волнуешься так за меня, да? — говорит он с довольной ухмылкой, тем самым вынуждая Ксюшу закатить глаза.       — Просто от города до тюрьмы мне ездить совсем не охота, — полушутливо говорит она, но Киса всё-таки поднимает руки вверх, сдаваясь.       — Понял, принял, обработал, — заявляет Киса, всё шире и шире улыбаясь.

***

      Сто первый кабинет не меняется вообще никак — остатки земли, которые не удалось вымести Хэнку, Мелу, Кисе и Ксюше, всё ещё размазаны по линолеуму. Кажется, что этот кабинет относится к какой-то особо заброшенной части школы, которую не посещают даже трудяги-уборщицы. Единственным предметом, который хоть как-то здесь преображается, является их стенгазета, на которую Мел смотрит, особенно наслаждаясь. Он, кажется, уже хочет поскорее вскрыть все эти банки и тюбики, которые Ксюша притащила из дома, чтобы начать творить искусство. Потому что Мел — это и есть искусство, и его вечно надо подпитывать.       — Короче, дома я поправила лица наших ребят, — Ксюша разворачивает их конкурсную стенгазету на сдвинутые парты, а за ней вытаскивает ту, что была начата чисто ради школы. — И даже успела вот тут наметить лица. Так что, я надеюсь, что девяносто минут плюс перемена — это последнее время, когда мы будем занятые этой всей самодеятельностью.       — А мы успеем? — скептично спрашивает Хэнк, оглядываясь на весь масштаб ещё даже не начатой работы.       — Вы втроём будете доделывать буквы, красить фон, буквы, опять же, пока я на другой газете крашу людей, — Ксюша пожимает плечами, видимо, и самая неуверенная, что они смогут успеть. — Не, ну смотрите. Одну мы-то точно сегодня закончим, а вторая как-нибудь и до завтра подождёт.       Ксюша быстро закатывает рукава свитера, наставляя всех даже не надеяться, что акрил с них когда-нибудь смоется.       — Он же не для одежды, — говорит Хэнк, оглядывая большую банку с белой краской.       — А ты шаришь что ли? — Киса запрыгивает на стул рядом с Хенкиным, перехватывая банку.       — Оксанка раньше тоже рисовала, пару штанов себе и мне испортила, — поясняет Хэнк, пытаясь отобрать краску обратно.       Рука Кисы упирается Хэнку в плечо и он пытается завалить его со стула на пол, но резкий удар широкой кисточкой по лбу всё-таки усмиряет. Он с наигранной обидой смотрит на Ксюшу, болезненный удар которой и пришёлся ему по башке.       — Акрил для ткани не отстирывается, если вам оно надо, а вот простой акрил вы никогда в жизни не отмоете, если это будет какое-то случайно поставленное пятно, — с видом знающего человека говорит Ксюша, на мгновение уходя в какие-то свои личные воспоминания. Она снова поправляет спустившиеся рукава свитера, достаёт резинку для волос и пытается сделать подобие своего прежнего пучка, но большая часть волос, особенно с затылка, всё-таки выпадают из причёски. Ксюша криво ухмыляется куда-то в воздух и переводит взгляд на готовых творить ребят. — Хэнку и Мелу бояться нечего, — Ксюша, кажется, впервые называет ребят именно так, а не по имени, чем заставляет их на мгновение-другое чуть смутиться, — а вот тебе, — её палец тут же наставляется на Кису, — есть что терять ещё.       — Чо? — Киса смотрит на Ксюшу в недоумении, но она мигом очучается перед ним, нагло захватывая его волнистые в охапку и делая петлю другой, из ниоткуда взявшейся, резинкой. — Емаё, а это обязательно?       Киса не может увидеть себя — в классе не висит ни одного даже маленького зеркала, — но точно чувствует, что с таким хвостом смотрится до ужаса по-глупому. Он пытается только протянуть руку к своим собственным волосам, но Ксюша сразу же перехватывает его ладонь и грозно смотрит на него сверху вниз в ответ на эту неудачную попытку.       Киса отвечает ей таким же серьёзным взглядом, даже пытаясь схватить Ксюшу за ногу, чтобы она не смотрела на него так свысока. Может, художества — это и её стезя, но нельзя же так издеваться.       — А какие цвета? — спрашивает Мел, тем самым нарушая небольшое напряжение между этими двумя.       — А? — недопонимает Ксюша, тут же отстраняясь от Кисы.       — Мы должны делать всё по той картинке или можно проявлять свою творческую натуру? — снова интересуется Мел, и Киса замечает, что он уже держит кучу кисточек в руках.       — Мел, ты её и не выключаешь никогда, — подкалывает беззлобно Киса. — Свою творческую натуру.       — Как хотите, — Ксюша глядит на пока что-то серо-белую газету с характерными коричневыми земельными следами, которые ей убрать так и не удалось. — Можно, наверное, поярче сделать, более тёплыми цветами: оранжевым, там, не знаю.       — Фиолетовым, — говорит Мел, и Киса готов поспорить, что он в этот момент думает о Бабич.       — Это холодный, — поправляет его Ксюша, но всё-таки согласно кивает. — Если хочешь, можно и фиолетовый. Кстати, — Ксюша берёт в руки двапластмассовых стакана и указывает ими же на выход. — Ещё ж воды нужно набрать.       Хэнк кивает ей, скорее инстинктивно, нежели в ответ, и Ксюша, снова бегло пройдясь по всем парням своим наблюдающим взглядом, идёт к двери. Обе её руки заняты большими стаканами, потому Ксюша поднимает колено и с его помощью открывает дверь нараспашку, быстро заворачивая куда-то направо, в сторону туалетов, а, следовательно, и раковин.       — А я помогу, — заявляет Киса. Он берётся одной рукой за парту слева, другой — за парту справа и, пригнувшись сначала, резко отталкивается обеими руками и прыжком встаёт со своего места. Он слышит, как ему вслед что-то громко говорит Хэнк, но Киса пропускает эти слова мимо ушей.       Догнать Ксюшу Кислову не составляет никакого труда, он перехватывает из её рук оба стакана, шагая вслед за ней прямо в женский туалет, тот, что находится в самом дальнем углу этой рекреации.       И, наконец, Киса видит перед собой зеркало. Надо признаться, что странная «гулька» смотрится на нём не так плохо, как он думал, но до ужаса непривычно. Его лицо больше не закрывают волнистые пряди, и оно из-за этого на удивление смотрится как-то сильно добрее прежнего, и Киса не уверен, как хочет к этому относиться, оттого хмурится собственному отражению и переводит взгляд чуть правее, на Ксюшу. Вот она, кажется, уже и не переживает из-за волос, хотя, как Киса успел уловить, и волновалась она совсем не из-за них.       Ручка крана поднимается Ксюшей наверх, холодный поток воды (который, вообще-то, сложно назвать полноценным потоком, а, скорее, тонкой струйкой) тянется в одну дырку из шести в раковине.       — Давай сюда, — Ксюша не глядя протягивает ему ладонь, зачем-то засунув вторую в эту ледяную воду, будто Ксюше и собственного холода рук становится мало. — Шутник из тебя, конечно, тот ещё, Вань, — говорит Ксюша, когда чувствует, что вместо стакана Киса кладёт в её ладонь свою руку.       — Я этого отрицать не буду, — произносит Киса особо заговорщицким тоном, требовательно тяня Ксюшу к себе за ту же руку. Она не сопротивляется, скорее даже наоборот, сама идёт в его объятия, и начинает чуть улыбаться одними только уголками губ, когда ощущает его сомкнутые руки у себя на талии, может, даже чуть ниже, туда, где обычным друзьям почти никогда не позволяют расположиться.       Их носы почти соприкасаются, а Кисе этого мало, и он, не дожидаясь никаких слов от Ксюши, притягивает её к себе ещё ближе, и снова целует её, куда смелее и требовательнее, чем в тот первый раз. Ксюша шумно дышит носом, когда язык Кислова переплетается с её собственным, но она быстро понимает, что к чему, а её ладони уже держат Кису чуть ниже его шеи, водя ногтями больших пальцев где-то в районе выступающих ключиц.       Духи Ксюши снова бьют в нос своим невероятным ароматом, от которого у Кисы ещё утром голова кружилась не хуже, чем от седативного. И сейчас, будто от одного лишь этого запаха, Киса ведёт себя как Киса, как настоящий Кислов, которого он боялся показать Ксюше в их первый поцелуй.       Его руки быстро находят нижний край свитера и минуют его, беспорядочно гуляя по хрупкой спине Ксюши. Вода всё так же льётся, а пустые стаканы валяются в раковине, мешая ровному потоку воды, что брызгает Кислову прямо в бок.       Со спины пальцы переходят на живот, и тут Киса чувствует маленькую шероховатость где-то с боку. Ксюша ловко ловит его руку, убирая её повыше, тем самым и позволяя Кислову продолжить изучать её тело, и оттаскивая его от странного шрама.       — Что у тебя там? — тяжело дыша, проговаривает Киса, едва переступает через себя, чтобы оторваться от Ксюшиных губ, которые теперь блестят от влаги.       — Давай я тебе потом поближе покажу, ладно? — двусмысленно спрашивает Ксюша, убирая руку с шеи Кислова. Она оглядывает его лицо, особо долго останавливается на чуть суженых тёмных глазах. — Что насчёт набрать воды и всё-таки пойти рисовать?       — Пиздец, и как я теперь выйду отсюда? — спрашивает Киса, поправляя свитер в районе ширинке джинсов. Он не то, что видит, а почти слышит усмешку Ксюши, взгляд которой всё мечется от его ширинки к чуть раскрасневшемуся от температуры лицу.       — Знаешь, что холодная вода помогает? — Ксюша приподнимает одну бровь, опасно наставляя уже наполненный стакан на Кису.       — Ахуенное предложение, пожалуй откажусь, — декларирует Киса, чувствуя не уходящее напряжение под джинсовой тканью. В первый раз их в метрах десяти обоих не ждали Мел с Хэнком, и всё вообще было значительно проще. — Отнеси воду, я щас приду.       Он ловит удивление во взгляде Ксюши, которая всё же медленно согласно ему кивает.       — Подумай о какой-нибудь мертвечине, — предлагает она, дружественно хлопает его плечу и только после этого выходит, наконец, за дверь туалета.       И всё было бы значительно проще, если бы Ксюша эти слова не прошёптывала ему прямо на ухо.