День молодёжи

      Слушать Ксюшу всё-таки им надо было повнимательнее: минут через десять от начала их творческого беспредела все руки Кисы и Мела стали оранжево-фиолетовыми, а у Хэнка даже пара прядей волос слиплась и потемнела, хотя работал он куда аккуратнее этих двоих.       Ксюша снова ушла от окружающего мира, заткнув уши на этот раз незабытыми наушниками, всё так же стуча ногой какой-то незнакомый Кисе ритм. Он изредка поворачивался к ней, просто наблюдая за тем, с каким спокойствием она всё делала. И ведь не скажешь даже, что всю ночь пила дешманское шампанское: любые признаки похмелья ушли с Ксюшиного лица ещё за первые урока два.       — Ой-ой, — вдруг проранивает Мел, и Хэнк с Кисой вопросительно уставляются на него. Перевёрнутая банка оранжевого акрила щедро разливает своё отчего-то чересчур жидкое содержимое по когда-то ещё чисто серому рукаву кофты Егора. Он смотрит на это, как заворожённый (или умалишённый), и, кажется, совсем не замечает летевших в его адрес ругательств от Кисы.       — Ну ёб твою мать, Мел, — Киса поднимает банку, пытаясь прямо рукой обратно собрать в неё всю массу, но оранжевый пачкается с незастывшим на пальцах фиолетовым, образуя грязный оттенок. — Блять.       — Да, Кис, ты прям профессионал своего дела, — хохоча, бросает Хэнк, не прикладывая своих рук к этому странному процессу, боясь испортить то, что Мел с Кисой уже начали.       — Сука, Хэнк, лучше б помог, — зло отвечает Киса, но попытки как-то спасти ситуацию всё-таки бросает. Теперь в краске не только Мел, но и он сам и даже манжеты толстовки липнут к столу из-за поставленных на них пятен. — Пиздец какой-то.       Ксюша только сейчас замечает весь масштаб проблемы и, пытаясь не показывать своего удивления или негодования, быстро стягивает наушники, случайно закидывая их прямо под парту, спешно подходит к парням.       — Я даже спрашивать не буду, как вам это удалось, — говорит она, убирая банку с краской подальше от Мела, которому его пятна нравятся всё больше: он макает в них указательный палец, пытаясь вывести им какой-то новый интересный узор на своём рукаве. — Если не планируете выкидывать вещи, то бегите бегом в туалет и пытайтесь выжать из школьных кранов тёплую воду.       — Тёплую? Да ты смеёшься? — Киса нервно усмехается, понимая, что понятия «школа» и «горячая проточная вода» просто не могут быть совместимы. Это оксюморон, как бы выразился на его месте Хэнк, если бы у него была цель хоть немного впечатлить русичку.       — Может, просто оставить всё так? — предлагает Мел, пока Ксюша пытается найти у себя в рюкзаке пачку влажных салфеток.       — Кстати, идея нормальная, — к удивлению Кисы, произносит Хэнк, кивая в сторону Мела и Кислова.       — Ты от Мела заразился что ли?       — Нет, серьёзно, — Хэнк со своеобразным укором смотрит на Кису, а потом на Ксюшу, но уже, скорее, вопросительно. — Ну, это ведь возможно? Как-то дорисовать, чтобы они не ходили щас так, будто на них вылили ведро помоев каких-то? — Хэнк даже договорить не успевает, как Киса тут же толкает его в бок за эти слова.       Ксюша оценивающе рассматривает перепачканных Мела и Кису, особо долго задерживаешься на последнем, будто пытаясь понять, как ему вообще в голову пришла идея пихать рукава в банку краски.       — Ну-у-у… — протягивает она с особым скепсисом, ставя руки себе на бока. — Вообще, да, можно и Ван Гога вам бахнуть на рукава, — Киса удивлённо поднимает взгляд на Ксюшу, и его глаза чуть округляются, когда он понимает, что всё это время она и смотрела на него. — Вам вообще повезло, что у меня и для ткани с собой кое-чо есть, да и вы в толстовках, потому что свитера красить — это херня. Правда, блин, — Ксюша тихо стукает рукой по столу, — стенгазету пока отложить придётся, получается. Но вы вон уже верх докрасили… — Ксюша устало потирает глаза и оглашает погромче. — Короче! Может, успеем. Может, нет.       Ксюша вытягивает руки перед Мелом и Кисой и чего-то от них ждёт. Они молча переглядываются и такими же непонятливыми часто моргающими глазами глядят на девушку перед собой.       — Вы думаете, что пока я вам ваши пятна зарисовать буду, вы тупо тут посидите, а Боря один что-то вырисовывать дальше будет? — её брови разом взмывают вверх, а несколько тонких прядей падают на лицо. — Не, ребят, давайте по-честному. Я уже заебалась рисовать лица наших одноклассников, если честно, поэтому стягивайте с себя свои одеяния и дальше красьте буквы.       Киса пораженно глядит на Ксюшу, но всё-таки хватает рукой горло кофты, стягивая её одним лёгким движением. Мел следует его примеру, и из четырёх школьников в классе два быстро становятся топлес. Мел складывает руки на груди, с настоящим интересом рассматривая потолок кабинета, будто его раньше никогда над ними не было, и они сидели под открытым небосводом.       Быть полуголым перед Ксюшей Кису ничуть не смущает, но вообще он планировал, что у них это как-то взаимно будет и обоюдно и, что тоже желательно, без лишних свидетелей. Тем более таких же голых. Хотя, мысль о паре-тройке таких же девушек вокруг самым грешным образом, но всё-таки реально привлекала внимание Кисы. И спасибо хотя бы, что Хэнк с Ксюшей точно не умеют читать мысли — всё-таки насчёт Мела Киса ещё был готов поспорить, — оттого изрядно надоевшая за эти пару дней работа над буквами (или, как Киса сам выразился уже минимум раз десять, «хуюквами») шла приятно вдвойне: хорошие мысли в голове и нормальный результат на бумаге преследовали их в течение всего урока и всей перемены, которая закончилась оглушительным звонком и чьим-то до жопы недовольным криком, идущим прямо с коридора.       Чтобы избежать дальнейших подобных факапов со стороны Мела или кого-либо другого (хотя Киса был уверен почему-то, что это мог быть только Егор), Ксюша приняла решение включить музыку вне наушников, и любые нападки на её музыкальный вкус пресекались угрозами о том, что она изрежет их кофты и они пойдут через всю школу такими же голыми, как сейчас. Не то, чтобы Кису как-то огорчали такие последствия, но проверять, на что именно способна такая «злая» Ксюша, он планировал как-нибудь позже. И, опять же, лучше где-нибудь наедине.       

…Повторяй эту поебень чаще, повторяй, даже если звучит убого…

      На спорных момента песни Ксюша иногда поворачивает голову к двери с некоторой опаской в своём прищуренном взгляде, но, слыша во время перемены оттуда что-то похлеще слова «пизда», лишь ухмыляется и умиротворённо продолжает красить кофту Мела. Свои задумки, кстати, они им не выдаёт, а лишь намекает, что им должно понравиться, а если этого не будет, то вина всё равно на них.       И, не признаваясь в этом даже себе, Киса с ней согласен.       

…Думай позитивно, стакан всегда наполовину полон, всегда…

      В какой-то момент слова «Кровостока» доходят до строчек, знакомых абсолютно каждому, и Киса не выдерживает, начиная подрожать голосу Антона Черняка, чтобы хоть как-то разрядить молчаливую обстановку. Все стали слишком сосредоточены на газетах, и это Кислова порядком подбешивало.       — А закат был ал — был ал, как коленочки, — произносит он, продолжая старательно (как только возможно в случае Кислова) вырисовывать букву «А».       — У долго-долго сосавшей хуй девочки, — подхватывает Хэнк, пытаясь давить рвущуюся из него усмешку, когда рука Кисы вздрагивает и он проводит лишнюю линию. Благо, он успевает её убрать с бумаги с помощью благовременно отданных Ксюшей сухих салфеток.       — Закат пылал, как в костре краснокожий. Бляди-закаты всегда на что-то похожи, — дополняет сама Ксюша, и Киса думает, что её слегка бархатистый голос очень подходит для чего-то вроде подобного грубого речитатива. И это так странно: у неё внешность такая тёплая, приятная, а голос такой низкий, несовпадающей с этими рыжими волосами и веснушками на щеках и курносом носу.       — А когда вокруг прям так пиздец красиво, тогда прихожу я, и становится плаксиво, — к неожиданности всех произносит Мел. Киса бы никогда не подумал, что Мел является любителем чего-то вроде «Кровостока». Это же не мантры всю ночь на пролёт в наушниках слушать, как он делал классе в восьмом.       — Нихера ты тут даёшь, Мел, — удивлённо говорит Киса, когда слова песни становятся менее знакомыми всем, кроме Ксюши. Та до сих пор тихо, почти про себя, произносит всё новые и новые строчки, но до Кисы доходит только что-то вроде «Ну, здрасьте-мордасти, курортнички хуевы», что так сильно подходит их маленькому приморскому городку и особенно голосу Ксюши.       

…Безумны ли мои затеи? Ну, да, безумны Бывает ли такая поебень? Увы, бывает Почему такое с вами? А это хуй знает…

      Киса редко вслушивается в тексты песни, но ритмичный речитатив «Кровостока» буквально заставляет его снова повернуться к Ксюше лицом. Киса, надо признаться, никогда по-нормальному не влюблялся, и то, что чувствовал сейчас, было просто чем-то другим, не на раз, как это обычно бывало с ним, с Ритой, с какой-то девкой из параллели или соседней школы. Он не мог описать это чувство никак иначе, кроме как «безумие». И не такое, как бывает на какой-то вечеринке, когда сомнительная личность решает раздать таблетки бесплатно и также щедро купить на всех бухла, а какое-то совсем иное. И почему? А это, как говорят великие строчки, «хуй знает».       — Ну, вроде всё. Щас досохнет и, по идее, ещё посветлее чуть-чуть станет, — говорит Ксюша, бережно раскладывая по партам, с которых Хэнк до этого стянул стулья (забавно, что они не сделали это в один из прошлых дней), одежду парней.       Две когда-то однотонные толстовки: серая и чёрная — ну рукава теперь пестрят узорами, причём совсем разными не похожими друг на друга: на кофте Мела появились оранжевые, фиолетовые и какие-то чёрные витиеватые загогулины, идущие от манжета прямо до ворота, а у Кисы это огонь. Но не такой, что есть на его излюбленном свитере, а куда мощнее: красные и оранжевые языки пламени идут по обоим рукавам вверх, а также понизу толстовки.       Слышится удивлённое «ого», и Киса не знает, принадлежит оно Мелу или Хэнку, потому что буквально не отрывается от Ксюшиного творения. Его руки тянутся к знакомой ткани собственной кофты, но Ксюша снова отводит его запястья в сторону.       — Точняк, точняк, не высохло, — сам себя корит Киса, на всякий случай делая пару шагов назад, к своему стулу.       — А у вас тут что? — Ксюша указывает на газету и, едва ей удаётся рассмотреть её получше, довольно кивает. — О, отлично.       Всё, кроме лиц, наконец, окрашено, причём и не самым же плохим образом: никаких проплешин или выходящих за начерченные границы линий. Всё выглядит весьма себе недурно, и Киса даже гордится тем, что они всё это смогли сделать полностью собственноручно.       — Ну ништяк же? — спрашивает он у Ксюши, которая продолжает рассматривать стенгазеты с большей долей кропотливости, чем это сделал он. Её волосы снова растрепались, и Ксюша пытается хотя бы как-то смахнуть их со своего чересчур сосредоточенного лица.       — Да, круто сделали, — Ксюша в итоге соглашается, оглядываясь на Кису. Он всё такой же полуголый стоит перед ней, ничуть не смущаясь, и, может, именно поэтому она громко начинает смеяться. Не звонко, а глухо, как-то именно бархатно. И такой смех присущ ведь только Ксюше.       На неё оборачивается и Хэнк, и Мел, а Киса всё не может понять, чем именно у неё вызвана такая бурная и странная реакция. Но через пару мгновений она успокаивается, убирая пальцами слезинки из уголков глаз, и все предпочитают просто забыть этот момент. Но не Киса. Он ещё пару секунд смотрит на чуть покрасневшее лицо Ксюши, которая прикладывает свои ладони-ледышки к румяным щекам, успокаиваясь и восстанавливая сбитое дыхание.       — На сегодня это всё? — спрашивает Хэнк, который последнее время стал всё чаще поглядывать на часы.       — А ты чо, на свиданку какую-то опаздываешь? — Киса ухмыляется, с вызовом смотря на решившего его проигнорировать Хенкина. Спорить с Кисой бесполезно, иногда это бесит, иногда легче просто смириться.       — Ну… можно и закончить, — Ксюша кивает, неполностью удовлетворённая результатом. — Завтра тогда можете не приходить уже, я просто докрашу это всё, и можно будет Анастасии Васильевне относить.       — Да ну, — Киса по-товарищески закидывает плечо близстоящему Хэнку на плечо, а тот наигранно морщится. — Чо мы, бросим тебя тут? Опять хуйня произойдёт какая, горшки там начнут падать, чо ещё другое…       — Да и на физику завтра идти вообще не охота, — честно признаётся Мел, слегка виновато улыбаясь. Эту причину Кислов почему-то хотел скрыть от Ксюши. — Да не, мы с тобой будем в любом случае. Начали вместе — так и закончим.       — Ну… — Ксюша, чуть смутившись, разводит руки в стороны. — Тогда я вас поздравляю, мы только что вышли на финишную прямую.       — Еба-а-ать, — проговаривает Киса, и Хэнк рывком скидывает его руку со своего плеча. — Какие мы злые, ужас. А, кстати, чо с одеждой делать? — всё-таки перспектива идти домой в одной куртке в ноябре не особо впечатляет Кису, который по чуть-чуть начинает покрываться от холода мурашками.       — Аккуратно надевать, но там верхний слой уже нормальный должен быть, — произносит Ксюша, подходя к толстовкам и вновь осматривая их, как самый главный эксперт в этом деле. — Нормально получилось же?       — Великолепно, — благодарно говорит Мел, медленно поднимая толстовку с парты и, пытаясь из всех своих сил грациозно натянуть её на себя.       К слову, Мел всегда был довольно гибким человеком, любящим странные танцы на крыше собственного дома, и у него надеть кофту получается без особых усилий и проблем. А вот Кисе приходится попотеть, чтобы не обтереть только что разрисованные рукава о себя или что-либо лежащее вокруг него.       — Круто получилось, — Хэнк чуть кивает, странно надув губы и оглядывая уже одетых Мела и Кису.       Киса довольно улыбается, вытягивая руки вперёд, чтобы ещё раз рассмотреть рисунок. У Ксюши реально круто вышло, и всё так им подходит, кофта Мела — «по-меловски» выглядит, толстовка Кисы — в его взрывном огненном стиле.       — Супер, — Ксюша потирает затёкшую шею, наклоняя голову то влево, то вправо.       Издаётся слабый стук в дверь, и ребята сразу поворачиваются на него. Русая голова Анастасии Васильевны просовывается в небольшую щель как раз вовремя: все одеты и никто не пытается оттереть друг от друга засыхающую краску. Она удивлённо пробегается взглядом по Егору и Кисе, но потом, куда более сосредоточенно, останавливает свой взор на газетах.       — Ничего себе вы молодцы! — говорит она, почти подбегая на цокающих по линолеуму каблуках к стенгазетам. — Вы быстро работаете и как качественно! — учительница в изумлении приподнимает газету, и Киса замечает, как Ксюша на секунду скривилась в негодовании — вряд ли она рада тому, что их проект трогают незаконченным.       — Воу, извините, тут ещё мокро, — Киса предостерегает Анастасию Васильевну, показывая жестом, чтобы она убрала руки, а Ксюша удовлетворённо кивает ему.       — Да уж, — Анастасия Васильевна складывает руки на груди и делает глубокий, какой-то особо облегчённый вдох. — Горжусь вами! Честно, не подумала бы, что ваша компания сможет так хорошо всё делать.       — Мы привыкли к скептицизму, — язвительно говорит Киса и слышит ответную усмешку Хэнка.       — Ну, простите меня, уж, за это, ладно? — спрашивает учительница, и Киса подмечает, что за эти дни она стала меньше походить на студентку и больше — на одну из тех тёток в учительской. Может, это школа так на всех влияла, забирая в свои сети симпатичных девушек и делая из них ворчливых старушек, а, может, причина была в другом. В любом случае, взгляд Анастасии Васильевны заметно потускнел, хотя радость её казалась очень даже искренней и настоящей.       — Не можем долго обижаться, — своим спокойным тоном произносит Мел, всё так же наслаждаясь расписанным рукавом.       — Как я вижу, вы успели и «хэнд мэйдом» заняться.       — Форс-мажоры вынудили нас пойти на такие крайние меры, — уклончиво говорит Ксюша, всё чаще смотря на выход. — Мы же может идти? Всё равно урок закончится минуты через четыре.       Анастасия Васильевна сверяет время со своими наручными часами и разрешающе показывает на дверь.       — Сколько вам ещё дней надо? Два? Мне нужно знать, продлевать ли ваши законные пропуски уроков дальше.       — Продлевать! — звучит в один голос и вся компания быстро уходит в коридор.

***

      Сумерки с каждым днём наступали всё раньше и раньше, а дорога от школы до дома сохранялась всё такой же длинной. Ксюша по-настоящему удивилась, когда Кислов на слова Меленина о том, что Гена будет ждать их на базе уже через полчаса, уверенно сказал, что сначала доделает кое-какие дела и только потом подтянется к ним, под которыми, оказывается, подразумевал поход с Ксюшей прямо до её дома. Они об этом не договаривались, ничего не обсуждали, как, в целом, и все остальные аспекты их взаимоотношений.       — Да ладно тебе, ты бы не шарахалась, выходя из подъезда, если бы всё норм было. Я бы сам уссался жить у тебя на районе, — говорит Киса, пытаясь сохранять равновесие на бордюре, пока они вместе идут вдоль детского садика. Ксюша идёт рядом, следя за тем, чтобы тубус, накинутый на плечо Кислова, не свалился в одну из луж. — У вас, блять, даже ебучие домофоны не работают.       — Сломался пару дней назад, — отвечает Ксюша, сама не понимая, зачем защищает свой район.       — Да похуй, — отмахивает он, чуть ли не падая Ксюше под ноги, но всё же удерживаясь. — Мать работает?       — Понятия не имею, — Ксюша пожимает плечами насколько это возможно сделать при её пальто и огромном шарфе, а Киса в этот момент преспокойно переплетает её пальцы со своими, будто они всегда только так и ходили. — Вообще, должна ещё быть на работе, она редко раньше меня приходит домой, — продолжает она после небольшой смущённой паузы, — но, может, сегодня нет никого и их всех уже отпустили.       — Она ж в поликлинике работает? — интересуется Кислов, потирая большим пальцем запястье девушки. И в этом жесте от Кисы Ксюша чувствует больше интимности чем в его поцелуях. Потому что языки, слюни и страсть — это вечный Кислов, а вот нежность он показывает очень редко.       — Да, во взрослой, терапевтом, — Ксюша кивает, пытаясь смотреть себе под ноги и, если что, углядеть какую-то яму. Темнота вечера становится всё больше, а зрение Ксюши просто к ней неприспособлено. Скоро наступит зима, и она снова начнёт падать при любых удобных случаях. — А твоя в центральной части ведь, да? Ну, в парикмахерской.       — Да, типа того, — соглашается Киса слегка неуверенно. Ксюша уже давно поняла, что ему сложно тянуть из себя что-то личное, что-то из дома, но он всё равно отвечает Ксюше, и она не может сдержать улыбки. — Ты чего?       — Надо будет к ней наведаться, — говорит Ксюша, вызывая на лице Кисы лёгкую панику. — Я б поправила себе волосы.       — А, в этом плане.       — А ты про какой подумал?       — Да, забей, — Киса засовывает противоположную Ксюше руку в карман и вытаскивает пачку сигарет и, отпуская руку Карпатовой лишь на пару мгновений, зажигает её, освещая ненадолго дорогу перед ними.       — Не-не-не, — Ксюша отрицательно мотает головой, не желая так просто соскакивать с темы. — Ты про что?       Кисы выдыхает дым, заполняя им расстояние между ним и Ксюшей, и она недовольно морщит нос. Её посещает мысль, что лучше бы это была травка, а не поганый LD с его мерзким до тошноты запахом табака.       — Ну, типа, знакомиться, — говорит Киса крайней неуверенно, но, встряхнув головой, добавляет как-то раздражённо. — Блять, да, забей просто, херня всякая в голову лезет.       Ксюша тихо хохочет в шарф, посильнее сжимая руку Кислова, пока он ведёт её через самую тёмную часть двора.       — Не могу с тебя, — признаётся она, поворачиваясь к Кисе лицом, сразу заглядывая ему прямо в глаза. Темнота совсем не мешает Ксюше найти его посерьëзневший взгляд, словно сигаретный дым выступает в роли невероятной подсветки. — Да ладно тебе, не загоняйся ты так из-за такой херни, — говорит Ксюша, толкая Кислова в бок плечом.       Он снова лихо залезает на поребрик, поднимая Ксюшу за собой на него же. Они резко останавливаются, Кислов придерживает еле держащуюся на прямоугольном камне Ксюшу за талию и смотрит на неё с двумя смешинками в глазах, а Ксюша даже не замечает, что они так быстро успели добраться до её дворов.       Где-то вдалеке лает собака, заставляя Ксюшу шугануться.       — Так не любишь живность? — Киса всматривается в то место, откуда был слышен лай.       — Не особо, — Ксюша ведёт плечом, подходя к Кислову поближе. Кошки ей всегда были ближе огромный слюнявых собак. Ну, или на крайний случай, какие-нибудь хомячки, уходящие на другой свет через года три максимум после покупки. У Ксюши таких детских травм случалось четыре штуки, но джунгариков она всё равно принимала куда больше собак, и, живя в районе с кучей бродяжек, ей приходилось просто смириться со своей участью.       — Да не, они хорошие, вон у нас на базе вечно тусуется какие-то, — говорит Кислов, и в его тоне звучит какая-то едва заметная успокаивающая нота.       Ксюша уже хочет как-то выразить признательность ему в ответ, но, заглядывая Кисе за плечо, замечает знакомую вольву с покарябанной фарой.       — Ого, — удивлённо произносит Ксюша, опуская руки вниз, хотя до этого держала их на плечах Кислова. — А она уже приехала.       — А? — Киса спрыгивает на асфальт, оборачиваясь. — Ваша что ли? — он тыкает пальцем в сторону машины. — Мать приехала?       — Ага, — Ксюша хмурится, в её голове не совсем сходятся некоторые факты. Слишком уж рано приехала мать, даже несмотря на то, что сегодня пятница. — Я тогда пойду, вдруг, ей снова нужно поплакать на чьём-нибудь плече, — иронично добавляет Ксюша, смотря на Кису сверху вниз: она всё ещё стоит на поребрике, с трудом балансируя перекатывается с пятки на носок и обратно.       — А по падикам одна шастать не боишься?       — А ты сегодня прям доблестный рыцарь, да?       — Да без шуток, — Кислов чуть осекает, казалось, нескончаемый сарказм Ксюши. — У меня мать иногда стремается ходить одна, тем более щас, когда темнеет до пизды рано.       — Всё нормально, не волнуйся, — Ксюша говорит уже без даже малейшей толики юмора в голосе и неожиданно для себя понимает, что в некоторые моменты Ваня куда-то серьёзнее неё самой. — Можешь тут постоять, если хочешь, а я напишу, как зайду в квартиру, — она предлагает компромисс и наклоняется, засунув подмëрзшие руки в карманы, к лицу Кисы.       Кислов смачно целует её в нос, оставляя на нём до ужаса мокрый след, и Ксюша с притворным отвращением стирает его пальцами. Кислов выглядит чуть опечаленным и даже чем-то неудовлетворëнным.       — Чего ты? Хотел подняться? — двусмысленно спрашивает Ксюша и иронично приподнимает одну бровь. — Да ладно тебе, тебя же ждут, а, как мне известно, братву на тёлок не меняют, — Ксюша пытается изобразить «забивную» интонацию, показывая жест, чем-то похожий на «рок».       — Иди уже, давай, — подгоняет её Ваня и внимательно следит за тем, как без помощи ключей или каких-то других инструментов Ксюша легко открывает входную дверь и, улыбнувшись Кислову на прощание, скрывается за ней.

***

      И Ксюше правда страшно ходить по тёмному подъезду с перегоревшими лампочками, где каждая тёмная дверь, установленная лет так десять назад, всякий раз кажется огромным человеческим силуэтом и вынуждает Ксюшу перескакивать уже не через две, а сразу через три ступеньки.       Третий этаж, Ксюша сжимает ключ в кармане, готовая в любой момент вколоть его в чей-нибудь бок или, того хуже, глаз.       Замки привычно проворачиваются под поведением чуть подрагивающих пальцев девушки, и Ксюша не уверена, что причина тремора кроется только в ноябрьской вечерней холодрыге.       И Ксюша замирает, не успев отпереть вторую уже открытую дверь. Кто-то заливисто смеётся, и звучит совсем не как Виктория Карпатова.       Сердце Ксюши пропускает удар, но её душа снова возвращается из пяток, когда до неё доносится мамин радостный возглас.       — И правда, это всегда так… — Виктория не может договорить из-за нового приступа смеха, — так смешно. Ой…       Ксюша готова поспорить, что сейчас мама вытирает глаза от выступивших от такого весёлого напряжения слёз.       — Мам? — чуть громче обычного спрашивает Ксюша, как призрак вплывая собственный дом.       На входной коврике две пары обуви: мамины сапоги и мужские огромные ботинки размера так сорок третьего.       Звонкий стук каблуков (и ведь Виктория их почти никогда не носит, тем более дома) приближается к Ксюше с кухни. Накрашенная, с завитыми русыми волосами и далеко не короткими стрелками на глазах, Виктория радостно чмокает дочку в лоб (и Ксюша чувствует, как на её лбу остаётся запах вина), поторапливая её лёгкими толчками в спину, чтобы Ксюша встала перед входом на кухню.       — А вот и Ксюня моя! — гордо заявляет Виктория, представляя дочь как музейный экспонат.       — Здрасьте, — лишь выдавливает из себя Ксюша, оглядывая внезапного гостя с неприкрытой неуверенностью.       Вчера они обсуждали блондина, а сидит брюнет, значит, это уже какой-то другой мамин интерес. Забавно, обычно у неё хотя бы небольшой перерыв разделяет её мужчин. Одет он, что и таить, недурно: чёрные брюки со стрелками, такие же чёрные носки, даже без дырок на пальцах, серый свитер, сверху из-под которого торчит воротник белой рубашки. С прихожей Ксюша даже видит тоненькую позолоченную оправу его очков, без которой, на взгляд девушки, мужчина бы смотрелся более выигрышно. У него большие глаза какого-то тёмного оттенка и тонкие светлые губы, но не такие, как у многих британских актёров, а из-за них складывается ощущение, что мужчина их просто поджал.       — Здравствуйте, Ксения, очень приятно с вами познакомиться, — мужчина осторожно проходит к ней с кухни, и только сейчас Ксюша осознаёт, что он ещё и очень высокий. Вблизи даже на отца похож. — Меня зовут Виктор Алексеевич, но можно просто Виктор, если так будет удобнее.       Ксюша не находит лучшего решения, кроме как вытянуть к мужчине руку для рукопожатия, правда, кажется, он слегка удивляется этому жесту от неё. Но рукопожатие всё-таки принимает, аккуратно сжимая Ксюшину руку, а ей вдруг очень хочется чтобы Кислов всё-таки зашёл домой вместе с ней, и она не переживала всё это одна.       Как раз в этот момент вибрирует её телефон, напоминая Ксюше, что она забыла про их с Ваней маленький уговор.       — Я к себе пойду, много уроков делать, — Ксюша оправдывается как может, пока пытается снять сапоги без помощи рук, но именно сегодня у неё не получается провернуть этот трюк. Ну всегда же выходило, что это за чертовщина такая-то?..       — Завтра же суббота, Ксюнь, ты чего, — мать снова произносит это странное образование от имени дочери, выдавая своё пока ещё лёгкое опьянение.       — Я уже два года по субботам учусь, — напоминает Ксюша, пока копошится с заевшей молнией на сапоги и стягивает его с короткой болью в щиколотке, не растëгивая. — Было приятно познакомиться, но мне правда нужно сделать очень много всего, — заверяет она мужчину перед собой, и тот с пониманием куда большим, чем Ксюша видит в глазах матери, кивает в ответ.       — Взаимно, Виктор Алексеевич, — Ксюша приобнимает маму, потому что замечает, что ей это определённо нужно, и так же быстро закрывается за дверью в комнату.       Кислов: Ало       Ксюша стучит себе по лбу рукой, быстро печатая второй ответ Кислову.       Карпатова: Да, я пришла У меня тут форс-мажор       Кислов: Чего такое?       Карпатова: Тут больше подойдёт «кого» Мамин кавалер Херня какая-то, привела его в дом, а это она делает очень редко       Кислов: Ну понравился ей мужик Некоторые люди быстро влюбляются       Ксюша улыбается второму сообщению от Кислова, прекрасно понимая, на что он намекает.       Карпатова: Это просто очень странно для моей мамы Хотя вообще, она вроде нормальный <tab>Кислов: Тогда чо загоняешься?       Карпатова: Я просто удивлена Уже идёшь на базу?       Кислов: Ага

***

      Ксюша не пишет Кислову, потому что знает, что он где-то в дороге, а держать в руках телефон, одновременно огибая каждую дыру на асфальте, — это себе дороже.       Она пытается занять себя уроками, но это быстро ей надоедает и она, вырывая лист из альбома для рисования, купленного в магазине прямо на кассе, вырисовывает какие-то окна панельного дома, пытаясь показать, что происходит в просветах между задвинутых штор.       С кухни раздаëтся всё больше смеха, но в сам разговор Ксюша не вникает, хотя картонные стены очень могли бы этому способствовать.       Спустя законченных пять окон с их чуть приоткрытыми тайнами, Ксюша смотрит на экран телефона и видит, что ей пришло сообщение с незнакомого номера. Пишут не в социальных сетях, а напрямую, по номеру.       Неизвестный: Привет, Ксенья Это друг Кисы, есть деловое предложение.       Ксюша хмурится, не понимая, кто это может быть, но ей тут же приходит ещё одно сообщение, уже от знакомого отправителя.       Кислов: Тебе щас напишет Гендос, хочет кое-чо предложить. Тебе должно понравиться, по идее.       Ксюша знает о Гендосе не только понаслышке, пару раз они пересекались в школе, когда он ещё в ней учился, и, может, в Доме культуры или ещё где-то в городе. В любом случае, личность Зуева имела немалую популярность в некоторых кругах Ксюши. Как минимум, его знала Рита.       Карпатова: Да?       Зуев: Ты же рисуешь, да? Мне Киса и Мел показали, ахуенно выходит у тебя А у меня короче товарищ есть, он татуировки бьёт пару месяцев, но мы типа незаконно делаем, у нас нет всяких эскизов зарисовочек, знаешь? И ваще Бугай умеет бить, но сам рисует прям херово, понимаешь?       Карпатова: И вам нужен человек для личных эскизов?       Ксюша решает не медлить и спрашивает напрямую, задерживаясь взглядом на странной кличке товарища Гены Зуева.       Зуев: Да! Насчёт долей договоримся, но типа без бабла не оставим точно Я те гарантирую это       Ксюша оглядывает свою комнату, смотрит на тот же дешёвый альбом для рисования, коробку со старыми красками и понимает, что предложение на самом деле дельное. Странно отчасти, всё-таки он друзей Кисы, тем более Гены, Ксюша ожидала чего-то более криминального. <tab>Карпатова: Ну вообще, я не против.       Зуев: Завались!       Ксюша усмехается, понимая, что Т9 явно постарался над сообщением Гены. <tab>Зуев: Ой Ну короче я тогда предлагаю нам прям встретиться, подтягивайся на базу прям с Кисой и остальными на днях, я Бугая позову Организуем Хэнд Мэйд имён Ксеньи и Гендоса, норм идея же?       Ксюша отчего-то умиляется сообщениям от Зуева, но уже предполагает примерный заработок, который она действительно может получить. Ксюша знает, что умеет рисовать и непрочь попробовать сделать эскизы. Может, перспектива узнать, кто такой этот «Бугай» немного и пугает Ксюшу, но всё-таки, смотря на своё в который раз переделанное имя, Ксюша довольно улыбается. <tab>Карпатова: Звучит отлично