Когда цветет сирень

Уверенность Балы в себе взрывной волной сбивала людей с ног, когда госпожа выходила на улицу, даже если дома она ныла, занималась самобичеванием, ненавидела себя. И Камалу, и Джотсане было абсолютно ясно: Бала не смирилась с тем, как этот брак забрал её свободу и право выбора.       Это почему-то особенно чётко читалось утром, когда Бала спустилась на завтрак, опоздав почти на десять минут. Выглядела она очень недовольной, одетая в своё самое открытое платье бежевого цвета. Её волосы были собраны в косы и уложены на затылке.       Ничто из этого ей не нравилось. Белый и бежевый цвета Бала считала непрактичными и не годившимися для повседневной носки, а тяжёлые волосы предпочитала оставлять распущенными. Убранные даже в самый изящный пучок волосы делали её голову похожей на стог сена, а от кос, из которых получалась более изящная причёска, тянуло кожу на затылке. Поэтому Бала предпочитала распущенные волосы всем другим причёскам, разве что позволяла чуть-чуть убрать несколько прядей в косы.       Но когда на Калькутту опустилась неожиданная жара, выбора у неё не осталось. Индира даже не стала отчитывать дочь за опоздание ― настроение у Балы и так на нуле, а учитывая то, что главе Басу донесли слуги из дома Дубеев и Дикшит, портить его больше не стоило.       ― Ну и где моя обещанная холодная весна?! ― застонала девушка, садясь на своё место. Она взяла стакан холодной воды с лимоном и выпила почти в два глотка.       ― Синоптики обещают обильные дожди на следующей неделе, но верить им — равно что засовывать голову в пасть тигру, ― раз на раз не приходится, ― заметил Камал, но осёкся, поздно заметив неуместную аналогию. Сёстры не заметили. Слишком недовольная Бала была занята тем, чтобы выпить как можно больше холодной воды, а Джотсана пребывала в своём привычном спокойном настроении и мурлыкала себе под нос мелодию. Однако мать сверкнула глазами так, что Камал чуть не прикусил себе язык.       Индира мудро дождалась, пока Бала перейдёт от лёгкого овощного завтрака к чаю со сладостями ― что почти гарантированно повышало настроение дочери, ― и аккуратно заметила:       ― Садхир Дикшит хочет обсудить будущую Яджну и приглашает нас и Дубеев к себе.       Садхир Дикшит ― отец Ситары и зять Девдаса ― был самым старым членом Дюжины. Своё место главы семьи он занимал уже сорок восемь лет, переняв полномочия отца в двадцать пять. У него было шесть детей, Ситара была одной из младших. Вторым ребёнком был единственный сын, который следовал за своим отцом так же верно, как домашний волчонок. Однако Садхир находился в здравом уме и трезвой памяти и не собирался на тот свет. Он не был активным членом Дюжины, позволяя своим детям решать все общественные дела, но дела культа поддерживал на уровне.       Бала не знала, как Девдас относился к тому, что зять оказывает значительное влияние на проведение ритуалов и других божественных практик, но предположила, что со всей мудростью главы семьи Девдас просто это проглатывает. Как рассказывала Прия, слуги говорили о том, что отношения Девдаса с шурином складываются ещё хуже.       Бала посмотрела на мать.       ― Они ему сказали?       ― Садхир в приглашении ни на что не намекнул.       Индира повела плечом. Её раздражала одна возможность того, что Девдас мог что-то предпринять, не посоветовавшись с ней. Порой ведающих заносило, и раз в несколько поколений они пытались откусить кусок у власти побольше, из-за чего неизменно вступали в конфронтацию с Басу. Но, по чести сказать, и Басу, бывало, пытались втиснуться в брахманическую деятельность Дубеев, считая, что те получают из-за этого слишком много полномочий. Как правило, боком эти споры выходили скорее Дюжине, чем двум главенствующим семьям, ― львица и тигр примерялись, а особое участие каким-то семьям из числа двенадцати выходило сильно боком.       Но последние два-три поколения всё шло куда спокойнее. Время правления прабабушки Балы выпало на Первую Мировую войну, где особо не развернёшься, чтобы грызться со своими же; потом Британский Радж, Вторая Мировая война, ― Радхе Басу и Раджу Дубею, особенно с учётом общего ребёнка, не до вражеских столкновений друг с другом было. А после — Индира и Девдас, занявшие место главы своей семьи довольно молодыми, не чувствовали в себе достаточно сил и стабильности, чтобы вступать в конфронтацию.       Зато сейчас за каждое лишнее слово другого могли неслабо сцепиться. Бала не считала, что её свадьба что-то изменит, ― Индира и Девдас менее гордыми от неё не станут. Наоборот, эта свадьба может только больше подначивать мать.       ― Думаю, это просто рядовая встреча, Дикшиты теперь активно участвуют в делах культа и ритуалов, ― миролюбиво заметила Джотсана.       Быстрой до крови Дюжине младшая из дочерей Басу казалась наивной и излишне доброй, но Бала угадывала в этом другое. Джотсана просто спокойная и рассудительная, логичная, не такая дерзкая, как мать, контрастна на холоде и огне сестры и уж точно не напоминающая улыбчивого расслабленного Камала. В чём-то, безусловно, мягкая, но разве это плохо? Не всем быть стервами, в конце-то концов. Бала назвала бы сестру настоящей благородной госпожой, изящной и милосердной. В семье всё равно должен быть такой человек, и в Дюжине, и в Культе, ― иначе захлебнутся все они кровью, только и всего.       ― До свадьбы Ситары и Девдаса они почти не вмешивались, как и Банерджи, просто платили свою часть денег, а теперь активно всё спонсируют, ― продолжила Джотсана. ― Конечно, Садхир хочет немного продемонстрировать свою власть в этом вопросе. Что всё у него на виду. Они не особо близки с Девдасом, так что вряд ли Садхир о чём-то знает.       ― А есть хоть одна семья, которая не грызётся с другими и между собой? ― хмыкнул Камал.       ― Мы определённо не пытаемся перегрызть друг другу глотки, ― тут же добавила Бала, ― и, кажется, у рода Прасад всё хорошо.       ― Не пытаемся, как же. Моему кадыку уже снятся кошмары о твоих зубах, ― заявил брат, испуганно прикрыв шею рукой. Бала кинула в него недовольный взгляд, но отвечать не стала, попросив Джотсану передать нарезанные в салат фрукты. В её реакции читалась недосказанность, и хотя Камал прекрасно понимал это, но он позволили себе отпустить ситуацию и тоже заняться завтраком. Надо было поспешить ― до музыкального занятия осталось всего пятнадцать минут.       В следующую секунду ему в лоб прилетело что-то влажное и большое. Камал охнул.       ― Бала! ― крикнула мать, в мгновение разозлившись. Бала облизала пальцы, испачканные соком апельсина, а сам апельсин, влажно хлюпнув и угодив Камалу прямо в лоб, шлёпнулся юноше на колени.       ― Дорогой брат, кажется, ты испачкал лицо, ― заявила Бала.       Джотсана молча протянула ошарашенному Камалу салфетки. Апельсиновый сок стекал вдоль носа, ел глаза. Камал вытер его и опустил голову: на его прекрасных шёлковых штанах цвета слоновой кости остались отвратительные следы.       ― Вот же дан! ― воскликнул Камал, вскакивая. ― Проклятье, Бала, это же мои любимые штаны! Да и теперь надо идти переодеваться, этот старый музыкант меня в жизни не подпустит к своим инструментам в таком виде.       ― Тогда тебе точно надо поторопиться, Камал, ― спокойно проговорила Бала       ― Ведёшь себя как ребёнок, ― проговорила мать, и её пальцы чуть дрогнули, будто сжимались на каком-то предмете. ― Ты ― взрослая девушка! Уже скоро твоя свадьба, ты займёшь ещё более высокое положение в нашем обществе, и что ты делаешь?! Кидаешься апельсинами в младшего брата?..       Камал не любил, когда мать вмешивалась в их с Балой перепалки, какими бы жаркими они ни были. Индира их не понимала ― по крайней мере, её сын считал именно так. Не понимала, что они действительно так живут, что их обоюдная любовь от этого не становится менее крепкой, что они просто так… общаются. Индира считала, что Бала не должна была участвовать в склоках с Камалом, отвечая на его шутки. Камал за это любил сестру ещё больше: она бросалась в словесную дуэль как настоящая мастерица, и пикироваться с ней было одно удовольствие. Он чувствовал себя… хорошо в такие моменты. Камал сам не понимал почему, но всё это делало его счастливым.       Бала не опустила голову. Но взгляд её янтарных глаз потух.       ― Я тебя услышала, ― коротко прервала она мать, когда та сделала паузу. ― Извини, Камал, я не должна была бросаться в тебя…       ― Нет, это ты прости меня! ― вдруг воскликнул Камал, привстав на месте. Глаза сестры показались ему слишком грустными, слишком уставшими. Камал не понял, что его так взволновало, но он просто не мог позволить своей любимой сестре грустить. ― Я не должен постоянно подначивать тебя, пожалуйста, не расстраивайся!       Бала удивлённо глянула на него, и её взгляд чуть потеплел. Она кивнула, улыбнувшись брату. Взбудораженный Камал сел на своё место. Мать не решилась вмешиваться в примирение детей и продолжать свою отповедь ― уже поняла, что зря вспылила, особенно на Балу. У всех них нервы не на месте из-за этой помолвки и свадьбы, так стоило ли срываться на дочку? Никогда не извинявшись, Индира всё-таки протянула руку и похлопала Балу по руке, бегло улыбнувшись. Бала кивнула ей в ответ.       Дети разбрелись по своим занятиям. Бала поднялась в комнату, уже забыв про довольно неприятную стычку и посвятив свои мысли тому, что ей надо плотнее заняться учёбой. Она отучилась уже почти год из всего срока обучения; весной, в мае, необходимо было пройти контрольные тесты, чтобы быть допущенной к сессии.       «Как забавно получается, ― хмыкнула мысленно девушка, раскрывая учебник по основам культурологии. ― Свадьба как раз придётся на эти контрольные тесты, а после сразу начну сдавать сессию. Вимал будет в восторге».       Но так или иначе вопрос культуры увлёк Балу надолго. Она сидела за столом, делала пометки в учебнике, выписывала основные понятия, ― и чувствовала себя счастливой. Конечно, как кшатрийка, она умела хорошо планировать свои дела, и Бала действительно любила участвовать в организации разных мероприятий, которые доверяла ей мать. Управлять ― у неё в крови, и она это обожала. Однако учиться она любила не меньше.       В прикрытую балконную дверь поскреблись. Бала отвлеклась от учебника: из-за дверей на неё взирали осуждающие янтарные глаза, словно то, что двери балкона были закрыты, являлось личным оскорблением. Бала выдохнула.       ― Извини, моя красавица, ― пробормотала она, открывая дверь. ― Не ждала тебя сегодня, а жару пускать нет никакого желания.       Понятливая кошка быстро шмыгнула внутрь, запрыгнула на диван. Потянулась и тряхнула пушистым хвостом. Посмотрела на Балу.       ― Знаешь, я могу и обидеться, ты не пришла узнать, как у меня дела после помолвки, ― заявила Басу, подходя к двери. Краткий стук привлёк служанку из коридора. Бала велела принести прохладного молока и остатки курицы со вчерашнего ужина. Хвост кошки довольно взвился трубой, а аккуратные ушки с кисточками пару раз повернулись. Бала хмыкнула. ― Ты знаешь, что ты меня бессовестно используешь?       Кошка приподнялась на задних лапах на секунду, потом примирительно мурлыкнула и скользнула к Бале на колени. Она напоминала маленькую рысь с этими своими ушками, и Бала не смогла сдержаться от того, чтобы погладить её. Кошка обвела шершавым языком оставшиеся тонкие царапины на руке Балы и вытянулась, положив передние лапы ей на колени.       Бала прикрыла глаза. Нещадная жара делала её раздражительнее и злее, даже слуги около её покоев ходили тише. После утренней стычки ни Камал, ни Джотсана к ней, очевидно, не сунутся, не желая расстраивать сестру или нарываться на ссору. Мать тоже вряд ли зайдёт до самого отбытия на встречу.       ― Посвяти себя до того, как это сделает он.       В руках у Балы появился тяжёлый клинок. Бала посмотрела на него, но толком не увидела из-за набежавших на глаза слёз. Фигура, неожиданно хромая, бросилась к ней, но двигалась недостаточно быстро. Бала подняла клинок и вонзила себе в шею. Какое-то имя, которое она не успела произнести, умерло на губах неозвученным, и из её рта хлынула кровь.       Бала открыла глаза. Необычно яркий момент из сна врезался в память, хотя так хотелось забыть его. Лёгкие как будто снова обожгло дымом пожара, и Бала закашлялась. Потревоженная кошка подняла на неё взгляд и мяукнула. Бала резко наклонилась вперёд, и кошка с шипением отпрыгнула. Басу приложила руку ко лбу, тяжело дыша, и постаралась не обращать внимание на резкую боль в горле. Тяжело сглотнула.       ― Мерзость… ― прошептала она. ― Я надеялась забыть этот сон.       Но тут каждая деталь вдруг осветилась в её памяти, и Бала знала ― она не сможет забыть свой ночной кошмар.       Однако, вспомнив свои ночные размышления, она немного успокоилась. Сегодня она ещё раз встретится со своим женихом, и, хотя Бала вела себя как можно более спокойно, она бы скорее себе руку отгрызла, чем позволила бы Девдасу и Вималу считать её истеричкой, ― внутри у девушки часто всё сжималось и переворачивалось. Перед каждой встречей с Вималом комок вставал в горле, и просто чудом она держалась.       Бала не поменяла своего мнения, да и ситуация не изменилась. Или Бала Басу выйдет замуж за Вимала Дубея по собственное воле, пойдёт на свадьбу добром и произнесёт брачный обет, как подобает великородной госпоже, или будет брыкаться, визжать и устроит для членов Дюжины представление; но и в том, и в другом случае её свяжут узами брака.       Бала собиралась это выдержать так достойно, как только могла бы. До самой свадьбы не прольёт ни одной слезинки ― или, по крайней мере, никто не увидит этого. А уж в день свадьбы можно будет немного и всплакнуть. Какая невеста без этого?       ― Ладно, красавица моя, ― Бала провела коготками по шее кошки и мягко сняла её с колен. ― Мне надо отвлечься и заняться учёбой. Не обижайся.       Кошка показательно мяукнула, облизав свою лапу, и свернулась на подушке.       ― Знаешь, мне всё-таки надо дать тебе имя, раз ты у меня живёшь, ― заметила Бала. ― Что думаешь? ― кошка уставилась на неё заинтересованными янтарными глазами, будто ей только что пообещали целую миску свежей рыбы. Её хвост заинтересованно дернулся. ― Ладно, я всё равно сделаю по-своему, итак… Ситта? ― кошка надменно фыркнула. Какая-то часть мозга Балы удивилась такому яркому пониманию от животного, но по большей части Бала чувствовала себя слишком усталой из-за всего происходящего ― жара тому была виной или ночные кошары. Она просто хотела спокойствия и немного поговорить с этой странной кошкой. ― Поняла, не нравится. А что насчёт Суманы или Харши?       Бала назвала ещё пару десятков имен, прежде чем в голове всплыло самое, по её мнению, подходящее имя.       ― Кальяни. Это означает «благоприятная свадьба», а мне этого явно не хватает, ― кошка приподнялась на задних лапах, широко распахнув глаза. Её хвост взвился трубой. Бала рассмеялась. ― Отлично, тогда с этого момента будут звать тебя Кальяни.       «И с Кали созвучно, присутствие Тёмной Матери явно не будет для меня лишним, ― подумала Бала, а потом мотнула головой. ― Какие глупости в голову лезут. Разговариваю с кошками и с самой собой. Так, Вимал получит не невесту-истеричку, а сошедшую с ума невесту, вот же будет потеха».       Бала хихикнула и опасливо замерла: почему-то потухнувший смешок в этой комнате показался ей чужим. Бала потёрла шею, а потом резко отдёрнула руку. Кошка Кальяни продолжала смотреть на девушку внимательным, умным взглядом янтарных глаз.       ― Ладно, хватит глупостей, ― вздохнула Басу. ― Пора заниматься.       Как это всегда и бывало, научные тексты и конспекты быстро захватили девушку. Ей нравилась такая простая возня, далёкая от Дюжины, культа и всего прочего. Оформление идеальных конспектов, зарисовка чертежей, аккуратное выведение формул, — всё это успокаивало расшатанные нервы и давало ощущение хоть какого-то контроля. Была хоть одна область, которую Бала могла контролировать сама, ― и это была её учеба. Возможно, поэтому она хваталась за неё так рьяно, так жадно.       Учителя сомневались, что она будет заниматься реставрацией, но у Балы было своё мнение на этот счёт. Конечно, никто бы не позволил ей заниматься восстановлением чего-то в Индии ― или сделал бы это с большим скрежетом, потому что негоже одной из кшатрийцев быть в услужении и носиться с чужими реликвиями, — но она подозревала, что сможет наладить какой-нибудь договор с англичанами. Конечно, Дюжина в большой степени это не одобрит, но Бале было всё равно на их мнение. В её обязанности будет входить поддержание культа и финансирование благотворительных мероприятий от имени Басу, а после ― сохранение стабильных отношений с Англией, так что уж помолчат о том, чем она занимается.       Кроме того, она могла заниматься не только реставрацией предметов ― она определится с направлением дизайна и сможет заниматься этим. Вот там-то она и развернётся.       Бала не вышла на обед, полностью погрузившись в учёбу. Сейчас хотелось загрузить себя выше сил ― когда объявят о помолвке, так много времени у неё уже не будет, и если Бала не хочет работать на износ, то придётся плотно заняться этим сейчас. Чем больше экзаменов она сдаст до своей свадьбы, тем проще и спокойнее будет ей.       В дверь робко постучались. Бала приподняла голову, зажмурилась, ощущая неприятное жжение и тяжесть в глазах.       ― Входите.       В комнату робко зашла незнакомая служанка ― на самом деле незнакомая. Бала отличала слуг в своём доме так же, как Харшид большинство людей, ― по одежде, походке, причёске. Брала этим, коль не хватало памяти. Но эту угловатую, высокую молодую девицу Бала видела в первый раз. В руках у служанки был поднос с гранёным бокалом на высокой ножке и бутылка вина. Поднос едва заметно дрожал в её руках.       ― Госпожа, ― она сделала неаккуратный, но глубокий реверанс. ― Простите за беспокойство. Меня зовут Мадху, я служу на кухне помощницей, мне велели предложить вам бокал вина, вы не спустились к обеду и…       ― Достаточно, ― утомлённо нахмурившись, пробормотала Бала. ― Если тебя ещё раз пошлют к нам, запомни, что не надо так много говорить, я услышала больше, чем хотела.       Мадху испуганно закивала, тугой хвост на её спине закачался, как верёвка для повешения. Бала посмотрела на неё чуть дольше, запоминая. Из кухонных она знала только повара и главную повариху, хуже ― молодую служанку, которая услужливо незаметно таскала ей в комнату по вечерам остатки ужина, когда Бала не успевала нормально поесть. Басу больше ожидала увидеть её, нежели незнакомую девчонку.       ― В следующий раз просто молча поставь поднос на стол возле кровати, и сделай это без лишних слов.       Мадху открыла рот, чтобы что-то ответить, но быстро его закрыла и довольно тихо прошла к столу. Поставила поднос, который почти не звякнул при соприкосновении со столом. А она умела быть тихой, когда не говорила. Уже было хорошо. Если она действительно только-только вышла с кухни, то просто со временем научится, как и что делать. Например, что нельзя обращаться к хозяевам, пока тебя не спросят, и надо быть как можно тише.       Мадху уставилась на Балу. Бала отметила, что глаза у неё были большие, даже слишком большие для острого лица, и длинный, чуть изогнутый нос. Недурна собой ― впрочем, домоправителям запрещалось нанимать других, все слуги должны были быть по крайней мере симпатичны, если Басу не нанимали их сами по другой причине. Индира любила красивые вещи и красивых людей вокруг себя. Дети просто невольно перенимали эти предпочтения.       ― Открой вино, ― велела Бала.       Вино в комнаты подавалось в закрытых бутылках. Так можно было быть уверенной, что никто не хочет тебя отравить. Не то чтобы кто-то мог на это решится, но безопасность никогда не была лишней. Потревоженная, Бала теперь заинтересованно смотрела на то, что и как делает служанка. Мадху довольно ловко, бесшумно и аккуратно вскрыла запечатанную бутылку, налила половину бокала и поставила его обратно. Ни одной лишней капли или движения. Видимо, девица была способной, иначе её всё равно бы не пустили в комнату хозяйской дочери.       ― Неплохо, ― оценила Бала. Мадху всё ещё мелким дёргало от пережитого испуга. ― Но дам тебе совет: когда будешь впредь появляться в господских покоях, не говори лишних слов, скажи «господин» или «госпожа», сделай поклон и делай своё дело, пока не велят другое. Пока не спросят, первая не говори. Поняла?       ― Да, госпожа, ― у Мадху был звонкий, видимо, ещё девичий голосок. Это могло стать для неё проблемой в доме, где ценилась тишина.       ― Сколько тебе лет? ― поинтересовалась Бала, протягивая руку.       Мадху на секунду задумалась, не понимая, что от неё хотят, а потом спохватилась и быстро взяла бокал с вином. Поднесла Бале и тут же сделала шаг назад.       ― Четырнадцать, госпожа.       Молодая ещё совсем, ровесница Камала. Бала пригубила вино. Красное было её любимым ― терпкое и ягодное, оно нравилось девушке куда больше, нежели кисловатое, свежее белое вино. Она кивнула Мадху.       ― Пусть тебя старшая из горничных обучит делать хороший поклон, ― сказала она. ― Та, которая носит письма. А теперь можешь идти.       ― Благодарю, госпожа.       Взяв поднос, Мадху быстро исчезла за дверью, бесшумно закрыв её за собой. Бала хмыкнула, снова сделав глоток. Несмотря на явный испуг перед высокопоставленной госпожой и то, как она тараторила в начале, служанка продемонстрировала умение быть тихой и бесшумной. Полезное качество, если она войдёт в горничные. Правда, если она сейчас работала подмастерьем на кухне, девушку можно было только пожалеть: общая служанка, служанка для всякой работы, ― единственная из всех, кто заслуживает сострадания. Живёт жизнью отшельника, одинока, и её работа никогда не заканчивается.       Конечно, вино на пустой желудок было плохой идеей, но спускаться вниз и есть не хотелось. Успеет перекусить до поездки к Дикшитам, в крайнем случае ― велит принести ей что-нибудь в комнату. Бала встала и подошла к двери, ведущей на балкон. Жара и не думала сбавлять обороты, и солнце ярко и гордо сияло в небе. Бала сделала глоток прохладного вина и выдохнула. Оставалось надеяться, что ко времени вечерней поездки хоть немного станет прохладнее, иначе она рискует умереть в машине.       Вряд ли Басу, Дубеям и самой Кали понравится такой исход.       Вздохнув, Бала вернулась к своим учебникам и тетрадям. Вино приятно охладило изнутри, но пить ещё она не решилась ― спать потянет, она тогда вообще никакой будет на встрече.       Ближе к ужину зашла служанка, в этот раз ― та, что носила письма. Сообщила, что госпожа Индира отменила ужин, потому что у неё какие-то внезапные дела с английским послом, но велела принести детям перекусить. Бала кивнула.       ― И ещё, госпожа, ― служанка вошла в комнату и протянула Басу прямоугольный свёрток в тёмно-синей подарочной бумаге с тонкой золотистой линией, складывающейся в абстрактное изображение головы тигра. Бала вздрогнула. Неужели опять Радж Дубей? Что ему нужно?       ― Что это? ― с неудовольствием произнесла она, не собираясь брать предмет в руки. Если действительно от Раджа ― пусть сожгут сразу.       ― Это от Девдаса Дубея, ― сказала горничная. ― В записке так и значится.       Она чуть поджала губы, всё ещё чувствуя себя виноватой — и, вероятно, обиженной, — что допустила ошибку с конфетами от Раджа Дубея, и госпожа Индира на неё накричала. Теперь, видимо, старалась лучше.       Бала чуть посомневалась. Конечно, подарок от будущего деверя ― от неполнокровного дяди ― не был чем-то скандальным, скорее, даже привычным. Когда о помолвке официально объявят, они все постоянно будут обмениваться подарками. С другой стороны, зачем Девдасу присылать ей что-то сейчас?       Бала тяжело выдохнула, но приняла подарок.       ― Принеси мне ужин, ― велела она, и экономка кивнула, уходя без лишних слов. После Мадху с ней было особенно спокойно.       Бала повертела в руках свёрток ― что-то плотное и тяжёлое, похожее на книгу или вроде того. Басу аккуратно развернула голубую шуршащую бумагу. В её руках и вправду была книга, тёмно-серая, украшенная золотистой вышивкой по корешку и всему переплёту. Девдас не был бы Дубеем, если бы даже такой мелочный подарок не показывал роскошь и достаток. Книги в Индии в целом не были дешёвым удовольствием, доступным каждому, так что в Дюжине было доброй традицией дарить друг другу книги, показывая свой статус и проявляя уважение к тому, кто получал подарки. Бала не сомневалась, что после помолвки и свадьбы из подаренных книг можно будет собрать небольшую библиотеку в доме Вимала.       Бала посмотрела на обложку, и почти сразу её глаза широко распахнулись. «Успокоение» ― лаконично значилось в названии, но Басу хватило и этого, чтобы понять, какой на самом деле раритет у неё в руках. Книга, содержащая в себе выдержки из священных писаний о смирении, успокоении, преображении души в покое, обретении вечного покоя. У них в культе подобное особо не проповедовалась ― Путь левой руки и всё такое. Это произведение было настоящей редкостью: во всей Бенгалии было всего лишь четыре экземпляра этой книги, раскрашенных собственной рукой автора.       Бала ошиблась, подарок не был мелочным. Это было очень дорогое и статусное подношение. Зачем Девдасу дарить ей что-то подобное ещё до того, как Бала с Вималом официально объявят о помолвке? Такой подарок перекрыл бы любые украшения и драгоценности и возвысил бы Девдаса с его щедростью, но он не стал ждать объявления.       Что задумал Дубей? Что задумали все Дубеи вокруг неё?       А может, Девдас был просто лучше, чем Бала о нём думала? Мать тоже с первого взгляда могла производить угрюмое впечатление жестокой и бескомпромиссной женщины, на самом деле она была довольно мила со своей семьёй, которую искренне любила, и с этой свадьбой проявляла немало сострадания к дочери. Может быть, и Девдас был куда более мирным человеком в кругу близких и искренне хотел поддержать молодую племянницу, чья жизнь так внезапно и резко поменялась?       ― Я сказал что-то вроде: «Ну, по сравнению с железобетонным Девдасом, Вимал просто пасхальный кролик из английских сказок», а она мне ответила: «Не дай себя обмануть. Жестокий, твёрдый, ― и убийцей может быть похуже брата».       Бала тяжело вздохнула. Встала, чтобы налить себе ещё вина ― хуже уже быть не могло, — и тяжело опустилась обратно в кресло. Отодвинула в сторону большие тетради и открыла подаренную книгу. Ей не помешает немного успокоиться перед поездкой.       Книга содержала выдержки из священных писаний с яркими, очень детальными иллюстрациями автора. Бала пила вино и читала. Вино было хорошее, с лёгким кисловатым привкусом, прохладное. Говорили, что в жару хорошо пить не менее горячий чай, но Бала не была уверена, что переживёт такой эксперимент. Служанка ― помощница кухарки, которая таскала еду Басу ― принесла скромный ужин в виде овощного рагу и простой лепёшки через пятнадцать минут, поздоровалась, молча откланялась и вышла.       «Идеальные слуги», ― вздохнула Бала.       Интересно, а какая прислуга в доме Вимала? Учитывая, как раздражённо он среагировал на толпу, то, вероятно, такие же тихие. Особенно если он суровый хозяин. Вот у Банерджи вечно шум был, и Ума и Секар Шарма, молодые наследники семьи Шарма, насколько знала Бала, любили поболтать со своими прислужниками.       Ближе к шести часам вечера в дверь робко постучались. Не дожидаясь разрешения войти, в комнату просунулась голова Камала с немного обеспокоенным выражением лица.       ― Бала. Мы поедем через час, ― сказал брат. ― Надо собраться. Предлагаю снова быть «три головы» и одеться в одно.       ― Спасибо, Камал, ― Бала зевнула и встала. ― Пусть горничная позовёт Джотсану, посмотрим, во что нам сегодня одеться.       Камал кивнул, но неловко застыл на пороге, нервно заламывая пальцы.       ― Я хотел извиниться, меня иногда заносит и… ― поспешно начал он, но сестра его быстро перебила:       ― Твои шутки ― единственная причина, по которой я всё ещё не превратилась в нашу мать, ― с улыбкой проговорила наследница Басу. Она подошла ближе и обняла брата, уткнувшись лбом в его плечо. ― Не переживай. Я просто так расстроена. Хочу плакать, а слёз нет.       Камал положил руку ей на волосы, обнял чуть сильнее.       ― Ну, у тебя всегда есть моё плечо и плечо Джотсаны, ― пробормотал брат. ― Я тебя… Хотел сказать, что хорошо понимаю, но на самом деле не могу представить, что ты испытываешь. Но я хочу, чтобы ты знала: я всё сделаю для тебя, чтобы ты была счастлива. Ты и Джотсана.       ― Мне так плохо, Камал, ― едва слышно проговорила Бала, её плечи заметно вздрогнули. ― И я даже не могу понять, что это. У меня внутри всё так сворачивается постоянно.       Мягкая женская рука легла на её плечо. Бале на секунду показалось, что это была мать, но нет ― Джотсана мягко прижалась к плечу сестры.       ― Если ты вдруг захочешь поплакать, ты можешь прийти к нам, ― ласково сказала она. ― Слёзы ― не есть стыд или слабость, что бы мать ни говорила. Ты имеешь все права зарыдать.       Бала горько усмехнулась. Чуть отстранилась, вытирая уголки заслезившихся глаз.       ― Не такую главу семьи вы хотите видеть, ― хмыкнула она. Джотсана улыбнулась сестре.       — Это будешь ты, ― сказала она. ― Мы в тебе уверены. Мы тебя очень любим.       ― А я вас как люблю, вы себе не представляете.       Камал и Джотсана переглянулись. Что-то, понятное только им одним, мелькнуло в их глазах. Камал серьёзно глянул на старшую сестру.       ― Представляем, mere priya, ― выдохнул он и потёр плечо. ― Ещё как представляем.       ― Ладно, ― отважно сказала Бала. Она не поняла, о чём говорили Камал и Джотсана, был какой-то момент в детстве, который они помнили, а она ― нет. Причём они несколько раз об этом говорили ей, но на следующий день Бала всё забывала. По итогу решила, что не так уж и важно было то, что она не могла запомнить. ― Поплачем потом как-нибудь, а то сейчас наревусь, а приходить в себя буду медленно и вдумчиво. Наряды, ― и хлопнула в ладоши в попытке показать, что она в порядке.       Как всегда, Камал и Джотсана позволили ей это сделать и довольно улыбнулись.       Как всегда, сначала выбирали наряд старшей сестры, но Бала хорошо помнила, что было в гардеробе у младших. В большинстве своём из-за того, что наряды Басу зачастую были сшиты из одной ткани и почти с одинаковыми узорами, различался только фасон ― у Камала по очевидным причинам, у Джотсаны и Балы — по особенностям фигуры. Кроме того, Джотсана предпочитала более закрытые одежды, нежели её сестра. Она была мерзлячкой, в то время как Бала любое повышение температуры чувствовала кожей. Но вся официальная одежда делала Басу очень похожими между собой и создавала чувство единения.       Их всегда было трое. Всегда.       В этот раз, уступая неожиданному зною, Бала отдала предпочтение серебристому чанду. Целительный цвет, который уравновешивал «инь» и «ян». Камал усмехнулся. Упрямая сестра нарушала свои же правила, которым чётко следовала до этого.       Одежда была важна для Балы. Её цвет, украшения, ― намного важнее, чем для кого-то другого в Дюжине. Потому что Бала, после своей матери, была главной женщиной Бенгалии, по статусу находящейся выше всех прочих. И она должна была показывать это во всём. Она скрывала своё настоящее психологическое состояние; стремилась отразить в нарядах место, которое занимала в обществе, ― или, напротив, подчеркнуть своё превосходство. Как правило, её гардероб определяли обстоятельства — необходимость носить то или иное платье, доступ к разнообразным материалам, погодные условия, стремление подражать окружению и всё такое. Камал почти не запоминал, как и когда он должен одеваться, всегда следуя за безупречным стилем старших сестёр. И гораздо интереснее было изучать их, девушек, которые практически не ограничены в выборе и используют одежду для самовыражения.       Бала всегда безукоризненно следовала принятым традициям, лишь в мелочах меняя их, ― вот так и выражалось то, чем она являлась.       Сейчас она делала всё как хотела.       В жаркий сезон принято было носить зелёные и голубые оттенки, поскольку они визуально создавали эффект прохлады, а в ночное время — яркие, сочные цвета. Бала выбрала серебристый. Цвет, в котором они сверкали, как звёзды, спустившиеся с небес. Камал был в восторге от того, как тонко его сестра шла против этих маленьких правил, как мелко горел её мятеж. Те, кто знали, что происходит, поймут, почему она выбирает те цвета, которые отражают её суть сейчас, а не те, которые она должна была выбирать.       Видимо, скорый брак пробудил в ней то упрямство, которое Бала лишь изредка демонстрировала. Она готовилась к тому, что первое время придётся быть смиренной перед мужем и идти на компромиссы, привыкать к новым обстоятельствам. Камал сомневался, что Вимал получит послушную супругу, но Бала пыталась выплеснуть из себя как можно больше желчи и прочих неприятных составляющих своего упёртого характера, чтобы и помолвка, и брак прошли для неё без стресса. Для неё ― а значит и для всех.       Камал вышел, чтобы переодеться в свою одежду, камеристка Джотсаны ― пришедшая вместо Приянки Банерджи ― принесла сари младшей сестры в комнату старшей, и девушки помогли друг другу одеться.       ― Ты очень красивая, ― сказала Джотсана, рассматривая наряд сестры. Плотный серебристый лиф без спинки, украшенный мелкими сапфирами, и длинная прямая юбка того же цвета, а вместо традиционного длинного дхоти — прозрачный голубоватый палантин. Бала заплела косу, чтобы шея сильно не потела, перекинула на одно плечо, а в волосы вставила гребень с сапфирами.       На замечание Джотсаны она лишь улыбнулась. Она смотрела на свою шкатулку и не могла понять, что хочет сделать. Идея ускользала от неё так же быстро, как появлялась.       ― Не такая красивая как ты, ― проговорила Бала, глядя на сестру.       Джотсана обернула сари один раз вокруг бёдер и большую часть ткани, собравшуюся на талии в мелкие складочки, закрепила спереди. Оставшуюся часть драпировала наискось на груди и перебросила через левое плечо. Свисающий вниз край сари ― паллу ― украшал такой же декор из сапфиров, как и у сестры.       ― Нет, ты знаешь, ты самая красивая из нас, ― вдруг сказала Джотсана, пытаясь заколоть волосы. Менее тяжелые, чем у Балы, они идеально подходили для того, чтобы делать аккуратные высокие причёски. ― Я всегда так думала.       Бала грустно улыбнулась. Сестра в её глазах выглядела красивее, потому что она улыбалась. Улыбка всегда делала Джотсану особенно красивой, Бала любовалась ей, как солнцем в непогоду. Она прекрасно знала, что её собственная красота напоминала зиму ― холодную, неукротимую и резкую, к такой красоте надо было привыкнуть. Красота Джотсаны — тёплая и приковавшая взгляд — была очевидной для каждого, кто смотрел на неё.       ― Мы с тобой как два чистых горных ручья, что берут начало из одного водоёма, ― сказала Бала, подходя к сестре. Джотсана пыталась красиво вплести в причёску серебряную нить, и Бала помогла ей. ― Нельзя сравнивать тех, кто одинаково прекрасен.       ― Поэтично, ― фыркнул Камал, заходя в комнату и поправляя рукава шервани. ― Но я придумал сравнение лучше. Вы как две розы в кустах среди фиалок. Джотсана ― белая, а Бала ― синяя. Вы обе одинаково прекрасны и редки, каждая по-своему, и, несомненно, лучше среди всех.       Джотсана и Бала рассмеялись, и Камал, довольный, что рассмешил сестёр, улыбнулся. Бала подошла, чтобы поправить воротник брата и застегнуть до конца пуговицы. Камал фыркнул. А Бала вдруг поняла, что хотела сделать. Она подошла к заваленному украшениями и косметикой столику, вытянула одну коробочку и достала браслет. На серебряной основе, исполненной в виде лозы, примостились синие и сиреневые цветы.       Подарок Вимала Дубея. Бала посчитала, что будет неплохо надеть и его.       Солнце ещё не село, но облака уже сияли пурпуром и золотом, тогда как в красноватом небе зажигались ясные вечерние звёзды; воздух постепенно терял дневную духоту, был мягок и свеж, а далёкая Ганг вдали казалась чистым зеркалом.       Бала выдохнула. Ещё одна встреча, очередная, каких в её жизни было много и ещё больше будет.       Но теперь всё казалось совершенно другим.