Когда цветет сирень

      ― Так что я считаю необходимым подчеркнуть ещё раз, Англия и Индия ― не враги. Мы очень хотим быть друзьями.       Для Индии выдался удивительно прохладный день ― как и несколько дней до этого, с самого известия о помолвке Балы. Солнце было спрятано за светло-серыми тучами, дул прохладный ветер с гор, и жители Калькутты могли только думать о том, как холодно было в горных деревушках.       Однако посол и его спутник чувствовали себя прекрасно. Они сняли с себя столько одежды, сколько позволяли нормы приличия, в то время как Индира и Бала Басу надели платья, закрывающие их от шеи до запястий и от запястий до пят. И всё равно Бала чувствовала, как холодеют её руки. Посол шёл между ними двумя, а черноволосый мужчина шагал чуть позади. Достаточно, чтобы обеспечить какую-то конфиденциальность разговору, но недостаточно, чтобы послу кто-то мог причинить вред. Его внимательные глаза следили за каждым движением матери и дочери.       Несмотря на то, что официально в Калькутте был мэр, установленный английской властью, ставленник быстро понял, что без протекции одной из семей выжить ему будет невозможно ― мэры будут умирать и умирать, пока не найдётся кто-то сговорчивый. Басу ждали, когда вырастет Камал: в матриархальной семье он был единственным мальчиком и больше подходил на роль управленца города. Во все века к Басу относились больше трети раджей, мэров и управляющих в штате. Влиятельная и сильная семья, которая вела все дела в округе.       Нынешний мэр ― молодой, амбициозный ― довольно быстро раскусил происходящее, понял молчаливое согласие полиции на «вытравление» чужаков, а потом спокойно принял условия своего «правления» от Басу и Дубеев. Ему вовсе не хотелось стать случайной жертвой, которую быстро заменят, а виновных даже не накажут. Поэтому всем послам, которые должны были проверить дела Бенгалии, выдавалось приглашение к Басу, чтобы проверить дела Индии изнутри, познакомиться с представителями высшей касты ― которые не пускали его в страждущие низины ― и составить хороший отчёт.       Бенгалия и Калькутта продолжали жить спокойно. Мэр получал похвалу и увеличения зарплаты, часть которой жертвовал в местные храмы. А посол возвращался живым и здоровым в Англию.       ― Наши сердца разделяют одну надежду, ― произнесла Индира, глянув на дочь. Бала ― и иногда Джотсана, а на встречи с мэром брали ещё и Камала ― всегда сопровождала мать на все деловые и политические встречи. Она делала вид, что рассматривала деревья, но на самом деле внимательно слушала. Послу предложили небольшую прогулку по лесопарку, который прилагался к территории поместья Басу. ― Но Индия ― страна сердец, страна традиций, они важны. Игнорировать их или отказаться… Это невозможно, ― Индира сделала паузу, чтобы посол мог оценить вес её слов. Она не умела быть мягкой и заискивающей в делах, всегда говорила твёрдо и уверенно. Ехавшие к Басу послы обычно не ожидали такого от женщин и были сбиты с толку, а этот и вовсе казался испуганным.       ― Традиции хороши, когда они никому не вредят, мисс… госпожа Басу, ― протирая мокрый лоб, сказал посол. От него неприятно пахло потом, который он безуспешно пытался перебить дорогим парфюмом, но Бала постаралась не обращать внимание.       На самом деле её больше интересовал черноволосый мужчина, который, сложив руки за спиной, неспешно плыл за ними. Вблизи он оказался красивым… или Бале так показалось. Его лицо растиралось серым пятном, едва она отводила взгляд, но что-то волновало Басу в нём. Он казался спокойным и незаинтересованным, хотя Бала чувствовала, как его взгляд обращается к их спинам, когда никто не видит.       ― Наши традиции ни к чему не принуждают, ― спокойно возразила Бала. С лёгкой улыбкой посмотрела на посла. ― Люди соблюдают их, потому что чтят, потому что считают, что это делает им честь в глазах общества. Бенгальцы соблюдают их с радостью, ― Бала улыбнулась, многозначительно взглянула ему в глаза, но посол всё равно не понял, в чём дело.       Черноволосый мужчина хмыкнул, но прикрыл рот рукой до того, как Индира заметила бы. Он уже понял, что глупо считать, будто Индира Басу его не видит: она обеспечивала неприкосновенность Дюжины, а значит, видела каждого, кто мог быть угрозой для стабильного существования Калькутты и её общества.       ― Нас, быть честными, не волнуют все ваши традиции, но некоторые… Например, обряд сожжения вдов.       Посол попытался придать своему голосу твёрдость, но рядом со спокойными, величественными и статными женщинами Басу он неизменно терялся. Индира и Бала великодушно не обращали на это внимание, а посол позволял себе делать вид, будто это не так.       ― Женщины делают это сами, ― голос Балы был спокойным, но куда более мягким, чем у матери, и куда более гипнотизирующим. У них был разный подход к ведению переговоров, но Индира ничего против не имела. Их различия создавали идеальный союз. Индира была твёрдой и не умела смягчаться, а Бала была властной, но больше пользовалась своим очарованием. Индира говорила дочери, что дело в возрасте: молодое очарование Балы уже не было доступно матери, а мудрость главы Басу ещё не была достигнута наследницей. ― Часто это делают женщины в низших кастах, у которых нет денег на самостоятельное существование и которых не примут обратно их семьи. Мы узнаём об этом уже после свершения ритуала.       ― Однако вы не объявляете это грехом и не внедряете локальные наказания, ― сказал посол. Англичане пытались приравнять ритуал преступлению, но у них не было достаточно изворотливости в Индии для этого. Местные полицейские закрывали глаза, а от присланных английских блюстителей порядка такое скрывалось. Доказать, что кто-то знал об этом, было почти невозможно.       — Это многовековая традиция, священная и непоколебимая, ― заявила Индира. ― Мы не можем запретить людям делать это.       Идущий позади телохранитель обо что-то споткнулся. Бала посмотрела через плечо: его длинные ноги нашли спрятанный в траве низкий фонарик. Он посмотрел на Балу, и серые глаза как-то странно сверкнули. Телохранитель дерзко усмехнулся, и Бала отвернулась, не увидев, как ухмылка исчезла, сменившись озадаченным взглядом.       Для наследницы Басу поведение телохранителя новым не было: почти все мужчины считали, что они имели право дерзко усмехаться и глядеть на Басу свысока. Они потом были значительно озадачены тем, что их отчёты мэр Калькутты просто швырял им обратно в лицо, и спрашивал, хотят ли те сохранить свою должность. Властное поведение женщин в прослывшей патриархальной Индии удивляло и сбивало с толку.       Бала чуть улыбнулась.       ― Однако многие уходят в белые вдовы, потеряв мужей, ― заметила Бала. ― Не все сжигают себя. Мы организуем такие направления и помогаем женщинам, которых успеваем спасти.       ― Да-да, конечно, ― поспешно произнёс посол, удивлённо моргнул, затем коротко кивнул. Выполняя функции блюстителя исполнения пакта о независимости Индии, что, собственно, и было его основной работой на должности посла, он старательно изображал из себя этакого обаятельного господина, но это не всегда удавалось. Мэр Калькутты окрестил его «нашим обаятельным Мортом». Бала полагала, что это было его имя или прозвище, но не стала разбираться.       ― Кроме того, наши традиции не влияют на англичан и не вредят вам, ― добавила Индира. Посол продолжал кивать, как детская игрушка. Может, он и был слабым и податливым, точно глина, но он прекрасно понимал: независимо от того, что здесь увидит и услышит, он всё равно подпишет то, что напишет мэр Калькутты, и вернётся в Англию, рассказав о гостеприимстве Бенгалии.       Бала застыла на пару секунд, чтобы поправить зацепившийся за ремешок туфли край паллы, как вдруг сильная рука сомкнулась на её запястье. Девушка развернулась, не веря, что телохранитель ― простой англичанин ― посмел коснуться её.       Серые глаза мужчины обожгли лицо.       ― Не вредят англичанам, ― с усмешкой повторил телохранитель. Он наклонился к Бале, её глаза расширились от удивления. ― Десять умерших послов и несколько мёртвых мэров явно считают по-другому.       Бала быстро взяла себя в руки. В конце концов, этот мужчина был не первым англичанином, который считал, что нет ничего особенного в том, чтобы взять женщину за руку, пригласить её прогуляться, предложив свой локоть, поправить волосы или украшения. Как правило, женщина быстро объясняла правила поведения, но порой иностранцы забывались.       Этот казался просто дерзким.       ― Как вы смеете касаться женщины из высшей касты? ― холодно и твёрдо проговорила Бала, стараясь не повышать голос. ― Из двоих не вернуться домой рискуете именно вы, ― её янтарные глаза сверкнули.       Дерзкий телохранитель смотрел на Басу ещё секунду, две, а потом самым театральным жестом отпустил её запястье. Все его движения были плавными и филигранными, и сам он был сосредоточенным и внимательным.       ― Мы с вами нигде не встречались, госпожа? ― произнёс он. У него был прекрасный, хрипловатый голос, который очень подходил к внешности.       ― Хотела спросить то же самое, но сомневаюсь, ― вдруг сказала Бала, отдёрнула сари и поспешила догнать мать и посла.       В спину ей донеслось:       ― Я тоже. Такую абсолютную красоту я бы запомнил.       Мать короткую заминку заметила, но виду не подала. Посол явно нервничал всё больше и больше в компании двух влиятельных женщин, которые довольно тонко, но твёрдо говорили о том, что никакие традиции изменениям не подлежат, по крайней мере, в ближайшее время. Бала откровенно заявила, что их семья старается поддерживать женщин в трудных положениях, но делать это не всегда возможно из-за самосознания индианок, а это изменить они не могут. Индира с дочерью согласилась, но ещё добавила, что большинство традиций позволяет держать людей в рамках дозволенного. Поставь Индию с ног на голову, на место Англии с её порядками, ― и начнётся хаос.       К концу прогулки посол уже ничего не хотел решать. Было ясно, что отчёт ему придется писать с чистого листа, без каких-либо реальных оснований; и он больше ничего не хотел, кроме как устроиться в своём прохладном номере, где работал вентилятор и было тихо и безопасно. Он бы уехал уже через неделю, но должен был находиться здесь не меньше двух месяцев.       Прогулка ― и разговор ― медленно сворачивалась на обратном пути. От предложения пообедать в резиденции Басу посол вежливо отказался, понимая, что ни он, ни хозяева такой компании рады не будут. Телохранитель к концу смотрел на Балу с ужасно редким интервалом, и взгляд его становился всё пронзительнее и пронзительнее. Когда посол садился в машину, и телохранитель открыл ему дверь, а Басу вежливо стояли чуть поодаль у своего дома, черноволосый англичанин окинул Балу холодным открытым взглядом. Бала сжала губы, но внутри шевельнулась злоба: к неуместному флирту и всему подобному она привыкла, но откуда столько вражды было в этом взгляде, и почему сейчас?       Осталось лишь понадеяться, что мать не придаст этому большого значения. Индира лишь раздражённо выдохнула, когда машина посла сорвалась с места.       ― Надеюсь, когда ты выйдешь замуж, Вимал не станет препятствовать твоим делам как главы этой семьи, ― сказала она, и внутри Балы что-то ёкнуло. Они ещё не обсуждали это, но, кажется, Индира была решительно настроена сохранить место наследницы и последующей главы Басу за своей старшей дочерью. ― Одни взгляды этих англичан на тебя чего стоят…       ― Мне кажется, он довольно благосклонен к идее нашего союза именно из-за моего статуса, ― проговорила Бала. Они с матерью направились в дом, чтобы в прохладе отдохнуть перед обедом. ― Но я могу ошибаться.       Индира пожевала губы. Ужасная привычка, которая появилась в детстве, и от которой она всё ещё не могла избавиться.       ― Мой второй брат довольно хваткий молодой человек, ― вдруг произнесла она. ― Он хотел бы дотянуться до места главы семьи, но не может открыто выступить против Девдаса. Так что очевидно, что женитьба на тебе сделает ему честь, — ни одна женщина не возвысила бы его так, как ты. При тебе он будет возглавлять Дюжину вместе с тобой.       Бала тихо рассмеялась, и Индира гордо хмыкнула.       ― Мама, ― Бала замерла на пороге дома, и Индира глянула на неё. ― Как думаешь, Вимал будет хорошим мужем?       Какой-то ответ, быстрый, чёткий, промелькнул и тут же потух в светло-янтарных глазах Индиры Басу. У Балы были глаза матери, но куда ярче; глаза Джотсаны и Камала были темнее, скорее карими, нежели янтарными. Этот ответ был таким быстрым, что Бала не успела понять его.       Мать взяла её лицо в свои руки. У Индиры были мягкие, нежные руки женщины, которая никогда не делала физической работы больше необходимого, но у неё были сильные длинные пальцы.       ― Я знаю, что не позволю стать ему плохим мужем, ― твёрдо проговорила Индира. ― Я носила тебя в своём животе и рожала не для того, чтобы кто-то смел оскорблять или обижать тебя. Если посмеет хотя бы намёком уязвить или принизить тебя, я переломаю ему все кости так, что он никогда не сможет встать с вашей супружеской кровати, и уж тем более тебя удовлетворить, ― Бала вспыхнула. Индира усмехнулась. ― Не смущайся. Скоро ты станешь женой. Нам ещё предстоит поговорить об этом.       Бала понимающе кивнула. Мать говорила не только о том, что должна была подготовить свою дочь, объяснить, что происходит на супружеском ложе, но и о ситуации в целом. Бала обсудила это с братом и сестрой, но мать делала вид, что ничего особенного не происходит; что это просто брак по договору, как и во многих семьях. Бала понимала её, но никогда бы не сказала об этом вслух. В конце концов, даже её наследнице ещё было слишком рано знать, скрывается ли нечто за твёрдой натурой львицы Басу, главы их прайда.       Перед обедом Бала занялась учёбой. Конспектировала книги, готовила задания от учителей. Она должна была поехать в колледж на следующей неделе, чтобы пройти контрольные тесты, и теперь усиленно готовилась. Трудно не было. Бала любила учиться, а реставрация казалась ей ещё и безумно интересной. Мать обещала помочь, нашла старые книги и картины для получения дочерью практического опыта.       Чуть позже за ней зашла Джотсана. Бесшумная, как всегда, лёгкая, точно парящая в воздухе.       ― Стол накрыли, ― сказала она, заходя в комнату сестры после лёгкого стука. Бала сидела за своим столом и, прикусив верхушку ручки, что-то сосредоточенно вычитывала. На замечание сестры она только легко кивнула и промычала в ответ. Джотсана села на диван, расправив юбку идеального сари. ― Про что ты читаешь?       ― Основные понятия химии, химические реакции и всё такое, ― пробормотала сестра, что-то усиленно записывая. ― Чтобы случайно не сжечь какую-нибудь важную книгу. Это так интересно, безумно! Я даже не ожидала… от химии.       Младшая Басу тихо хмыкнула. Джотсана, как и все девушки Дюжины, получила прекрасное домашнее образование. И, как лишь некоторые привилегированные девушки, вслед за сестрой обучалась в колледже. Пусть консервативная Дюжина и позволяла своим женщинам больше, чем в других состоятельных семьях, на право получить высшее образование всё ещё глядели недоверчиво, особенно когда этим занялась старшая дочь Индиры Басу ― посчитали, что Бала показывает ненужную дорогу. Джотсана о своём образовании размышляла, но пока не была уверена, чем хотела заняться. Желала, конечно, поближе к сестре, куда-нибудь в искусство, но точно младшая Басу ещё не знала.       ― Как у тебя дела? ― спросила Джотсана, когда Бала выдохнула и закрыла книгу. ― Со всеми этими новшествами…       Бала погладила книгу, которую ей подарил Харшид, по корешку и помолчала, прежде чем ответить.       ― Всё ещё не сообразила, что происходит, ― честно ответила она. ― Всё такое странное, не могу понять, происходит ли это со мной, или это о ком-то другом… Странное чувство. Всё будто эфемерное.       Сёстры захихикали. Джотсана чуть качнула головой.       ― Вы уже говорили с Вималом о том, что будет с твоей учёбой?       ― Мама внесла это в брачный контракт первым делом, ― Бала незаинтересованно повела плечами. ― Я не собираюсь бросать учёбу только из-за брака. Вимал должен понимать, с кем имеет дело.       ― О, он понимает, ― Джотсана хмыкнула. ― Но мне кажется, ты нравишься ему. Перед ужином пару дней назад он очень аккуратно пытался расспрашивать про тебя, но только глухой не услышал бы в его голосе явную заинтересованность. А у меня оба ушка на месте, ― Джотсана кокетливо коснулась своего уха с крупной золотой серьгой в нём аккуратным ноготком. Старшая сестра усмехнулась.       Бала встала, сняла с плеч лёгкую шаль и аккуратно сложила её.       ― О чём вы вообще разговариваете? ― поинтересовалась она. ― О чём с ним можно говорить, я не представляю… В том смысле, что я его-то совсем не знаю.       Джотсана чуть задумалась.       ― О многом, на самом деле, ― наконец ответила она. Девушке вдруг стало неудобно. Теперь Вимал был не просто её старшим другом или неполнокровным родственником, он был женихом её сестры, и, хотя Бала явно не видела проблемы в их общении, не было ясно, насколько такое общение было уместным. ― Он, в конце концов, неглупый молодой человек, много читает. Он путешествовал по всей Индии, прекрасно образован. Правда, совершенно непримирим с английской культурой и Англией в целом, жёстко поддерживает кастовую систему. А о чём мы говорим… я даже не могу тебе точно сказать. Просто беседуем друг с другом о жизни; Вимал иногда жалуется на Девдаса, рассказывает о практиках в храме, я делюсь о том, чем занимаюсь, ― Джотсана запнулась, подумав, что могла сказать лишнее или показаться слишком заинтересованной в Вимале, но Бала смотрела на неё так же спокойно, как и до этого. ― Когда привыкаешь, с ним так же легко в общении, как с Камалом. Так что надо просто привыкнуть к нему, Бала, вот и всё.       ― Да, привыкнуть к мужчине, который будет моим мужем до конца времён, и с которым мне придётся делить постель, ― Бала выдохнула, потёрла лоб. Джотсана вдруг испытала острый приступ жалости к сестре и тут же сама удивилась ― никогда она не жалела Балу, не было для этого ни малейшего повода. А тут настоящая жалость… Бала говорила о том, насколько удивлена, насколько озадачена этим браком, но никогда не говорила о том, что по-настоящему находится у неё внутри. С какими мыслями она засыпает, с какими просыпается; плачет ли она о том, что её швырнули Вималу Дубею, как куклу, по милости Богини. Насколько трудно сестре привыкнуть к новой роли? Насколько она борется с самой собой, чтобы смириться и быть достойной?       Но мгновение прошло, и Бала снова стала непоколебима. Хитро усмехнулась.       ― Наверняка у вас много общего. Оба жалуетесь на старших брата и сестру-тирана.       Момент для душевного вопроса и попытки вывести на откровение ушёл. Джотсане оставалось только подыграть сестре, позволив в очередной раз сделать вид, что ничего не произошло.       ― Конечно, я так рада, что ты это понимаешь.       Бала рассмеялась и кинула в сестру подушку.       Они обе спустились в столовую, идя под руку и на ходу обсуждая свои платья для будущих мероприятий. Этикет предписывал на торжество в честь помолвки и последующие праздники, предшествующие свадьбе, жениху и невесте одеваться в одинаковые цвета, но было ясно, что Камал и Джотсана захотят быть сестре под стать и тонко намекнуть, что — замужняя или нет ― Бала остаётся их сестрой.       Обсуждая это, Бала вдруг поняла, почему Индира ничего не сказала на похожие наряды детей в тот вечер, когда они отправились к Дубеям. Это откликалось на её собственное желание указать всем, что Бала была и остаётся дочерью Басу, даже если она станет женой Вимала Дубея.       Мама уже сидела за столом, с бумажками в руках. У Балы мелькнула мысль, что это могли быть перечни необходимых вещей на помолвку и на свадьбу — семьи часто обменивались такими, чтобы каждая сторона приняла равное участие в союзе, — но она разглядела английские слова и успокоилась. Мать кивнула обеим дочерям.       Камала ещё не было, и девушки вернулись к обсуждению нарядов. Было решено пригласить швею, чтобы заранее приготовить платья и заодно сшить новые из тканей, что подарил Вимал своей невесте.       Братец зашёл в столовую лёгкой походкой, необычайно весёлый и довольный. Он одевался явно в спешке, вероятно, только-только переоделся, вернувшись с прогулки, ― Индира терпеть не могла грязи, дорожной пыли и уличной одежды в трапезной. Он поздоровался с матерью и сёстрами, сел слева от Индиры и тут же заговорил:       ― Знаете, что считает наша тётка о Вимале Дубее? Сегодня встретился с Сиршей, и она сказала, что он довольно жестокий и твёрдый человек.       Сирша была родной сестрой их отца. В семье отца Басу было трое детей: он сам; младший брат, у которого было трое детей ― Кашира, Харшид и Фиген; и сестра, которая до сих пор не была замужем. Бала хмыкнула. История этой её тётки показалась бы английскому послу показательной. С Сиршей Тхакур её муж развёлся; официально — из-за того, что у них не было детей, по сути — из-за того, что у него нашли рак, и мужчина не хотел, чтобы его жену сожгли. В любом случае сейчас Сирша продолжала крутиться в Дюжине, яркая, властная, умная женщина, богатая и незамужняя. После исчезновения старшего брата она помогала младшему вести дела их дома и воспитывать его детей.       Индира оторвала взгляд от свода правок в договор между Индией и Англией, которые привёз посол. Мать не расставалась с ними ни днём, ни ночью, стараясь перекрутить договор в их пользу. Обряд сати был самым волнующим вопросом у англичан; и хотя Дюжина явно дала понять, что если обряд проводится, он должен проводиться тихо, иногда находились недовольные, которые каким-то образом доносили об этом английским управляющим. Особого движения дело не получало: англичане получили деньги взамен молчания, а виновные тихо наказывались.       Она приподняла вопросительно бровь.       ― Надеюсь, ты ей не сказал про брак?       Бала неловко отвела взгляд, уставившись в стакан с утренним чаем. Было бы неловко признавать, что из всех именно она первая растрепала тайну. Хотя Харшид явно не стал бы болтать, мама была бы недовольна.       Камал очаровательно улыбнулся матери. Вот он наверняка бы первым понёсся в посольство предавать своих же, если одну из его сестёр должны были бы сжечь. И действовал бы очень громко.       ― Я общительный, но я не идиот, ― сказал он. ― Нет, конечно. Мы встретились у Харшида, разговорились, и что-то Дубей пришёлся к слову. Я сказал что-то вроде: «Ну, по сравнению с железобетонным Девдасом, Вимал — просто пасхальный кролик из английских сказок», а она мне ответила: «Не дай себя обмануть. Жестокий, твёрдый, ― и убийцей может быть похуже брата».       Бала изогнула бровь.       ― Ого.       Индира качнула головой. Удивлённой этим заявлением мать не выглядела, в её лице ничего не поменялось. Бала чуть нахмурилась. Вимал не показался ей особенно жестоким, Девдас производил куда более мрачное впечатление, ― хотя дело, возможно, было в ноше главы семьи. Конечно, «пасхальным кроликом» младший Дубей не выглядел, но и особенной жестокостью не отличался. В чём-то нетерпимый, возможно, конечно, со своими особенностями характера, но и Бала не мягкая кошечка, которая будет сидеть дома и мурлыкать на ласки хозяина, выпрашивая угощение.       Джотсана неожиданно нахмурилась и поспешила на защиту друга.       ― Вимал? ― недоверчиво переспросила она. ― Нет, он, конечно, не самый мягкий человек, но… Жестокости в нём столько, сколько мама называет «издержкой положения». Я не слышала, чтобы он был жестоким.       Слуги засновали вокруг них. Из-за тайны свадьбы пришлось сократить штат, отослав почти всех более знатных прислужников и оставив только шудров. Те всё равно не стали бы разбалтывать секреты ― Басу выращивали слуг для себя поколениями, как выводят породы дорогих лошадей, и конечно, когда и твой дед, и твой отец служили семье и жили в достатке, мысль предать не появлялась. Хотя Индира всегда учила ― немного, но обращать внимание на слуг надо. Они как дети ― слышат всё и вся, а потому могут рассказать любимому родителю.       Бала взяла кусок хлеба и задумчиво смочила в повидле.       ― Моя служанка Прия говорила о том, что Вимал частенько побивает своих прислужников, называя это «вышколить», ― вспомнила она. Её служанка болтливой особенно не была, но, как и все слуги, быстро узнавала о последних слухах и доносила госпоже. Однако сейчас Бала не знала, о чём сплетничают в Дюжине и что там происходит. А, вероятно, поговорить было о чём.       Бала вспомнила про Каширу Тхакур, которую должен был к ней прислать Харшид, и понадеялась, что девушка окажется полезной.       У Индиры было что ответить дочери.       ― Слуг и я колочу за ошибки, иначе не запомнят, ― напомнила Индира. Бала попыталась вспомнить двух подручных Вимала, которые сопровождали их. Лица мужчин, ожидаемо, в её памяти не отложились, но Бале не казалось, что они выглядели как-то особенно забито. Держались спокойно, отстранённо, в хорошей одежде, рослые и ухоженные.       Хотя, возможно, просто подручных Вимал и не трогал, а вот более мелких прислужников…       ― Что ты думаешь об этом? ― напрямую спросила Бала, решительно глянув на мать. Камал притих, с интересом глядя на развивающийся с его подачи разговор.       ― Вимал далеко не мягкий человек, но он галантен и обходителен, ― наконец ответила Индира. ― Я сомневаюсь, что он станет как-то вредить тебе, а попробует ― отруби ему руку, ― бесстрастно произнесла она, пожав плечами. Бала хмыкнула и качнула головой.       ― Но в нём что-то есть, ― протянул Камал. ― Какая-то… мрачность, что ли.       Джотсана недовольно пожевала губы. Бала не стала ждать от неё ответа, который уже сама знала. Дождалась, пока слуги выйдут, и негромко проговорила:       ― Мне кажется, он не очень доволен ролью второго наследного ребёнка.       ― У Дубеев почти в каждом поколении такой конфликт, два сына борются за возможность выйти из тени, ― честно проговорила Индира, разделывая кусок рыбы. ― У Девдаса и Вимала нормальные отношения, но нестабильные, — они часто конфликтуют, потому что один брат хочет сделать так, а другой иначе.       ― Когда два тигра грызутся, всегда летят головы, ― Камал с аппетитом принюхался к овощному супу, который слуга поставил перед ним.       Бала задумчиво разделила кусок красной рыбы, подтянула к себе овощной гарнир.       — Это влияет на его отношение к браку? ― наконец поинтересовалась она.       Ей было сложно понять, как Вимал относится к их помолвке, особенно учитывая, что она, вероятно, совсем его не понимала. Он был жестоким? Она этого не видела. Возможно, ей больше надо было доверять Джотсане, хорошо знавшей Вимала, чем слухам от Сирши Тхакур, а с другой ― дыма без огня не бывает, да и тётка предпочитала не слушать сплетни. Она сама своим положением до сих пор порождала множество, а объект слухов обычно не прислушивается к обсуждениям других людей.       Так может, она просто действительно не понимала Вимала? Вдруг рядом с ней он сама галантность и обходительность, а перед братом бушует и ярится, что его вот-вот свяжут узами брака с девушкой, которая младшего его на десять лет и не подходит под описание «идеальной жены»?       Индира поневоле была близка с братьями ― ведающие и властвующие, нерушимый тандем и всё такое; приходилось быть близкими, чтобы держать Бенгалию и всю Индию под благословением Махакали. Индира и Девдас хорошо знали друг друга, и Вимал, очевидно, был близок с ними обоими. Он мог обмануть Балу, которая не запомнила его лицо за долгие месяцы и не отличала от брата, но не смог бы обмануть Индиру, верно?       ― Я у него об этом не спрашивала, ― резонно проговорила Индира, особым образом скривив губы. Дети переглянулись. Видимо, брак, который Бала уже приняла как нечто неизбежное, матери всё ещё был как кость в горле. ― Но думаю, он… несколько горд этим, ― вдруг добавила она. ― Если Тёмная Матерь хотела союза между нашими семьями, особого союза, она бы развела Девдаса и Ситару очень легко, и они бы подчинились ради любви к Кали, никто бы это не осудил. Однако выбрали его. Для наследницы выбрали второго сына, ― Индира хмыкнула и качнула головой. ― Ситара же даже не наследует своему отцу — она, по-моему, даже не старшая дочь. Вималу есть чем гордиться, хоть это и не его заслуга, ― взгляд тёмных глаз Индиры обжёг Балу, и она жёстко заявила. ― Тебя это волновать не должно. Ты — будущая глава нашей семьи, твоё положение не меняется.       Бала улыбнулась и согласно кивнула. Джотсана улыбнулась, Камал подмигнул старшей сестре.       За столом потекли разговоры на другие темы. Мать поинтересовалась учёбой Балы, как проходят занятия у младших детей. Камал воодушевлённо рассказывал об интересных ритуальных практиках, уже не использовавшихся, но вводящих людей в состояние, в котором они беседовали с богами. Бала спросила, сможет ли мать отдать ей на пробу реставрации какое-нибудь старое украшение, и Индира пообещала найти что-то. Смущённая Джотсана прочитала стих, который ей особо понравился, и Камал громко захлопал.       ― Кстати, мама, я чуть не забыла, ― проговорила Бала, когда блюда сменились на изящно украшенные сладости. Воспользовавшись отвлечённой матерью, Камал подтянул к себе наиболее симпатичный кусочек соан-папди с манго и засунул в рот целиком. Джотсана заметила, но ничего не сказала, поспешив подтянуть к себе соан-папди с шоколадом. Она не могла понять, как Камалу нравится халва с манго, на её вкус было слишком приторно, ― то ли дело с тёмным шоколадом. ― Я встречалась с Харшидом Тхакуром. Его сестра Кашира — ровесница Камала, я пообещала взять её в служанки. Мне всё равно нужно, Прии-то нет.       Индира незаинтересованно повела плечом.       ― Если ты так хочешь, ― сказала она. Но было ясно, что мать была не слишком довольна таким раскладом. Индира старалась быть разумной и понимала, что племянники блудного мужа не виноваты в том, что её брак сложился подобным образом, однако видеть их было довольно неприятно. Она не скрывала своего прохладного отношения, но не срывалась на них. Главенствующая ветвь Тхакуров ― Сирша, Ратнам, который женился на женщине из обеспеченной семьи, но не из Дюжины, и трое его детей ― жила довольно уединённо в Клифаграми вместе с малыми родственниками Басу и никак с невесткой и её детьми не конфликтовала. Более того, Харшид, Кашира и Фиген были близкими друзьями для детей Басу, подходя им по возрасту и мировоззрению.       И доверие. Индира знала, что Тхакуры не предадут её детей, когда Бала станет во главе рода и Дюжины. На самом деле Тхакуры заслуживали больше доверия, чем Дубеи.       Поэтому если Кашира Тхакур станет близка, то эта связь только укрепится. Харшид, будущий глава семьи, был привязан к Бале, Джотсане и Камалу. Крепкая поддержка от семьи, чей древний род породил множество знаменитых брахманов и учителей философии, не будет лишней. Кроме того, Кашира была вежлива, красива и прекрасно образована, ― из неё получится прекрасная камеристка.       ― Госпожи, господин, ― прислужница зашла в гостиную. В руках у неё был безликий белый мешочек, повязанный золотистой лентой сверху. ― Это пришло для госпожи Балы.       ― Что это? ― спросила Индира. Бала протянула руку, и прислужница вложила мешочек в руки госпожи.       ― Конфеты. Мы проверили, они не отравлены.       Индира кивнула. Прислужница поклонилась и вышла. Бала отогнула небольшую белую записку.       ― От «Д», ― прочитала она и хмыкнула.       ― От Вимала? ― тут же заинтересовано спросил Камал, даже приподнявшись над стулом. ― Или от какого-то другого «Д»? У тебя есть поклонники? Тайный любовник?       ― Камал, ― попыталась урезонить Индира сына, но Камал лишь задиристее усмехнулся.       ― Конечно, Камал, именно любовник, ― серьёзно кивнула Бала. Индира покачала головой, но улыбнулась. Сначала долго пыталась вышколить свою наследницу не отвечать на подколы брата, но разве с характером Балы сладишь? Как зацепятся языками ― неясно, кто из них старше, кто младше.       Бала открыла мешочек и достала оттуда небольшую круглую конфету в белом шоколаде. Довольно улыбнулась.       ― Если это от Вимала, то очень мило с его стороны, ― хмыкнула девушка. ― Я чистосердечно призналась, что сладкоежка, ― она положила конфету в рот и раскусила, продолжая сиять улыбкой. Индира со снисходительной усмешкой покачала головой. Дитя, такое ещё дитя, какое ей замужество… Бала протянула мешочек с конфетами Джотсане и брату. ― М?       Джотсана выбрала самую симпатичную конфетку в розовом цвете и съела.       ― Вкусно, ― сказала она. Камал крутил открытку, прилагающуюся к подарку. ― С орехами просто потрясающе, ― хмыкнула она. Бала шире раскрыла мешочек. Она любила такие мелочи ― красивые открытки, мешочки, коробочки. Мать всё грозила вычистить её комнату от всего этого мусора, но Бала этот «мусор» тщательно прятала, и он не попадался на глаза Индире так часто, чтобы она всерьёз захотела это сделать. Они с Джотсаной принялись рассматривать блестящие глазированные шарики, гадая, какие ещё они по вкусу.       ― Это не от Вимала, ― вдруг проговорил Камал. Голос его был испуганным.       ― А от кого, от Девдаса, что ли? ― рассмеялась Бала и посмотрела на брата. Открытка в его руках была широко раскрыта, до этого, видимо, сложенная вдвое и склеенная в уголках, но Балу взволновало не это, а то, каким бледным и удивлённым стал брат. ― Камал?       ― Что такое, сын?       Камал медленно сглотнул и прочитал текст, написанный на развёрнутой открытке:       ― Поздравляю сына и внучку с помолвкой, пусть брак счастливым будет.       Бала закашлялась, подавившись, а потом совершенно некрасиво выплюнула конфету в салфетку. Джотсана скривилась.       ― Проклятье! ― прохрипела Бала. Сладкий вкус белого шоколада теперь ощущался горьким отваром на полыни. Бала откинула мешочек, и несколько конфеток сиротливо высыпались на стол, напоминая цветной жемчуг. Индира и её дочери ненавидели жемчуг. Жемчуг ― к слезам.       ― Откуда Радж узнал? ― спросила Джотсана, нервно сцепив руки. ― Неужели Девдас или Вимал сказали?       Индира взяла открытку из рук сына. Покрутила её, рассматривая, держа двумя пальцами, будто какое-то склизкое и мерзкое земноводное. Дети смотрели хмуро. Принцип у Басу был простой: не любишь нашу мать ― не любим тебя. В чём-то они могли быть несогласны с Индирой, в чём-то не одобрять, как, например, с Тхакурами, но рвать глотку за мать были готовы без расспросов.       ― У Дубеев непереносимость отцов ― семейная, многие мужчины семьи пережили в юности тиранию своих отцов из-за высоких требований к наследникам. Эта жестокость, как затаённая обида, передаётся из поколения в поколение, так что сомнительно, что они что-то сказали Раджу, даже если нашли его, ― сказала она, а потом напряжённо уставилась на дочь. Она будто старалась что-то донести до Балы одним взглядом, но девушка не понимала, что от неё хотела мать. Или ничего не хотела, а пыталась в ней что-то увидеть и понять.       ― Но откуда-то он узнал, ― пробормотала Джотсана, нахмурившись.       Индира вздохнула и покачала головой.       ― Надо сказать Девдасу, ― без всякого удовольствия сказала она.       Конечно, они с Девдасом не делали вид, будто между ними нет родства, но, видимо, родной отец ― не то, что они хотели обсуждать. Радж был ужасным отцом для них всех, все трое его не любили. Девдас не мог простить то, что мать быстро загнулась без какой-то весомой поддержки со стороны своего мужа, ― благо хоть Радж не помер до смерти своей жены, а то Девдасу и Вималу пришлось бы сжечь собственную мать. Индира почти ничего к отцу не испытывала, особо не жалела об отсутствии фамилии Дубеев, но также злилась за мать, которой было трудно выйти замуж с бастардом. Индире повезло с отчимом ― один из наследников Шарма оказался довольно хорошим отцом даже для неродной девочки.       ― Но Радж не так уж и долго был их отцом, чтобы успеть на него злиться, ― проговорил Камал. ― Он же пропал довольно рано, Девдас сам ещё был очень юным, всего двадцать лет.       Индира отвела взгляд.       ― Да, но это, наверное, ещё хуже.       Бала ударила себя пару раз по горлу, покачала головой.       ― Мне эти конфеты в горле встали, ― она поморщилась. ― Пойду выпью что-нибудь.       Она стремительно направилась на кухню. Слуги низко поклонились, и девушка попросила повара налить бокал вина. Терпкое красное вино перебило вкус конфет, но ощущение всё равно было противное.       ― Как ты? ― негромко спросил Камал, появляясь рядом и облокачиваясь на стол в углу кухни, где было тихо и спокойно.       ― Мерзко как-то, ― Бала поморщилась. ― Зачем… Нахрена это делать? Зачем это Раджу?       Камал чуть устало хмыкнул. Почему-то и его имя Раджа Дубея выбило из колеи.       ― Может, он в своих молитвах получил откровение, что он хреновый отец и дед, и решил исправить ситуацию? ― пошутил Камал. Бала допила вино и налила снова. Камал подтянул к себе чистый пустой бокал и налил себе тоже. ― У меня такое странное ощущение постоянно. К ночи особенно. Будто…       ― …Паника.       Камал кивнул. Он посмотрел на сестру, а потом поставил бокал и обнял Балу за плечи. Бала отставила стакан и обняла брата по-настоящему. Камал поцеловал её в макушку и потёр спину.       ― Фигня, ― сказал он. Бала хмыкнула. ― Прорвёмся.       ― Обнимаетесь без меня? ― Джотсана скользнула к ним в угол. ― О, и вино пьют. Предатели.       Камал и Бала рассмеялись, и парень протянул руку ко второй сестре. Бала тоже обняла Джотсану за талию, Камал схватил их обеих за плечи, и дети Басу замерли на несколько секунд. Джотсана пошевелила носом волосы Балы, Бала крепче сжала её в объятьях.       Стало вдруг страшно, что она может потерять их. Что когда-то рядом с ней просто может не быть ни Джотсаны, ни Камала. Бала не ждала, что они будут постоянно при ней, но ей хотелось бы, чтобы можно было всегда прийти к ним и просто вот так обняться, когда тяжело и плохо. И она надеялась, что брат и сестра знают ― они к ней могут прийти точно так же.       ― Госпожи, господин, ― горничная робко постучала по косяку. Не размыкая объятий, трое Басу посмотрели на неё. ― Пришла швея.       Бала кивнула, позволяя служанке уйти.       ― Ладно, хватит сопли разводить, ― Камал похлопал обеих сестёр по плечам и отстранился. ― Радж мог действовать из каких-то своих соображений, поэтому давайте не думать об этом, пока время не пришло. Давайте, девочки, идём наводить красоту, ― последнюю фразу он пропищал тонким, девичьим голоском. Бала и Джотсана хлопнули его по плечам с двух сторон, и Камал наигранно заохал и заахал.

***

После двух часов общения с портнихой, швеёй и позднего ужина Бала заснула, едва её голова коснулась постели. Девушка глубоко зарылась в подушку, засыпая, вдыхая запах собственных духов.       Ей снился сон. Во сне было душно, она бежала по какому-то выжженному полю. Местность казалась знакомой, но Бала не могла её узнать. Ещё не осевший дым от пожара помогал увидеть что-то, кроме нечётких силуэтов домов, которые нависали над Балой, грозясь вот-вот рухнуть и раздавить. Стояла мёртвая тишина вокруг, а туман был подкрашен кровавым рассветом. Земля казалась сожжённой и горячей, Бала шла по ней будто босая.       «Гарью пахнет, ― вдруг поняла она. — Это не туман, это дым пожара».       Внутри шевельнулось беспокойство за кого-то. Бала открыла рот.       ― Камал! Джотсана! ― её голос звучал глухо, будто она тонула и звала их из-под толщи воды.       ― Дитя, ― вдруг раздался голос позади неё. Бала развернулась. В нескольких метрах от неё, на камне, виднелся высокий силуэт, очевидно женский. Бала не видела лица, видела лишь длинные согнутые ноги и такие же длинные волосы. ― Дитя, берегись его.       Бала закрутила головой, пытаясь понять, про кого говорит женщина. Тёмная фигура нарисовалась вдалеке. Она плыла, медленно приближаясь к Бале. Инстинктивно Басу сделала шаг назад. Почему-то женщину она не боялась, хотя видела её так же нечётко, как и второго человека. К женщине хотелось подойти, от надвигающейся фигуры хотелось бежать.       ― Что он хочет от меня? ― спросила Бала.       Собеседница за её спиной заворчала.       ― Твоей кровью смыть свои грехи, ― сказала она, и в её голосе Бала услышала ярость. Она сделала шаг назад, но фигура всё приближалась и приближалась. ― Не оставит тебе выбора, заставит выбрать себя… ― женщина низко зарычала, зашипела, точно разъярённая кошка.       Бала попыталась развернуться и бежать к женщине, веря, что та сможет защитить её, но не смогла сдвинуться с места. Ноги будто примёрзли к земле. Бала судорожно дёрнулась.       ― Уже показал, уйти нельзя, ― сказала женщина будто с сожалением. Фигура с закрытом лицом встала перед Балой на расстоянии протянутой руки и достала нож из складок одежды. Бала почувствовала, как бешено забилось её сердце. Безликая тень подняла руку с зажатым в ней ножом, но внезапно сомкнувшиеся на её плечах сильные руки рванули Балу назад. Удар ножа прошёлся по воздуху. Бала ощутила горячее дыхание около уха и прикосновения мягких, шёлковых волос к открытой шее. ― Посвяти себя до того, как это сделает он.       В руках у Балы появился тяжёлый клинок. Бала посмотрела на него, но толком не увидела из-за застилавших глаза слёз. Фигура, неожиданно хромая, бросилась к ней, но двигалась недостаточно быстро. Бала подняла клинок и вонзила себе в шею. Какое-то имя, которое она не успела произнести, умерло у неё на губах неозвученным, и из её рта хлынула кровь.       Бала проснулась, вскрикнув. Судорожно схватилась за горло, будто действительно ожидала почувствовать кровавую рану, но её тонкая шея была так же чиста, как и всегда. Лишь немного намокли от пота всклоченные каштановые волосы.       Бала опустила голову на ладони и покачала головой. Что такое ей приснилось? Где она была? Что за фигура надвигалась к ней, и кто её спас?       Что означали те слова? Кому она должна была себя посвятить? Её сердце, душа и тело принадлежали Тёмной Матери, а вскоре будут принадлежать мужу. Это брак, одобренный самой Махакали, о ком ещё могла говорить женщина?       Сиротливо ударилась о стену дверь балкона. Бала вздрогнула и подняла взгляд. Прохладный ночной ветерок прошёлся по шее, игриво нырнул в вырез ночной рубашки, успокаивая разгорячённую кожу. Бала сделала глубокий вдох. В комнатах всегда дышалось не в пример легче, чем на улице. Тишина ласкала слух, от тяжёлых благовоний не першило в горле. Несмотря на то, что Бала всю жизнь провела в Индии, жара давалась ей непросто. Особенно когда в нагретом нещадным солнцем воздухе витал аромат множества благовоний ― Банерджи любили так делать в своём доме, и ещё несколько семей. У Басу от него путались мысли, ведь они привыкли к свежим, прозрачным ветрам. Удушливая неподвижность угнетала.       Впрочем, не только Басу не переносили жару и наполненные духами или благовониями помещения. Бала как-то слышала, как недовольно Вимал жаловался Джотсане на премерзкий запах благовоний в доме у кого-то из Дюжины, и как Девдас и Индира обсуждали головные боли, которые эти запахи вызывают. Камал тогда назвал это «старческими заморочками», но Бала была с ними согласна.       Что же, по крайней мере, можно порадоваться тому, что она не сгорит заживо, когда выйдет замуж и будет жить в мужнином доме. Кстати, она так и не видела дом Вимала, надо будет как-то вежливо напроситься…       Бала встала с кровати. Ей как никогда раньше захотелось глотнуть свежего воздуха и вырваться из этого тёплого мира. Отдёрнула прилипшую к телу сорочку, собрала волосы в высокий хвост и вышла на балкон. Калькутта была погружена в темноту, лишь у некоторых домов горели одинокие фонарики. Сад Басу сиял мягким серебристым цветом ― как и Дубеи, мать не выносила яркого жёлтого искусственного света, но рано начавшее портиться зрение не оставило Индире другого варианта, кроме такого яркого освещения.       Бала сделала глубокий вдох. Захотелось вдруг оказаться в Клифаграми. В горной деревушке, где жили Тхакуры и младшие ветви семьи Басу, всегда была свежо, даже самым жарким летом. В прохладном горном озере было приятно купаться; будучи совсем юными девицами, они с Джотсаной, Каширой и Фиген купались в нём голыми и хихикали. Теперь, конечно, она не могла себе такого позволить, но и просто окунуться в прохладную воду было бы легко.       Бала мысленно снова вернулась к своему сну. В ней было недостаточно крови видящих, чтобы считать каждый свой сон предвестником будущего, но иногда и обычным людям снятся пророческие сны. Успокоившись после духоты комнаты и изгнав из лёгких призрачный дым, она легко нашла определение своего сна.       Она боялась брака. Боялась такого крутого изменения в жизни. Готовься к этому с рождения, не готовься, ― всё равно, перед смертью, как известно, надышаться невозможно. Она приняла это со всей смиренностью и гордостью, но это не значило, что она была спокойна перед изменениями в скором будущем. Её жизнь поменяется. Что бы ни говорила мать ― поменяется. Она будет принадлежать не только своему дому, но и дому мужа. Вимал Дубей станет её супругом, и это не простые слова; это связь, кровная и физическая. Они будут идти вместе до конца жизни, и Бала не знала, что это будет за дорога. Ей придётся отдать Вималу всё, что у неё было, и всё, что полагалось ему как мужу, ― не только девичество, а её сердце и душу.       Видимо, и слова Сирши Тхакур отложились в её голове, вот разум и нарисовал такую аллегорическую картину. Спасшая её женщина ― та часть, которая хотела бороться с подобной «продажей», с тем, что её жизнь так круто поменялась, а у Балы никто не спросил: хочет она того или нет. Фигура ― очевидно, Вимал, её будущий муж; а кинжал в его руке ― их брак, который ударил Балу так же неожиданно, как и оружие во сне.       По крайней мере, для Балы было спокойнее, если бы сон означал именно это.       Кто-то шевельнулся в саду. Тёмная фигура выскользнула из дома, и Бала против воли вздрогнула. Страх из сна накрыл её снова, но быстро схлынул, когда ветер взъерошил чёрные мужские волосы. Чуть повёрнутое в профиль лицо Бала, ожидаемо, не узнала, но силуэт и сдержанную английскую одежду ― да. Телохранитель британского посла гулял по саду. Посол приезжал вечером, чтобы обсудить что-то с Индирой, ― и получить одобрение того отчёта, что он уже написал, ― когда Бала и Джотсана как раз обсуждали, какие сари они хотят на ближайшие торжества. Встреча затянулась, и послу с его телохранителем предложили остаться. Посол пытался отнекиваться, но в итоге согласились, чтобы он ночевал в небольшом гостевом домике на территории резиденции. Видимо, спать под одной крышей с Басу ему было страшно.       Мужчина прошёлся по дорожке сада, остановился и присел, чтобы разглядеть низкий фонарик. Бегло оглянувшись, он достал его из земли и стал крутить, рассматривая. Что-то пробормотал себе под нос и воткнул обратно. Потом стал рассматривать цветы. Выпрямился, зевнул, широко открыв рот и раскинув руки. Он был одет в лёгкую, едва застёгнутую рубашку, которая натянулась от движения, и Бала могла догадаться, что на вид изящный мужчина был, на самом деле, грудой мышц. Камал обещал стать рослым и широким, потому что в четырнадцать лет уже был ростом со своих старших сестёр, выше матери, а разворот плеч явно взял от Тхакуров. Склонные к худобе, эктоморфные Дубеи влияли у Басу разве что на рост, мезоморфные Басу не отличались высоким ростом, но Камал явно унаследовал их крепкое телосложение. Джотсана и Бала подначивали Камала, что к тридцати годам он станет настоящим «шкафом», но теперь это уже не было похоже на шутку.       Бала хмыкнула, наблюдая за таким откровенным поведением мужчины. Она не могла вспомнить его лицо, а видневшийся профиль не помогал ей. Девушка на самом деле ненавидела эту свою болезнь, лицевую агнозию, но, когда живёшь с этим всю жизнь, начинаешь привыкать. Людей она хорошо запоминала по другим мелочам, хотя иногда случались и пробелы ― сколько она знает Харшида, а запомнить никак не может. Лицо телохранителя не отложилось в её памяти, как и многие другие, но она запомнили его волосы и фигуру.       Зато Вимала как резко начала отличать от других, даже на рынке не спутала его с Девдасом. Можно считать маленькой победой.       Англичанин незаинтересованно скользнул взглядом по дому, задерживаясь на окнах, как вдруг его взгляд наткнулся на Балу. Госпожа стояла на балконе, изящно сложив руки на перилах, и вежливо улыбалась.       Мужчина смотрел на неё пару секунд, Бала вдруг вспомнила, что у него серые глаза. Она ожидала, что телохранитель усмехнётся так же дерзко, как делал это днём, сказав этой своей усмешкой, что он поймал госпожу за непристойным делом, наблюдением ночью за мужчиной; но он лишь вежливо, неглубоко поклонился. Потом чуть мотнул головой на дорожку, которая вела вглубь сада, будто спрашивая разрешение, и Бала согласно кивнула. Пусть прогуляется.       Мужчина поклонился ещё раз и неспеша направился в сад. Его фигура скрылась за очередным поворотом.       Бала тяжело выдохнула и вернулась в комнату. И вздрогнула, увидев высокую и широкоплечую тень в дверном проёме.       ― Прости, не хотел напугать, ― пробормотал Камал. Юноша в ночной пижаме прошёл в комнату и заинтересованно выглянул на балкон. ― Что, любовника провожала?       ― Конечно, вон, бежит в одном белье, ― хмыкнула Бала, махнув в сторону окна. У неё мелькнула весёлая мысль, что очень вовремя сейчас может появиться гуляющий телохранитель, Камал в жизни этого не забудет. Хотя, приложив руку к сердцу, Бала могла утверждать: даже если Камал застанет её за изменой, он, положив руку на Шрути, поклянётся, что такого не было. ― Ты что-то хотел? Время-то.       ― Проснулся, не смог уснуть, ― Камал сел на кровать сестры. ― Спустился попить воды, а там валялось вот это, видимо, забыли выкинуть, ― брат двумя пальцами, совсем как мать, держал шёлковый мешочек, в котором Радж прислал своей внучке конфеты. Ещё недавно симпатичная вещица показалась Бале не меньше чем ядовитой злобной змеёй в руках брата.       ― Сожги, пожалуйста, это, ― выдохнула Бала, потерев лоб. ― Вместе с конфетами. Ты только ради этого собирался меня разбудить?              ― Думаю, Радж рассматривал вариант, в котором мы не захотим к этому прикасаться, ― Камал вывернул наизнанку мешочек и протянул сестре. ― Смотри.       Бала сначала не поняла, о чём говорил брат, потом нащупала какую-то неровность, будто вышивку. Подойдя к своему столу, где весьма некрасивым образом были нагромождены учебники, она включила настольную лампу и поднесла мешочек к свету.       ― Это надпись на санскрите, ― тут же определила Бала.       ― Можешь прочитать? ― спросил Камал, постаравшись скрыть смущение. Камал прекрасно владел бенгали и хинди, говорил на английском и хинглише, понимал множество наречий разных индийских частей, ― в конце концов, он был сыном главы семьи Басу, и прекрасное образование было необходимо, особенно когда его стали готовить на пост мэра Калькутты, где без знания английского было нельзя.       Но санскрит ― древний язык Индии со сложной синтетической формой, с чрезвычайно трудной и архаичной грамматикой, самый флективный язык мира — упорно ему не давался. Если Джотсана и Бала могли на нём читать и понимать, старались разговаривать, то Камал просто сдался уже. Поэтому надпись — даже если он и разобрал — прочитать бы вряд ли смог.       ― Да, дай мне секунду, ― Бала прищурилась, наклонилась ниже, чтобы чётче разобрать слова. Из-за того, что это была вышивка, а не надпись, пришлось потрудиться. ― «Я… Я вижу тебя». Что-то вроде этого. «Я вижу тебя», или «Я показал тебя»… Или даже «Я показываю тебя».       ― И что это значит? ― спросил Камал. Бала пожала плечами. Камал устало выдохнул, из-за чего его кудрявая чёлка подлетела, и устало рухнул поперёк кровати сестры, закрыв лицо широкими ладонями с длинными пальцами.       Бале невыносимо захотелось поступить так же.       Какое сумасшествие вокруг, какое сумасшествие! А ведь надо было как-то ещё смотреть в будущее со всем этим. Надо было смотреть в будущее, когда хотелось только лечь и закрыть глаза.