Когда цветет сирень

Ей ничего не снилось. После мучивших её кошмаров Бала была этому даже рада. Ночь выдалась прохладной, Бала провела её спокойно и проснулась рано утром выспавшейся. Спустившись в столовую к завтраку, она одарила семью радостной улыбкой.       ― У кого-то хорошее настроение? ― не сумев сдержать собственную улыбку, спросил Камал. Он был как солнышко, вечно сиял для своей семьи и с радостью отражал чужой свет. Даже если вчерашний вечер заставил его гореть яростным костром.       ― Конечно, хорошее, ты видел ночную температуру? ― хмыкнула Джотсана, но тоже не смогла не ответить на улыбку Балы. Сестра была очень властной, готовилась к ноше главы семьи с самого детства, и Джотсана с Камалом привыкали её слушаться, откликаться на её настроение, быть поддержкой и советчиками. Бала имела на них большое влияние, и волей-неволей сестра с братом смотрели на Балу.       ― После того, что было у Дикшитов, ― лучшая ночь в моей жизни, ― улыбнулась Бала и вежливо кивнула матери. ― Доброе утро, мама. Ты хорошо себя чувствуешь?       Индира со вздохом потёрла переносицу.       ― Снятся какие-то ужасные, тяжёлые сны. ― Бала села на своё место и глянула на мать с интересом. Значит, не ей одной снится что-то странное? ― Вокруг пожары, кровь, трупы… И понять не могу, что это.       ― Мне тоже снились кошмары, ― честно призналась Бала. ― Несколько ночей. Может, просто нервотрёпка из-за всего происходящего сказывается. А вчера ты ещё разнервничалась из-за яджны и…       ― Тебя, ― Индира обожгла дочь нечитаемым взглядом, и Бала вся приподнялась. ― Англичанин. Ты с ним разговаривала?       «У него сияла Вишудха, ― вдруг пронзительно вскрикнул кто-то внутри Балы. ― У этого англичанина чакра сияла так, что даже я увидела. Неужели никто из вас не заметил?»       Выходило, что так. Ни Камал, ни Джотсана при упоминании англичанина даже не дрогнули, значит, ничего необычного в нём не было. Брат лишь заинтересованно глянул на старшую сестру, но больше его волновал завтрак. Бале же не могло показаться? У неё, конечно, могли быть и галлюцинации на фоне общего недомогания, но это было слишком явно, чтобы назвать это игрой воображения.       У англичан чакры не сияли так, как у индийцев, ― об этом говорили все брахманы. Англичанам с их католической верой не была доступна медитация, развитие этого заветного психоэнергетического центра в тонком теле человека. Из-за этого чакры оставались закрытыми, никакая внутренняя энергия им не помогала.       Но этот англичанин… Этот Эдмунд Лайтвуд…       С другой стороны ― даже если принять то, что Бала видела его чакру, почему она это увидела? Она не ведающая, и брахманическая кровь в ней не так уж и сильна. Да, её дед был Дубеем, который ушёл из мира и стал постигать духовную жизнь, преисполнившись в своём служении богам, но это ― Радж. Эта кровь не должна была иметь значения, потому что Бала не воспитывалась как Дубей, она не носила их фамилию. Она была Басу, кшатрийка, судьба которой ― управлять. Кровь без фамилии и фамилия без крови ничего не значили и не должны были на неё влиять.       Однако, если подумать… Она скоро должна была войти в эту семью, стать женой второго наследного сына, вступить в близкокровный брак и однажды родить детей этой крови и этой фамилии. Возможно ли, что это открывало её глаза ещё больше?       Осознав, что затянула с ответом, Бала выдохнула. Камал смотрел на неё теперь с любопытством, мать ― с подозрением. Того времени, что она рассуждала о своих силах и предназначении, хватило бы, чтобы придумать какую-то отмазку, если собиралась. Бала и так и так хотела сказать правду, просто… не всю.       Незачем матери знать о том, что видит её дочь.       ― Ну, совсем немного, ― честно проговорила она. На губах Камала заиграла предвкушающая улыбка. ― Он заплутал в саду Дикшит, спросил дорогу. Я объясняла, а потом потеряла сознание. Вот и всё.       ― Понятно, ― Индира сжала тонкие губы. Явный показатель её неодобрения. ― Я же не должна тебе говорить о том, что…       ― …Что мы не братаемся с англичанами, знаю-знаю.       ― О том, что ты теперь невеста! ― жёстко прервала мать. Усталая, она становилась раздражённее и строже. Бала была в этом на неё похожа. ― Теперь ты должна ещё тщательнее следить за тем, с кем встречаешься и что им говоришь.       ― А иначе что? ― устало выдохнула Бала. Мать говорила с ней, как с глупым ребёнком, будто Бала сама не понимала всего этого. ― Снова палкой меня побьёшь?       При этих словах Камал и Джотсана напряглись и переглянулись. Бала бы посмотрела на них, но не собиралась отводить взгляд от матери.       ― Смотри, как бы Вимал тебя палкой не побил, ― вдруг ошарашила Индира. Бала вздрогнула. К этому она не была готова. Как там говорили англичане? Знакомый дьявол лучше незнакомого? ― Ты на рубеже, Рабия-Бала. Ошибёшься ― и вернёшься в мой дом опозоренной. Стоит ли говорить, что с тобой тогда будет?       Как минимум, мать лишит её титула наследницы. У Индиры была ещё одна дочь и, в случае позора, она бы легко сменила одну на другую. Конечно, от Балы она не откажется даже в таком случае. Мать любила своих детей, всех детей, превыше всего прочего, и их учила этому ― семья превыше всего. Но мать была ещё и главой семьи Басу, и эта ноша иногда вынуждала говорить и делать не совсем приятные для неё вещи. Индира была сильной, дерзкой и властной женщиной.       Но она была главой семьи. Властвующая женщина в патриархальном обществе. И если Индира ошибётся, то найдутся те, кто свергнет её. Эти знания накладывали свои отпечатки.       ― Не надо так, ― негромко, но твёрдо возразила Джотсана. ― Бала никогда не позорила наш дом, она самая достойная из всех членов Дюжины. Мама, она всё делает ради нас.       Джотсана посмотрела на мать как-то многозначительно, будто говоря что-то, что было известно им одним. Бала сначала прищурилась, пытаясь понять, о чём идет речь, но потом сообразила, что мать и сестра вспомнили тот эпизод. Загадочный момент, который Бала никогда не запоминала.       Это, почему-то, заставило мать смягчиться.       ― Я это прекрасно знаю, ― произнесла Индира. ― Но её новое положение должно ещё закрепиться. Свободным девушкам сложно понять, что теперь они почти замужем.       ― Как будто я до этого каждый день меняла ухажёров, ― устало буркнула Бала, прикрыв глаза.       Она теперь уставала не только от жары, но и от быстро меняющейся погоды. То прохлада, то жара, то тяжёлая духота. Убил бы её кто-нибудь, а то кого-нибудь убьёт она. «Посвяти себя до того, как это сделает он», ― снова услышала Бала и ощутила горячее дыхание около своего уха, прикосновения мягких, шёлковых волос к своей открытой шее. В животе завязался противный узел, и Бале показалось на несколько секунд, что её сейчас стошнит. Но в следующее мгновение узел развязался, и она выдохнула.       Камал, со свойственной ему решимостью и весельем, поспешил разрядить обстановку:       ― Хотя то, что у Балы не было никаких парней, очень даже странно, ― с очаровательной улыбкой заявил он, хитро щурясь в сторону сестры. ― Я более чем уверен, что она от нас кого-то скрывает.       «Англичанина, например», ― сверкнуло в его глазах, но говорить это вслух конечно не стал. Бала прищурилась в ответ.       ― Конечно, Камал, я скрываю целый гарем, ― серьёзно кивнула Бала. Джотсана ахнула.       ― Я поняла! Это ты родила сына Сунила Дикшит!       Трое Басу взорвались смехом, Индира снисходительно улыбнулась.       Сунил Дикшит, брат Ситары и единственный наследник, женат не был, но у него был незаконнорождённый сын от той возлюбленной. Её семья, видимо, была более лояльной, нежели Дикшит, и спокойно растила себе внука-бастарда. Однако наверняка никто не знал, кто его мать.       Трапезу уже заканчивали, Индира раздавала детям задания на день, когда в дверной косяк постучалась экономка, чтобы возвестить о своём приходе. Индира знаком велела ей говорить.       ― Звонил господин Харшид Тхакур, ― объявила она, почти не дрогнув. Индира едва заметно нахмурилась, но выдохнула и ничего не сказала. ― Его сестра сегодня придёт к госпоже Рабие-Бале.       Бала облегчённо выдохнула. Наконец-то. Хоть никакие глупые девчонки вроде той, которая была у неё на днях, соваться к ней не будут. Каширу Тхакур Бала помнила только по её ярко-рыжим волосам, лица девушки в памяти не отпечаталось. Прискорбно, конечно, но это давно уже не расстраивало Балу. Не может и не может, идиоткой-то она от этого не становилась.       Индира же подумала о чём-то своём и глянула на старшую дочь. Начала совсем другим тоном.       ― Ты придумала что-то по поводу предложения Дикшит?       Спросила спокойно и достойно, как у делового, важного партнёра. Бала пошла матери навстречу ― не имела вариантов, да и ссориться ужасно не хотелось.       ― Смутно, ― Бала легко кивнула. ― Думаю, мы должны согласиться, но выдвинуть такое условие, которое заставит Дикшит самого отказаться от своих детей.       ― Он же не может всерьёз предложить это Дюжине? ― Камал поморщился. Вопреки его весьма гормональному возрасту, ни девочки, ни секс его не волновали. ― Ну, то есть это же позорно для него самого. Он отчаялся настолько, что пытается своих дочерей выдать таким образом замуж?       ― Если ты не заметил, они не особо красивы, ― безжалостно проговорила Индира. ― Ситара была самой красивой и знала, что это её единственное преимущество. Она отточила свой ум, и Девдас Дубей выбрал её поперёк старших. Эти же клуши держатся как в курятнике, без достойного образования, Дикшит весьма патриархален. Не позволяет им учиться, а оттого у его дочерей ни ума, ни фигуры.       Джотсана чуть покраснела. Её саму замуж пока не спешили выдавать, но порой после таких речей матери она чувствовала себя виноватой в том, что, как сестра, не продолжила учёбу. Она бы и хотела, но пока не знала, чем заняться. Джотсана была довольно домашней девочкой, в отличие от стремительной сестры не спешившая хвататься за все возможности, что предлагала судьба. Спокойная и размеренная, она была тёплым весенним солнышком при яростном огне Бале.       Бала погладила её по руке, заметив, что сестра погрустнела, и подмигнула.       ― Но такие пуджи не обязывают к браку, более того, люди расходятся, будто ничего не было. ― Бала подвигала ртом туда-сюда. Плохая привычка, когда она сильно задумывалась. ― А если они пройдут обряд с кем-то женатым? Да Дикшит сам со стыда сгорит.       ― Всё равно каждая семья будет решать, допустить своих детей до пуджи или нет, ― выдохнула Индира и взглянула на Балу.       Старшая дочь едва заметно кивнула. Неважно, что и как пройдёт и пройдёт ли вообще. Бала и Вимал не смеют забыть о том, что Дикшит предложил нечто подобное, опираясь на их помолвку.       Вернувшись в свою комнату, Бала утратила то спокойствие, с которым проснулась. Постепенно в её расслабленный разум проникали дела насущные. Мать велела зайти вечером ― обсудить грядущую помолвку; не отпускала мысль о сияющей Вишудхе англичанина, надо бы пересечься ещё раз и понять, будет она сиять снова или у Балы действительно галлюцинации; надо поскорее придумать, что делать с пуджей и дурацкой идеей Садхира Дикшит. Более мелкие вопросы ― как всё-таки поступить с женишком, который может оказаться таким же двуличным, как статуя в саду Дикшит; у неё скоро первые зачёты и экзамены. Потом, почти сразу, ― свадьба.       Бала выдохнула и присела на кровать. Мать учила их планировать все дела ― от более важных к менее, что и как можно соединять. Например, Бала может писать конспекты и билеты, параллельно думая о решении проблем с Садхиром. С Вималом пока нет поводов встречаться, но перед объявлением помолвки она вполне может проявить инициативу и увидеться с ним. В конце концов, раньше он часто приходил к ним ― или Бале казалось, что это был он. Она, как правило, была так сильно занята своими делами, что, увидев Вимала в гостиной, лишь вежливо кивала и не говорила больше трёх фраз лично ему.       Не располагает к запоминанию.       А насчёт англичанина… Это надо дождаться Каширу. Просто так встретиться с телохранителем английского посла было бы глупостью, к тому же ― опасно. А если кто-то ещё и увидит? Неизвестно, кто убьет её первее ― мать или Дубеи. Даже если не убьют, мозги вынесут капитально, маленькой ложечкой. Поэтому надо будет посмотреть, как они сойдутся с Каширой.       Каширу Бала помнила смутно. Какая-то девочка, которая бегала с ней и Харшидом по Клифаграми, лазила с ними по деревьям. У неё были рыжие волосы, и Камал один раз сказал, что женился бы на ней только ради того, чтобы у его дочери были такие волосы. Бала, возможно, поэтому и запомнила Каширу. Интересно, её волосы так и остались рыжими или потемнели?       Бала решительно выдохнула. Надо было с чего-то начинать. Она открыла пошире окна, впуская прохладный ветерок, и села за учебники. Дело пошло довольно быстро: она писала, читала, читала, потом опять писала. Выносила какие-то справки и уже думала, где взять какую-нибудь старую вещицу, чтобы на деле разобрать особенности химического воздействия. Бала всегда старалась хорошо учиться, но была больше практиком, нежели теоретиком, любила подкреплять знания на деле. Она могла зазубрить всё это, но понять было важнее.       Служанка принесла бокал вина. Её руки сильно тряслись, и Бале показалась, что это была та же девушка ― Мадху, вроде, ― но в этот раз была сообразительнее, зашла молча и тихо. Если бы не звон бокала и бутылки, вышло бы совсем незаметно, но это уже дело ловкости и времени. Потом девушка поклонилась ― Бала заметила это боковым зрением, слуги должны были склоняться вне зависимости от того, смотрят на них господа или нет, ― и вышла. Басу услышала шумный выдох за секунду до того, как дверь закрылась, и усмехнулась.       Бала взяла бокал со стола и сделала глоток. Красное вино со вкусом ягод. Девушка чуть нахмурилась, посмотрела на бокал. У Индиры с её почти болезненным рвением контролировать всё и всех ― довольно печальная черта главы знатного дома, не имеющей покоя и отдыха даже в родных стенах ― был довольно строгий распорядок на распитие вина в течение недели. Бала считала, что это было как-то связано с рекомендациями маминого личного врача ― всё-таки Индира была немолода, а некоторые вина хорошо влияли на кровь, давление и ещё что-то такое. Поэтому каждый день Басу пили разные вина.       Это она пила вчера. Бала была более чем уверена, потому что очень любила красное вино. Достаточно тяжёлое, от него не клонило спать так, как от белых вин. Неужели служанка перепутала? Если была та же Мадху ― легко могла. С другой стороны, вина явно выбирала не она.       Бала сделала ещё один глоток. Сладковатый привкус на языке появился вновь. Глупость какая. Где красное сухое?       ― Надо со слугами что-то делать, ― пробормотала девушка едва слышно, проходя обратно за стол. ― Пока вся эта канитель с моей помолвкой и сопутствующими проблемами идёт, они совсем от рук отобьются.       Мысленно внеся это в список проблем ― пусть и не слишком актуальных, ― Басу вернулась за свои конспекты. У Балы осталось не так много дисциплин, которые требовали подготовки: к зачётам она была почти готова, а экзамены ещё не очень скоро. Она вполне успеет разобраться со всем этим, пока не наступит свадьба.       Бала решила поговорить с матерью о нужном ей материале во время послеобеденного разговора. Конечно, Индира легко могла найти время, чтобы поговорить с детьми, с каждым своим ребёнком, но все понимали, что благоразумнее будет дать матери решать проблемы спокойно. На неё навалилось даже больше, чем на Балу, ― девушка это понимала и поэтому смиренно переносила все выпады и конфликты. У Индиры огненный нрав и львиная любовь к своим детям. Она могла вести себя достойно и спокойно, но значило ли это, что она смирилась и приняла?       Нет. Поэтому и Бале надо было быть благоразумнее и терпеливее. Мать решит свои дела, Бала ― свои, они поговорят после обеда за чаем и всё обсудят. И будет лучше, если к тому времени у Балы уже будут какие-то идеи по поводу предложения Садхир Дикшит.       Текст записей ровно ложился на тетрадные листы, расслабленные вином мысли спокойно текли в своём направлении, когда в комнату коротко постучались. Бала разрешила войти. В комнату бесшумно зашла горничная ― одна из тех, кто был на «рассылках» и постоянно сновал по коридору с мелкими поручениями от старших слуг.       ― Госпожа, ― горничная идеально поклонилась, ― Кашира Тхакур здесь. Где вы хотите встретиться?       ― Приведи её сюда, ― распорядилась Бала, потирая уставшие от долгого письма глаза.       Горничная кивнула и удалилась. Бала отложила учебники и села на диван. Если бы пришёл кто-то другой, она не стала бы тащить его в личные комнаты, но Кашира всё-таки была родственницей, довольно близкой.       Когда Кашира зашла, Бала, ожидаемо, не узнала её лица, но волосы девушки вспыхнули ярко, как пламя. Она была ровесницей Камала, но казалась младше. Худая, маленькая, на удивление светлокожая. У Каширы были тёмно-карие глаза её брата Харшида, однако лишённые любых признаков праздного веселья, взгляд отражал лишь серьёзность и сосредоточенность. У неё было плавное, но худое лицо.       Войдя, Кашира приблизилась к Бале и сделала чуть неловкий, но крайне уверенный и уважительный поклон. Члены Дюжины обычно не кланялись друг перед другом, ограничиваясь вежливыми кивками или ― в исключительных случаях ― неглубокими склонениями. Чаще всего кланялись Басу или Дубеям, но они ― почти никогда.       ― Госпожа Бала, ― поздоровалась девочка. У неё был сильный, высокий и приятный голос.       Бала спокойно ей улыбнулась и кивнула на место рядом.       ― Проходи, Кашира, садись. — Кашира изящно присела напротив госпожи. На ней было изящное сари тёмно-синего цвета, которое уравновешивало буйство на голове, и хотя более разных девушек и представить нельзя было, но Бала, глядя на кузину, почему-то вспомнила Джотсану. Возможно, дело было в точных, но мягких и правильных движениях. Ни шага в сторону, ни лишнего взгляда. ― Как ты добралась? ― спросила она, кивнув на вино и бокалы. Кашира чуть вежливо покачала головой, а Бала взяла бокал себе. Трезвой оставаться в последнее время было сложно.       ― Прекрасно, благодарю, ― вежливо кивнула Кашира. ― Мои родители были рады, когда Харшид сообщил им о твоей готовности взять меня в дом.       Бала чуть улыбнулась. Родители Каширы чувствовали вину за то, как повёл себя их брат, отец Балы, и, хотя Индира пыталась сдерживать обиду, холодность была очевидна. Дружба Балы и Харшида и согласие взять Каширу к себе ― что почти что обеспечивало ей хорошее будущее ― было добрым знаком, особенно от наследницы дома Басу.       ― Я хотела бы, чтобы ты была моей камеристкой, ― перешла к делу Бала, решив, что с любезностями можно разобраться и позже. ― Ты понимаешь, что это значит?       Кашира кивнула.       ― Как сказал Харшид, мой язык и слух будут служить тебе больше, чем я сама. ― Розоватые, тонкие губы Каширы дрогнули в улыбке, и в её глазах сверкнул какой-то огонёк. ― Я почту за честь быть твоей постоянной компаньонкой, госпожа моя.       Бала кивнула, сцепив руки в замок на коленях.       ― Мне нужна твоя преданность, ― не юля, чётко и прямо заявила Бала. ― Не моей матери, не моим брату и сестре, ― мне и только мне. Как ты и сказала: твой язык, твой слух, твои мысли, ― всё должно служить мне верой и правдой.       ― А разве может быть иначе, раз я здесь? ― не моргнув, сказала Кашира, и в её голосе отозвалась какая-то острая, но искренняя честность. Бала кивнула.       Она открыла рот, чтобы продолжить, но тут пришла вторая служанка, принесла чай и сладости.       ― Как твоя учёба? ― спросила Кашира, пока на столике возле них расставляли принесённую еду. ― Тебе нравится?       Бала улыбнулась.       ― Очень. Я хотела бы развиваться в этом дальше. Надеюсь, получится.       ― Не хочешь стать первым доктором искусствоведения, женщиной из Индии? ― спросила Кашира, понимающе улыбаясь. Судя по её спокойным реакциям, она не видела проблем в том, чтобы Бала стала кандидатом, а после и доктором искусствоведения. Но для этого требовалось ещё как минимум двадцать лет. Из этого происходил простой вывод ― Кашира не знала о помолвке Балы и Вимала, Харшид ничего никому не сказал. ― Или реставрация немного не подходит? ― Кашира чуть нахмурилась. ― Прости, я не очень хорошо в этом разбираюсь.       ― Думаю, смогу, если захочу, ― пожала плечами Бала, решив оставить это на потом. В Харшиде можно было не сомневаться, и хотелось надеяться, что его сестра окажется такой же верной. Харшида она не могла взять в свои камеристки, к сожалению. ― Сейчас мне бы закончить колледж, а там буду думать. ― На эти слова Кашира лишь кивнула, снова не проявив и капли осведомлённости. Даже если она знает, скрывает хорошо. Для Балы такое качество может быть полезным. ― Ты сама ещё учишься?       ― Дома, ― кивнула Кашира.       ― Тогда продолжишь учиться с Камалом и Джотсаной.       При упоминании брата госпожи Кашира едва заметно вздрогнула. Почти незаметно ― Бала не поняла бы, если бы до этого Харшид не сказал об интересе сестры к господину Басу. Но девушка сделала вид, что ничего особенного не произошло.       Мелькнула и быстро погасла в голове Балы какая-то мысль. Быстрая и неуловимая, она едва коснулась разума, как нечто, о чём Бала уже думала, а потом плавно исчезла в водовороте прошлых мыслей. Бала позволила ей раствориться.       Было бы важно ― запомнила бы.       Она вздохнула. Каким-то странно тоскующим взглядом окинула свою комнату. Такое всё привычное, родное, близкое. Интересно, у неё будет собственная комната в доме Вимала? Многие супруги жили всё-таки раздельно, в общей спальне встречаясь только тогда, когда было необходимо. Будет у них так же? Или он захочет держать её к себе поближе? Каким вообще будет этот брак? Холодным, строгим и отстранённым, и уже через год Вимал и Бала будут жить как соседи? Или будет нечто иное?       Кашира наблюдала за ней молча, без лишних вопросов. Бала тихо выдохнула, собираясь с мыслями.       ― Ты моя двоюродная сестра, поэтому я беру тебя не в простые служанки, как ты могла понять, ― начала она собранно, но доброжелательно.       Кашира понимающе кивнула. Девочки в семьях Дюжины, как правило, часто отдавались в услужение более знатным, богатым и успешным членам семьи, иногда ― своим матерям или отцам. Приянка Банерджи, например, была чашницей у своих отца и брата. Ума Рай до собственной свадьбы была камеристкой своей замужней сестры. Часто незамужних дочерей ― если их было много ― отдавали в дом мужей сестёр или посылали в дом женившегося брата, чтобы там девушки могли найти партию и выйти замуж.       Бала сама была такой. С пяти лет ходила с матерью на все важные встречи, успела быть для Индиры и писарем, и вино подносила, и все подобные мелочи. А всё для того, чтобы научиться слышать, слушать, запоминать. Править.       ― Кашира, ты всегда будешь подле меня, ― дальше продолжила Бала. ― Должна будешь скрывать, то, что я захочу скрыть, молчать о том, о чём скажу молчать, или наоборот ― говорить и распускать слухи. Взамен дам всё, что захочешь, и твоя жизнь всегда будет под моей защитой.       Кашира серьёзно кивнула.       ― О большем и не прошу. ― Она чуть помедлила, а потом внезапно сменила тон на менее официальный: ― Бала, ― Кашира прикоснулась к её ладоням, сложенным на коленях. У Каширы были прохладные, мягкие руки. ― В Клифаграми, куда мы удалились после позора дяди, нет будущего. Я хочу обрести его. И готова поставить на кон всё, что имею, если ты дашь мне это будущее.       Бала улыбнулась.       ― Замечательно, ― мурлыкнула Басу самым ласковым тоном, который только могла представить. ― Тогда я сразу хочу задать тебе вопрос, о котором никто не должен узнать, ― Кашира кивнула, но руку не отняла. ― Твой отец же написал несколько учебных книг?       ― Да, госпожа. В основном как пояснения к священным книгам, чтобы по ним учиться читать.       ― Ты когда-нибудь слышала о чужаках со светящимися чакрами? ― Видя, как удивлённо приподняла бровь Кашира, Бала на секунду пожалела, что сразу заговорила об этом, но больше обратиться ей было не к кому. Не к Девдасу или Вималу идти с этим, правильно же? ― Кто-то, кто не индиец и не исповедует нашу веру, ― пояснила Басу уже без прежнего энтузиазма.       Кашира задумалась. Её семья считалась одной из самых образованных в Дюжине ― брахманы, учителя и всё такое. В религиозной деятельности они лишь немного уступали Дубеям, но в остальном шли далеко вперед, даже если сейчас сильно упустили власть из рук.             Бала уже хотела было отмахнуться от своих слов и попросить Каширу забыть об этом, но девушка вдруг неуверенно проговорила:       ― Я читала об этом, но давно, не смогу назвать книгу и поручиться за то, что это было правдой. ― Дождавшись кивка от своей молодой госпожи, Кашира продолжила: ― Есть короткая легенда, даже больше присказка, что когда-то боги намеренно выбирали иноверца для того, чтобы покарать кого-то или уничтожить. Чужой убивает любым способом и любого. Например, загордившегося брахмана, который посчитал себя равным богам. Мы бы его не тронули, а какой-то благословлённый оскорблёнными богами англичанин мог бы. У таких обычно светится одна из чакр, на которую его благословляют.       Бала не так много знала про чакры. Как сказал бы Камал: побольше многих, но, по сути, не больше, чем Дубеи. Даже меньше. Бала знала их месторасположение и на что они влияют, но не детально. Вишудха ― чакра в области горла, она — врата на пути к великому освобождению для того, кто желает достичь богатства йоги и чьи чувства очищены и контролируются.       Неужели их Богиня благословляла англичанина на богатство?       ― Спасибо, ― кивнула Бала машинально. Кашира кивнула в ответ, но продолжила сидеть, ожидая дальнейших слов. Собранная. Исполнительная. Умная. Бала порадовалась тому, что Кашира решила быть при ней. ― Экономка расскажет тебе, что к чему. Твоя комната находится рядом с моей, ― дала она последние наставления, и Кашира, вновь кивнув, встала. Расправила юбку, чтобы поклониться, но Бала устало выдохнула. ― Не обязательно кланяться, когда мы одни, ― пробормотала Басу, с силой потерев лицо руками.       Да нет, ерунда какая-то… Должна была ещё быть причина, по которой у англичанина светилась чакра. Неужели это и вправду как-то связано с рассказом Каширы? Но зачем Богине приводить чужака и давать ему силу карать кого-то? Обычно она говорила своим детям, что им надо сделать, гневалась или печалилась, кричала и рычала в разумы Дюжины о том, что они идут не тем путём. Не так часто, но Кали предпочитала сама говорить о своих желаниях…       Зачем же ей этот… Эдмунд Лайтвуд?       Кашира застыла на пару секунд, а потом накрыла плечо Балы своей рукой.       ― Бала, ― неожиданно ласково и внушительно для четырнадцатилетней девочки произнесла Тхакур, ― ты не обязана справляться одна. Ни с чем. И никогда. Никто не обязан.       Бала устремила на Каширу взгляд янтарных глаз, но Тхакур не дрогнула. Чуть улыбнулась.       Кашира Тхакур чувствовала лёгкое жжение в центре грудины, но решила не обращать на это внимание. Несильно улыбнулась, не зная, что ещё можно сказать. Она смотрела на Балу, и ей казалось, что на чёрном небосводе начинают рождаться яркие звёзды. Что она стоит в лесу, вокруг — разгар зимы, и вдруг выходит солнце.       «Какой бред, ― подумала Кашира. ― Или какая сильная благодарность».       ― Я принесу тебе книгу, про которую говорила, если найду её, ― пообещала Тхакур, опуская руку. ― Тебе может быть интересно, раз ты спросила.       ― Спасибо, Кашира, ― искренне улыбнулась Бала, и Кашира, кивнув госпоже, вышла.       Бала выдохнула и откинулась на диван. На нежно-лиловом потолке переливались солнечные блики. Бала смотрела, как потревоженные чем-то солнечные зайчики скакали туда-сюда. Она вслепую подтянула к себе бокал вина и сделала глоток. Пара капель сорвалась с её губ вниз, к шее, но Бала не стала их вытирать, оставшись лежать, смотря в потолок.       Бала чувствовала себя уставшей, но неясно от чего. Вокруг неё всегда было много событий, недаром она была наследницей Индиры Басу, от крови знаменитой Видии Басу, которая не раз поднимала восстания против англичан. Но ещё никогда ― или почти никогда, о чём ни за что бы не призналась ни матери, ни сестре, но о чём всегда знал брат ― она не была в их центре. Настолько в центре. Её свадьбу определила Богиня, её жених был кровным родичем, вокруг её помолвки вот-вот мог развернуться скандал, ― её, её, всё её.       На секунду ей вспомнились чужие глубокие карие глаза. Потом ― бледно-зелёные глаза Вимала Дубея. Серые глаза Эдмунда Лайтвуда. Тёмно-карие весёлые глаза Харшида и такие же, но куда более серьёзные карие глаза его сестры. Янтарные глаза Камала.       Бала допила вино, поставила бокал прямо на пол и развернулась лицом к стене. Погладила гладкую тёмную поверхность. Она в детстве ненавидела фиолетовый цвет, цвет, который принадлежал всем Басу. И когда стала достаточно взрослой, чтобы командовать, она велела затемнить стены в своей комнате, но светло-лиловый потолок казался не таким уж фиолетовым, и Бала его не тронула. Сейчас ей захотелось оказаться в каком-нибудь спокойном, тёмном, прохладном месте.       Бала тихонько выдохнула.       ― Надо решать проблемы по мере поступления, ― повторила она себе и привстала, чтобы налить ещё вина.       До сессии время есть, кроме того ― почти всё было готово, да и, если быть честными, кто посмеет опустить дочь Басу? Все преподаватели в колледже были индийцами и довольно боязливо относились к своей студентке. Бала старалась этим не пользоваться, но раболепие немного успокаивало ― по крайней мере за сдачу теоретической части можно не переживать, а уж на практике она постарается. Бала бы не выбрала эту профессию, если бы не была готова по-настоящему работать и заниматься этим. Но сейчас она была даже счастлива ― подготовку к сессии можно немного отпустить.       Всё в Басу восстало против этой мысли, но мятеж сомнений тут же погасился более насущными вопросами. Пуджа. Планирующаяся оргия, привязанная к её помолвке. Надо было решить что-то с этим, а с Эдмундом Лайтвудом и англичанином она разберётся позже.       На столе что-то упало. Бала повернулась и увидела, как на одной из книжек сидит уже знакомая ей кошка. Длинный хвост чуть подрагивал, а ушки с кисточкой забавно дёргались. Она озадаченно посмотрела на книгу, которую уронила, потом приняла самую идеальную позу кошки и принялась тереть свой нос лапкой.       ― Ах, это ты. Кальяни, моя красавица, ― Бала встала и подошла к кошке. Протянула к ней руки, и та с готовностью прыгнула в объятия, позволяя почесать себя за ухом. ― Ты стала такая тяжёлая, что, изменяешь мне? ― хихикнула Бала. Кошка мяукнула. ― Красивая, красивая, ― продолжала ворковать Бала. ― Хотела бы я быть как ты, ― вдруг выдохнула она и тяжело опустилась на пол. Кальяни посмотрела на неё своими янтарными глазами и привстала, уперевшись в живот Балы передними лапами. ― Такой же свободной. Кошка, которая гуляет сама по себе. Они отдают меня замуж, представляешь? ― Бала устало выдохнула и почувствовала, как слёзы набежали на глаза. ― Кто же тебя кормить будет? А если он заставит меня быть как все они? Тихая, покорная… Я не смогу сидеть на месте, не смогу ничего не делать.       Кошка зашипела на неё и безжалостно цапнула за большой палец. Бала дёрнулась, но вопреки лёгкой боли рассмеялась.       ― Может, в прошлой жизни ты была брахманом? Такая умная, моя красавица, ― выдохнула Бала. Она чуть помолчала, а потом стряхнула капельки крови с руки на пол, стёрла две одинокие слезинки пальцами. ― Но я не буду противиться воли Матери. Она же милостива к своим детям и любит нас. Значит, не может сделать меня несчастной.       Кошка продолжала смотреть на неё молча.       «С ума сошла, ― подумала Бала. ― Сижу на полу, плачу и разговариваю с кошкой. Камал бы меня увидел — вот уж ему было бы весело».       Она тихо выдохнула, аккуратно опустила кошку на пол. Встала, рассеяно посмотрев на книгу, на которой сидела кошка. «Английский маскарад» ― значилось на обложке. Бала смутно вспомнила, что мать давала им читать какие-то английские книги, чтобы развивать навыки владения языком и чтобы они знали чужую культуру. Не из-за уважения, нет, как сказала бы бабушка Индиры, Видия Басу: «Знай врага, чтобы одолеть его». Да и, кроме того, знание английского мира, как правило, помогало хорошо парировать в споре с послами и мэрами.       «Вот и вправду, поскорей бы Камал вырос и смог занять этот пост», ― подумала Бала. Она смотрела на бордовую обложку книги ещё пару минут, прежде чем убрать её.       После вина голова казалось лёгкой и тяжёлой одновременно. Бала присела на кровать, не зная, куда себя деть и чем занять. Вообще-то, она наверняка должна была заниматься своей помолвкой, обсуждать с матерью тонкости этого торжества ― хотя бы потому, что помолвка уже была сама по себе необычной, связывая не просто два могущественных рода, но и кровных родичей по велению их великой Матери. Да и Вимал с Балой были знакомы с друг другом, так что не было причин, по которым Бала могла бы остаться в стороне.       Точно, мать. Хотела же её видеть.       Бала бросила быстрый взгляд на свой стол, ещё не понимая, что именно хочет сделать. Выдохнула и встала. Поправила и так хорошо сидевшее платье и направилась в комнату матери. Индира разрешила ей войти.       Мать опять занималась какими-то бумажками. У неё в последнее время бумажной волокиты прибавилось, и это, к сожалению, было не тем, что можно было передать дочери. Бала потом читала их постфактум, сравнивала с тем, что было, и объясняла матери, какие изменения и для чего нужны конкретно им. Своеобразная тренировка. А сейчас, помимо английских бумаг с новыми правками и законами, которые никто не оставлял без изменений из принципов, Индира занималась ещё и приданым, организацией помолвки, планированием свадьбы, сверкой их с Вималом гороскопов. По традиции Бале нельзя было касаться этих вопросов. На деле ей казалось, что ещё пару таких вечеров и мать отдаст им с Вималом всё, что было под гордым девизом: «Сделай сам».       ― Мама, ты хотела меня видеть, ― кивнула Бала. Она прошла и села в кресло перед столом, с ожиданием глядя на Басу.       ― Да, ― Индира отвлеклась от документов и устало потёрла глаза. В последние пару лет её стало подводить зрение. Ничего удивительного, учитывая, на каком положении и в каком обществе находилась Индира Басу. А ей, между тем, было уже тридцать восемь. Не так и много, на самом деле, но иногда Бале казалось, что у матери год за два проходят. Индира посмотрела на дочь красными от усталости глазами и постаралась улыбнуться. ― Мы мало говорим в последние дни, хотя причин более чем достаточно. Как ты себя чувствуешь?       Бала удивлённо изогнула бровь. Мать, конечно, была хорошей мамой, но строгой и властной. Заботилась о своих детях, но как настоящая львица ― львята в тепле, безопасности и сыты, а вылизывать часто необязательно.       ― Я? Нормально, я здорова, всё…       ― Нет-нет, я не про это, ― отмахнулась Индира. Конечно, она знала, что дочь здорова.       Бала молчала. Индира вздохнула и кивнула на небольшой диван, первая встала, чтобы пересесть. Чуть подумав, Бала пошла за ней. Видимо, Индира хотела придать разговору родственную, тёплую атмосферу, а не чтобы это было похоже на отчёт наследницы перед госпожой. Бала сомневалась, что у неё получится. В последние дни она привыкла подчиняться матери именно как госпоже и хозяйке, слишком глубоко была в своих мыслях.       Да и… не было у них такого чувственного единения. Уважение, строгая любовь, ― да, но не те нежности. Впрочем, в Дюжине редко у кого были такие отношения с родителями: наследников пороли, чтобы те выросли настоящими мужчинами, девочек держали в строгости. Бала рано поняла, что любовь её матери ― защита. Когда дети в безопасности, когда у них есть будущее и возможности, когда Индира знает, что её дети целы и невредимы. Она давала им так много… Так какая разница, что лишний раз не поцелует? Поцелуи ничего не значат, слова ничего не значат.       Действия значат всё.       Но их отношения с Индирой были достаточно доверительными, чтобы сесть и поговорить. Нечасто ― ни одна, ни вторая не выносили лишнее нытьё. Но сейчас можно проявить немного капризности и слабости.       ― Мне кажется, что что-то случится и свадьбы не будет, ― вдруг выдохнула Бала. ― Но это, скорее всего, невозможность привыкнуть к новому статусу. Мне всё ещё кажется это слишком… странным. ― Она не говорила об этом ни с Джотсаной, ни с Камалом. Камал был всё-таки ещё довольно молодым юношей и мог что-то не понять, а Джотсана была подругой Вимала. И хотя Бала не сомневалась, что сестра примет её сторону в любой ситуации, но смущать нежную Джотсану лишними откровениями не хотелось. Индира же слушала внимательно и понимающе. ― Ты отказала очень многим, кто просил моей руки, и вот так выйти за своего дядю… Я бы сказала, что я в ужасе, если бы Вимал не казался мне таким… обаятельным.       Сказала, не став смущаться, и намеренно использовала слово «казался», в надежде, что мать либо поддержит её сомнения, либо опровергнет их. Это был её брат, они вместе управляли Бенгалией, особенно пока у Девдаса не было сына. Индира должна была хорошо понимать натуру своего брата, в конце концов ― она хорошо разбиралась в хиромантии. Поэтому она и была уверена в Девдасе, поскольку видела его ладони… Смотрела ли она так же на Вимала?       Индира хмыкнула.       ― А кому я должна была дать согласие? ― спросила она, явно не ожидая, что дочь ответит. Вопрос был риторическим.       Но Бала открыла рот и ответила раньше, чем успела бы подумать:       ― Шарма.       Взгляд матери оледенел.       ― Бала.       В Дюжине было на порядок меньше наследников, чем старшего поколения. Каждый наследник посватался к дочери самого именитого рода, но делали это тихо и тайно, чтобы не быть опозоренным возможным отказом. А они были бы ― Индира не соглашалась отдать руку своей дочери. Только у одного человека из всей Дюжины был настоящий шанс.       Бала выдохнула, быстро поняла, что мать не в настроении обсуждать это. Да и бесполезно — Шарма был уже женат. Вины Индиры в том, что брак не состоялся, не было. Разве что косвенно.       ― Ладно, было и прошло, ― отмахнулась Рабия-Бала и хмыкнула. ― Столько мыслей, ссор, планов и надежд… А вот оно как всё обернулось. Буду женой своего дяди. До сих пор поверить не могу.       Индира посмотрела на неё странным взглядом. Будучи дочерью не только кшатрийских правителей, но и древней брахманической семьи, Индира была тонко связана с потусторонним миром. Она хорошо ощущала настроение окружающих, могла считывать волнения и видела, когда люди несли чужой груз.       ― Тебе что-то снится? ― безошибочно и точно спросила Индира. Дочь даже не стала делать вид, что мать неправа.       «Кровь, ― подумала Бала. ― Дым пожара, враг и много-много тел. И Она».       Матери она сказала последнее.       ― Богиня Кали. Просит служить ей всем сердцем, ― она помолчала, но вдруг испугалась. Вдруг Индира поймёт трактовку её сна так, как это и было. Вдруг она сама заглянет глубоко в свою дочь и увидит там нечто, о чём не знала даже Бала, но что терзало и смущало её? Бала хотела, чтобы кто-то объяснил ей, чего ждать и что происходит, но сначала она хотела понять саму себя. ― Сомнение в моём сердце она читает как в своём, ― добавила она и самым естественным движением поправила юбку, чтобы потом сцепить руки. Часто так делала, когда хотела скрыть руки от взора матери. Такая мелочь помогала провести дистанцию от проницательной и властной Басу.       Индира выдохнула.       ― В итоге Вимал может оказаться не самым плохим мужем, ― заметила Басу, очевидно пытаясь в первую очередь убедить ещё и себя. ― Он богат, умён, из правящий семьи. Создадите Золотую пару.       «О чём ты переживаешь? ― подумала Бала. ― Дело не в браке, не в том, что я выйду замуж за твоего неполнокровного брата. Тебя волнует что-то совершенно другое. Так что?»       Может, ей тоже сделать расклад на Таро? Или обратиться к кому-то, кто умеет это делать. Ума Шарма, кажется, обладала подобными талантами, вряд ли она откажет.       Бала хмыкнула.       ― Была тут такая, ― её прабабушка Видия Басу трагично погибла от рук англичан, а Радж Дубей отошёл от дел Культа и Дюжины и отрёкся от Бенгалии. Махарадж и Махарани Бенгалии, Золотая пара. ― Кто из них хорошо закончил? ― Бала чуть выдохнула. ― Ты хотела поговорить только об этом?       Индира повела плечом, поняв, что дочь утратила интерес к разговору. Она, видимо, хотела что-то обсудить, но в последний момент передумала. Индира и хотела, и не хотела допытываться одновременно. Она прекрасно знала, что не так в их отношениях с дочерью, но сделать ничего с этим не могла. Уже.       Детство Индиры мало чем отличалось от детства Балы. Женщины в их роду были управляющими, властительницами, ― но не самыми лучшими матерями. Дочь была наследницей, а не малышкой, которую можно приласкать и зацеловать, главе дома Басу нужен характер. Индира сама страдала от такого отношения матери в детстве, но со временем поняла и привыкла. Быть Её Высочество Махарани в Бенгалии — сложное дело и тяжёлый статус. В своё время для своей сестры Сары она стала ласковой и нежной матерью, какой сейчас была Бала для Джотсаны и Камала.       Индира просто надеялась, что Бала знает ― она может прийти к ней и попросить помощь в любом вопросе, даже когда выйдет замуж. Бала Дубей будет такой же дочерью Индиры, как и Бала Басу.       Но эта грань… Грань между матерью и госпожой была невероятно тонкой и стиралась всегда не в пользу материнства. Бала приходила к ней с просьбой, как к матери, падала на колени и плакала. Индира поступала как госпожа, не как мать. Бала, судя по всему, не могла этого забыть. Её жизнь была сейчас совсем другой.       Простить ― да. Но не забыть.       ― Я хотела узнать, как ты в целом, ― сказала Индира, уже понимая, что Бала не собирается откровенничать.       ― Я с достоинством принимаю всё происходящее, не переживай.       ― Что за книгу подарил тебе Девдас?       ― «Успокоение».       Индира изогнула бровь, но дочь не продолжила. Со вздохом госпожа отпустила её. Бала встала и, вежливо кивнув матери на прощание, вышла. Внутри кольнули и стыд, и гордость. Пора уже было забыть обо всём произошедшем и жить дальше, Бала так и делала, но нет-нет да старая обида прорывалась.       У неё могла быть другая жизнь… совершенно другая. Она уже могла быть женой и матерью, только если бы мать проявила понимание и сделала так, как Бала просила. Но Индира Басу поступила как Индира Басу, как глава семьи, как правительница Бенгалии и женщина, несущая ответственность за свой род. Не как мать.       Бала вернулась в комнату, но в следующее мгновение стремительно вышла из неё. Она больше не могла смиренно сидеть на месте, читать книги, о чём-то думать, принимать решения. Она занималась этим последние недели, с того момента, как брахман Махавир пришёл в их дом и сообщил, что Махакали, Тёмная Матерь, желает соединить её браком с Вималом Дубеем.       На лестнице Бала чуть не сшибла озадаченного чем-то Камала, но не стала его слушать. Стремглав спустившись по лестнице, она вышла из на улицу, настолько быстро, что почти бежала. Спешно обошла дом, вынырнула в сад и тем же темпом поспешила в сторону конюшен. Ей надо было отвлечься ― от всего на свете, просто сесть на свою лошадь и помчаться вперёд, пусть и по хорошо известному маршруту, но всё-таки подальше от дома.       Кто-то окликнул её, но Бала не ответила, продолжая спешить вперёд. В конюшне несколько взволнованных её появлением слуг быстро поклонились и спросили, не нужно ли подготовить лошадь немедленно, но Бала уже выводила свою кобылицу из стойла. Конечно, чаще всего она ездила с полным комплектом, но Басу учили ездить без седла ― это улучшало баланс и позволяло лучше чувствовать лошадь. Когда Дюжина устраивала культурные прогулки, ездить как мужчина и без седла было бы моветоном, но на одиночных прогулках ― или прогулках с близкими друзьями, братьями и сёстрами ― Бала позволяла себе отпустить формальности.       Её попытались остановить, но Бала, радуясь, что надела именно это платье, хотя и не собиралась сегодня никуда, подцепила юбку поясом с затяжками, которые позволяли подколоть подол, и села верхом. Вцепившись в гриву, она наклонилась к голове лошади.       ― Вперёд, Гаати, ― приказала Бала, подбив лошадь ногами. ― Мчись как ветер.       Лошадь сорвалась в следующее мгновение, прекрасно зная, куда ей направляться, ― на самом деле и вариантов было не так много. Лишь вперёд, миновав территорию гнезда Басу, вылететь к реке, вдоль её течения ― к свободе.       Тёплый весенний день клонился к концу, Бала замечала, как гонят обратно в хлева скот индийцы, женщины снимают постиранное и высушенное бельё. Верхом Бала неслась вперёд, пугая кур, собак и детей, спутанные локоны её развевались по ветру, но ветер был встречным, и волосы девушки мчались за ней, как мантия. Басу не позволила себе задуматься о чём-то, кроме удержания баланса, и чуть дёрнула Гаату за гриву, заставляя её уйти в сторону, подальше от людских домов. На зелёном фоне молодой листвы белоснежные кроны цветущих кизиловых деревьев мерцали в косых лучах закатного солнца. Бала смотрела на то, как раскрывается свободный холмистый склон, начинает темнеть вдалеке лес, поднимающийся к горам, чувствовала бешеное движение лошади под собой и старалась думать только об этом, ни о чём-то другом.       Вечернее солнце, косо прорезавшее недавно распустившуюся листву, несколько мгновений тошнотворно крутилось у неё перед глазами в вихре золотого и зелёного. В ушах Басу свистел ветер, все звуки окружающей жизни сливались в один пронзительный выстрел.       Бала спускалась с холма, ближе к небольшому озерцу, всегда ужасно ледяному, скрытому в тени, когда раздался звук ржания чужой лошади. Бала, рискуя потерять баланс, посмотрела в сторону. Точно такая же лошадь мчалась совсем рядом, и Бала быстро узнала всадника ― таких лошадей в Калькутте было всего три, а всадником явно была не женщина.       На секунду Бала подумала: откуда он здесь взялся? Потом решила, что, должно быть, это случайность. Приятная, но случайность.       Всадник безошибочно угадал, куда она мчалась, и подстроился под её темп и путь. Вокруг стояла тишина, всё было такое свежее, росистое, зелёное, и вид полей приносил успокоение и усладу исстрадавшемуся сердцу Балы. Калькутта на закате солнца казалась таким любовно ухоженным, мирным городом, хотя хозяева его и были по локоть в крови. Плата за мир и спокойствие.       Две лошади летели как шальные.       Лишь когда свобода полей сменилась на редкий лес, Бала сбавила темп, постепенно останавливаясь. Они проходили мимо давно не стриженной изгороди из диких апельсиновых деревьев, окружавшей владения некогда довольно богатой семьи. Бала уже не вспомнила бы когда-то знаменитую фамилию, но раньше здешняя семья владела самым большим садом в Калькутте и получала немало денег за продажу. Когда пришли англичане, они все сбежали. Дом опустел, половина сада вымерла, но половина осталась целой и невредимой, и, пусть за ним никто не ухаживал, плоды были исправны, хоть и дики. Здесь можно было славно отдохнуть. В просветах между томными стволами до сих пор можно было различить высокие прозрачные очертания труб, всё ещё торчавших над молчаливыми развалинами.       Второй всадник поравнялся с ней и улыбнулся.       ― Хорошая скачка, ― сказал Секар Шарма.       Высокий, широкоплечий юноша, на несколько лет старше Балы, узкобёдрый, загорелый, темноволосый, с орлиным носом, смуглой кожей и тонкими губами, в синей куртке и горчичного цвета бриджах. Он улыбнулся Бале совсем очаровательно, всё так же, как улыбался ей в лучшие их времена, и казался довольным их маленьким приключением.       ― Очень, ― кивнула Бала. ― Не ожидала тебя здесь увидеть.       Секар задиристо усмехнулся. Он всегда таким был ― весёлым, бойким, быстрым. Он широко улыбался и казался всегда ещё моложе, чем был, совсем юным парнем. Ноша наследника семьи и последующая женитьба и отцовство, конечно, оставили на нём след, но карие глаза были всё такими же, какими Бала их помнила.       Секар Шарма ― которого Бала запомнила по отчего-то казавшемуся необычным цвету волос и смеющимся карим глазам ― первый слез с лошади, потом, обхватив Балу за талию, снял с лошади и её, так легко, будто девушка совсем ничего не весила. Взяв в руки поводья своего коня, он свистнул лошади Басу, и они вчетвером направились по тропинке.       Пару минут стояла тишина ― и лошади, и наездники переводили дух.       ― Как твой сын? ― спросила Бала. Не чтобы заполнить тишину, которая, впрочем, с Секаром никогда не бывала неловкой, а потому что искренне была заинтересована этим вопросом. Маленький Авур Шарма явно не был в чём-то виноват, чтобы Басу злилась на него. Кроме того, его рождение принесло радость его матери и утешение отцу. Секар был хорошим человеком и не мог не любить сына.       Его улыбка на тонких губах, мгновенно появившаяся после упоминания сына, подтвердила это.       ― Он растет совершенно очаровательным мальцом, ― сказал он. ― Светловолосый, как его мать, но Ума говорит, что с возрастом это пройдёт. Щенок, которого я вручил Уме как один из подарков на день рождения Авура, уже вырос, и эти двое сорванцов прекрасно ладят. Так что теперь у нас в нянях большая чёрная собака-водолаз. Ума говорит, что это лучший подарок за все года.       Бала чуть хмыкнула. Она помнила эту собаку. Ума захотела забрать из парка щенка, который проводил свой досуг, заглядывая в детские колясочки, и Секар не стал отказывать жене.       ― Как она?       ― Осваивается, ― тяжело выдохнул Секар. ― Уже лучше, чем перед свадьбой. Благодарю Авуру, конечно, в большей степени, ― Шарма чуть помолчал и вдруг хитро усмехнулся, начав спешно и испуганно оборачиваться.       ― Что ты делаешь?       ― Пытаюсь найти сотни демонов, от которых ты бежала, но вижу только тебя.       Бала хохотнула и тут почувствовала в себе тот самый огонёк, который горел в Камале почти никогда не сбавляя жару.       ― Тут нет зеркала, иначе показала бы тебе демона, ― сказала она. Шарма рассмеялся, но Бала знала, что он всё ещё ждёт ответа. ― Плохое настроение, захотелось проветриться, ― ответила она коротко, дольше положенного вглядевшись в мужское лицо. Шарма, как и многие наследники, был рождён для привольной жизни и с пелёнок воспитывался в довольстве и холе, окружённый сонмом слуг. Лицо его не казалось безвольным или изнеженным. В этом юноше чувствовалась сила и решительность сельских жителей, привыкших проводить время под открытым небом и готовых к труду и заботам. Это было одним из многих, что Бале нравилось в Секаре.       Секар внимательно смотрел на неё. Красоту Балы можно было назвать очевидной, её бы не заметил разве что слепой, но эта красота не была чем-то, что быстро приедалось. Казалось, с каждым годом она расцветала лишь больше. Но выше прочего, Секар ценил в Басу её глаза ― не только за цвет, благородный янтарный, но и за какие-то глубокие мысли, которые неуловимо таились в бездне этих глаз.       Всегда, сколько Шарма её знал, в уголках янтарных глаз Балы Басу пряталась особенная, почти неощутимая искра. Секару никак не удавалось её поймать. Искра показывалась — и тут же пряталась, будто её и нет. И ещё было у Балы в характере что-то такое… Ну, прямо поразительное, почти волшебное. Словно в ящичках, в которых один откроешь, а в нём — другой, а в другом — третий. И всегда остаётся ещё один ящичек про запас, сколько ни открывай.       Бала всегда была на виду. Вся, кроме этой искорки и самого последнего ящичка. И сейчас Секар Шарма прекрасно знал, что в глазах его старой подруги что-то не то, а значит ― что-то не так и в ней самой.       Они дошли до озера у старого поместья, присели на давно поваленное дерево. Две их одинаковые лошади ― крупные, золотисто-гнедые ― опустили головы и стали щипать траву в стороне.       Бала поправила юбку. Она сегодня была почти по-детски хороша в своём тёмно-зелёном сари с тонкой золотой вышивкой цветов; юбка воздушными волнами лежала на её ногах, находясь в полной гармонии с зелёными сафьяновыми туфельками без каблуков. Лиф как нельзя выгодно обтягивал безупречную талию. Но ни чинно расправленная юбка, ни степенно сложенные на коленях маленькие белые ручки не могли ввести в обман: янтарные глаза ― беспокойные, яркие, сколько в них было своенравия и огня — вступали в спор с учтивой светской сдержанностью манер, выдавая подлинную сущность этой натуры. Манеры были результатом суровых нахлобучек матери. Глаза дала ей природа.       Секар выждал ещё немного. Потом коснулся открытого предплечья самым кончиков пальцев, прекрасно понимая, что нарушает личное пространство и правила приличия ― с одной стороны. С другой ― его бабушка и бабушка Балы были родными сёстрами, и Секар был троюродным братом Балы. Не слишком близкое родство, конечно, но и не столь далёкое, чтобы испытывать стыд за подобное.       ― Что-то случилось? ― спросил он и тут же добавил, решив не медлить: ― Бала, ходят слухи, что ты помолвлена с Вималом Дубеем.       Бала вздрогнула, обратила к Секару затравленный взгляд, и ещё до того, как услышать ответ, Секар понял, что был прав.       ― Это не слухи, ― ответила она и улыбнулась. От этого у неё заиграли ямочки на щеках, и, словно бабочка крылышками, взмахнули длинные тёмные ресницы. Хотя Бала в этот момент являла собой образец женственности, красоты и утончённости, от улыбки Секару стало не по себе.       Ему показалось, что та искра, прятавшаяся в уголках глаз Балы, взорвалась и превратилась в тёмно-красные капельки, медленно плывущие к земле, как искры от дикого огня.       ― Ого, ― пробормотал он едва слышно. ― Чья была идея, Индиры или Девдаса?       Он знал, что Бала не была обязана отвечать. Когда сначала один из слуг втайне донёс Уме, а потом уже жена рассказала Секару, что, мол, Бала Басу выходит замуж за Вимала Дубея, Секар не поверил. Это казалось слишком глупым и неправдоподобным. В конце концов, пусть это и не обсуждалось, но все знали ― Индира и сыновья Раджа Дубея — единокровные сестра и братья, что делало Вимала неполнокровным дядей Балы. Это было довольно близкое родство, слишком рискованный и необдуманный шаг, который мог сильно всколыхнуть Дюжину. Двоюродных братьев и сестёр выдавали друг за друга, но не дядю и племянницу. Шарма, ожидаемо, не поверил в это.       Секар не хотел особо лезть в это ― просто поддержать Балу, если она в этом нуждалась. Они должны были пожениться три года назад, Секар Шарма был единственным, кому Индира не сказала решительного «нет», и до этого год влюблённые провели в нежных романтических встречах. Секар был уверен, что и сейчас любит свою несостоявшуюся невесту. Бала, он был уверен, это знает.       Спустя неделю после сватовства Секара его старший брат погиб в автомобильной аварии. Въехал в стену дома и так сильно ударился головой, что умер на месте. Род Рай был готов пойти на всё, лишь бы спасти дочь Уму, которая должна была выйти замуж за брата Секара. Невеста, жених которой умер еще до свадьбы… Выход был один ― Секар сам должен был жениться на ней и отказаться от женщины, которую любил.       Бала проявила понимание, хотя Секар и предлагал сумасшедшие варианты их будущего. Она спокойно приняла разрыв, никогда и ничем не обижала Уму ― которая со всей своей женской проницательностью догадалась о чувствах мужа к наследнице Басу, — и со временем всё забылось и пришло в порядок. Конечно, потерянная любовь ещё болезненно сжимала сердце Секара, но он старался быть хорошим мужем, отцом и наследником… И он всё ещё мог быть другом для Балы. Даже спустя три года тихо прошедшего ужаса.       Бала молчала. Потом качнула головой, о чём-то глубоко думая. И сказала только одно слово:       ― Махакали.       Упоминание их Богини вызвало удивление, но Шарма был довольно сообразительным, и, хотя вряд ли мог представить полноценную куртину, основное уловил: брак по воли Махакали, брахманический род, род кшатрийцев… Ситуация складывалась печальная.       ― Да уж. Интересно получается, ― пробормотал он, и, желая хоть немного развеселить Балу, добавил: ― Моё предложение ещё в силе.       Бала фыркнула.       ― Как и мамина угроза, ― она тихонько выдохнула, прижала руку ко лбу и низко наклонила голову. Каштановые волосы упали вперёд, обнажив немного светлой кожи спины. ― А сейчас вообще ничего сделать нельзя ― об этом как минимум знают семья Дикшит и Харшид Тхакур. И вы с Умой.       ― Ну, мы с Умой сделаем вид, что ничего и не было.       Секар пожал плечами. Он не подбивал Балу на предательство, побег, прекрасно зная, как велика верность Басу своей семье и долгу, но хоть немного хотел облегчить её внутренние метания. Вимал Дубей, если Секара не подводила память, был старше Балы на десять лет ― не так уж и много в их обществе, но приятного всё равно мало. Кроме того ― близкий родственник. Неизвестно, как это могло отразиться в будущем на их детях.       После того, как Англия сначала пришла на их земли, а потом её удалось вытравить, стало очень много близкокровных браков. Особенно в Дюжине, где каждый хотел приумножить не только своё богатство, но и своё влияние. Это весьма сужало генофонд, и скрепя сердце родители позволяли детям выйти замуж и жениться на тех, кто был хотя бы богат и влиятелен. Приянка Банерджи так вышла замуж, Сунил Дикшит имел сына от богатой девушки и Шарма мог припомнить ещё три-четыре таких брака.       Но брак с почти родным дядей… Без права на отказ, по воли самой Махакали… Бала была, вероятно, в ужасе. И очень одинокой.       Несмотря на то, что девушка рядом с ним была уже чужой невестой, а он сам ― чужим мужем, Секар обнял Балу за плечи и поцеловал в висок, ощущая, как её прохладная ладонь легла ему на запястье. Он не знал, как утешить её, что сказать. В браке без любви мало счастья, особенно для девушек. Свою свадьбу с бывшей невесткой Секар принял почти без упрёков, жалея только о том, что никогда не женится на Бале, но со светлой радостью от того, что спас Уму от ужасной участи. Ума плакала очень много ― о погибшем женихе, к которому успела привязаться, из-за чувства вины. Она узнала о Секаре с Балой, и хотя никто не считал её виноватой, но сама Ума думала именно так. Рождение Авура три года назад смягчило углы, дало стабильность их семье, Ума свыклась со всем происходящим.       Но Секар хорошо помнил, в каком ужасе она находилась первые месяцы. Это при том, что Секара Ума знала — они неплохо общались, когда она была невестой его брата. А Бала со своей лицевой агнозией не могла запоминать людей и была так глубоко в себе, что вряд ли помнила второго наследного сына Дубеев.       Кроме того, сам Вимал…       Бала, будто уловив поток его мыслей, обратила к Секару абсолютно сухие, требовательные глаза.       ― Ты что-то знаешь о нём? ― спросила она. ― Что-то такое, что могли бы знать только вы, мужчины.       Секар молчал какое-то время. Потом неуверенно потёр шею длинными пальцами. Он прекрасно знал, что всё, что он сейчас скажет, останется между ним и Балой, но не был уверен, нужно ли вообще это говорить. В конце концов, ей предстоит выйти замуж за этого человека… И, пожалуй, именно поэтому Секар не мог молчать.       ― Ты же знаешь, что Радж Дубей отрёкся от места главы семьи и удалился в служение богам как брахман, когда Девдас был ещё юным? ― Бала кивнула. Секар продолжил. ― Их мать долго занимала место главы семьи Дубей, пока Девдас не вырос окончательно, но она не могла воспитывать сыновей. Вимал, по сути, воспитывался братом. И один раз… ― Секар замолчал, потом продолжил крайне неуверенно. ― У Девдаса, видимо, так и осталась мысль, что он, как отец, может делать с Вималом всё, что захочет. Не знаю, из-за чего, но они сильно подрались, когда Вимал был примерно твоего или моего возраста. Девдасу тогда тоже крепко досталось, конечно, Вимал умеет давать сдачи… Но суть в том, что Девдас избил его сильнее. Чуть ли не розгами или чем-то похожим. Индира тогда выхаживала его, и среди слуг был слух, что Вимал сказал, что когда-нибудь отрежет голову наследничку.       Секар замолчал. Бала ждала продолжение, но, видимо, это была вся история. Бале было восемь или чуть больше на тот момент, но она почему-то не могла вспомнить, было ли что-то похожее. Вроде да, но она была совсем малышкой и не помнила этого. После травмы, которая привела к развитию прозопагнозии, воспоминания из детства были часто стёрты.       По сути ― история совсем простая, но на деле…       Она и до этого задумывалась о том, что Вималу непросто на месте второго наследного сына. И Индира, и Джотсана намекали на это. На то, что Вимал недоволен своим положением второго сына. Это была довольно распространённая проблема ― амбициозные вторые дети. Родители не то чтобы это поощряли… но и глаза закрывали частенько. Семью мог возглавлять сильнейший, тот, кто может заставить подчиниться и брать то, что было необходимо. У Девдаса и Вимала была разница в четыре года, и если Девдас на правах старшего мог ударить Вимала, когда тот был уже взрослым юношей, то неудивительно, что Вимал ответил. И обозлился. Он не был похож на человека, который легко прощает ошибки.       И, вероятно, таких моментов было много. Когда Девдас пользовался своим старшинством. И каждый такой раз делал Вимала всё более и более озлобленным на брата.       И Шарма, и Басу понимали, что может значить такая озлобленность. И не могли предсказать, каким будет взрыв, когда Вимал обретёт мощную поддержку в лице своей жены.       Вечерело. Красное зарево заката уже было непростительно низко, и Секар понимал: ему надо сопроводить Балу обратно домой. Мягко намекнуть ей об этом, и она наверняка бы всё поняла, ― но у него язык не повернулся, когда, поворачивая голову, он увидел её бледноватый, болезненно-одинокий профиль, на котором отчаяние выдавали только побледневшие губы. Это был тот знак, который истолковать верно мог только тот, кто хорошо знал Балу Басу.       И это отчаяние было похоже на отчаяние на морде лисиц, когда их во время охоты загоняли собаки. Выражение попавшего в смертельную ловушку зверя, как выбраться из которой он не знает.       Секар хорошо знал, что у Балы было не так много друзей. Она никогда не была на ярких и зачастую развязных собраниях молодых членов Дюжины, где могла бы зажечь всех своим огнём. Она предпочитала компанию более взрослую, где перенимала от матери тонкости управления. Да и, кроме того, дело, вероятно, было в её странном заболевании: Бала не могла чувствовать себя спокойно и счастливо в компании людей, которых не могла толком различить.       Так, её друзьями были только верные брат с сестрой, три кузена со стороны отца и он ― Секар Шарма. Бала называла своей подругой ещё и его жену, Уму, но Секар не был уверен, что Бала узнает её при личной встрече, несмотря на то, как преданно и добросердечно Бала помогала Уме с подготовкой к свадьбе, успокаивая и подбадривая её. Хотя всего три недели назад эта свадьба и стала для Басу огромным ударом.       Поэтому было очевидно, что у Балы мало людей, к которым она могла бы обратиться за поддержкой. И никого из этих немногих по разным причинам она не могла обременять своими мыслями и сомнениями. Как старшая сестра она, очевидно, привыкла быть опорой и поддержкой ― хотя что Камал, что Джотсана с радостью бы облегчили хотя бы эту ношу сестры. Тхакуры, её кузены ― Харшид, Кашира и Фиген ― жили не очень близко, и был риск, что их разговор услышат лишние уши.       Но, даже понимая её желание остаться и поговорить ещё, Секар слишком хорошо знал, что может сделать с дочерью Индира за вспышку, которая толкнула молодую госпожу без седла и сопровождения сбежать из поместья, ― а Секар не сомневался, что прогулка его подруги была именно таким взрывом. А если Индира Басу ещё и прознает, что по воле Великой Матери помолвленная с Вималом Дубеем дочь проводила время в компании бывшего, некогда горячо любимого тайного жениха, она изобьёт Балу до полусмерти.       Секару вовсе не хотелось быть даже косвенной причиной боли Балы, и он уже собирался было протянуть к ней руку, коснуться плеча и проводить домой — до известного предела, — как вдруг Бала посмотрела на него пустым взглядом тусклых, будто покрытых пылью глаз и негромко спросила:       ― Он может быть опасен для меня?       Секар на секунду растерялся, даже не зная, что ответить. В этот момент он хорошо осознавал три вещи:       Во-первых, человек, о котором они говорили, Вимал Дубей, был женихом Рабии-Балы Басу. Шарма не имел право порочить его имя ― в первую очередь ради спокойствия самой Балы. По всем правилам он и быть-то здесь рядом с ней не должен был, а уж если зашёл разговор, то лучше было бы просто вежливо отвести тему в сторону или напомнить о всех достоинствах жениха. Но это по-хорошему, по традициям. Разговор сейчас шёл не о них.       Во-вторых, он не мог дать точный ответ на этот вопрос. Он не знал Вимала хорошо, они не были близкими друзьями и почти не общались ни в бытность второго племянника главы семьи Шарма, ни в довольно печальном для Секара статусе наследника этой семьи. Сейчас и тогда Секар предпочитал общество семьи Басу и их кузенов, как и его предки всегда были верными и преданными сторониками Басу.       Одно время, правда, Вимал был у Шарма частым гостем, и Секар даже слышал, что Илу ― Илу Шарму, старшую и единственную дочь главы семьи ― хотели выдать замуж за Вимала, но никакого особенного общения у них так и не установилось. Со стороны Вимал казался вежливым, спокойным, уравновешенным человеком, и, вероятно, мог быть таким в действительности ― или быть совершенно другим. Секар не знал его, но больше верил во второе ― Вимал в первую очередь был Дубеем.       Но третье ― и, пожалуй, сейчас самое важное наблюдение ― заключалось в другом. Секар долго был влюблён в Балу, год они тайно ― но с одобрения и понимания их родителей ― встречались, и даже после свадьбы и болезненного расстояния Секар наблюдал за ней, погружённой в свои дела и заботы ещё глубже, отрешённой ещё сильнее. Хотел быть уверенным, что Бала будет в порядке. Но у него была молодая, испуганная жена с чувствами вины и благодарности, о которой он должен был заботиться ещё больше, нежели о бывшей невесте, поэтому об этом ему сказала сама Ума.       ― Ты видел, как Вимал Дубей смотрит на Балу? ― спросила она в один вечер после собрания Дюжины. Поняв, что Секар не видел, Ума тонко улыбнулась. ― Посмотри. Возможно, нам стоит беспокоиться.       Она сказала «нам», потому что была преисполнена к Рабии-Бале Басу слепой преданностью, благодарностью, — и хотела, чтобы та была в порядке не меньше, чем этого хотел её муж.       После этого Секар увидел. И больше не мог игнорировать. Вимал Дубей смотрел на Балу, на свою неполнокровную племянницу, и в его коротких взглядах горело пламя всепоглощающего желания обладать, тонко замаскированное за восхищением, какое-то дикое собственничество и обожание. Эти взгляды были короткими и стремительными, как полёт стрелы, но Шарма видел их, потому что знал, куда смотреть.       Вимал смотрел на Балу так, как смотрят на явление божества те, кто до этого был атеистом.       Секара это больше волновало, чем утешало, особенно после слухов об их помолвке. Желая её так страстно, не будет ли Вимал жесток, получив эту ценность в своё обладание? У Балы непростой характер и огненный темперамент, величественная выдержка, а у Дубеев с этим строго. Попробуй запереть огонь, и он превратится в пожар. Не погубят ли Вимал и Бала друг друга?       Ума называла это взглядами безумного, страстно влюблённого мужчины, и хотя Секар не отрицал, что Вимал мог испытывать что-то такое к Бале — как не мог отрицать и то, что был предвзят во всём, что её касалось, ― они с Умой беспокоились об одном и том же. Даже если Вимал был влюблён в Балу, не было ли это для неё опасно? Могла ли эта страстная влюблённость стать роковой для Басу?       Тигр опасен сам по себе. Тигр, который что-то защищает, будь то территория или самка, опасен вдвойне.       ― Я не знаю, что тебе ответить, ― честно сказал Секар. ― Я думал, что ты ему интересна, Ума думает, что он влюблён в тебя, ― он чуть-чуть прервался, но Бала лишь сосредоточенно кивнула. Удивлённой этой информацией она будто бы и не выглядела. ― Но лучше это или хуже мы знать не можем. Опасен ли он для тебя ― об этом сможешь сказать только ты сама. И явно не сейчас.       ― Да, когда я от него уже никогда не денусь, будет приятно выяснить, что я замужем за психопатом, ― пробормотала Бала, и какая-то ещё одна мысль сверкнула в её глазах — быстрая, неуловимая, как падающая звезда. Бала выдохнула. ― Проводишь меня домой?       Секар кивнул ― радостный не более, чем она сама. Они снова оседлали своих лошадей, и Секар проводил Балу до ближайшей границы территории поместья Басу. Темноголовые кедры, сплетаясь ветвями, превратили недлинную дорогу в подобие сумрачного туннеля. Укрывшись от глаз под надёжной защитой их узловатых рук, двое всадников неспешно доехали до поваленного дерева и там распрощались. Бала попросила поцеловать за неё Уму и Авура, а Шарма ― в меру игриво, больше желая поддержать ― попросил её нанести им визит, пока она не стала официально помолвленной девушкой.       ― Кстати, да, ― сказал Шарма перед тем, как расстаться с ней. ― У меня есть кое-что для тебя…       Когда он съезжал со склона, Бала смотрела ему в след. Потом обратила взгляд к старым развалинам, рядом с которыми она пыталась облегчить свою душу перед одним из тех, чьё лицо умела узнавать. Как говорила бабушка, в этом поместье некогда жили богатые индийцы, пусть и не из числа Дюжины, но знатные и состоятельные. Когда на землю Индии пришли англичане, эта семья пошла с чужаками на сделку. Этого им простить не могла не только Дюжина, но и вся Калькутта, и вся, казалось бы, Индия. С ними расправились ещё до того, как покровительствующие им чужаки уехали. В глазах мрачной, тесно спаянной группы тех годов эта семья как бы предала их всех, обесчестила. Она прорубила брешь в монолите, каким была для всего окружающего мира Индия и Калькутта в частности. Своей попыткой получить деньги у правительства Англии семья поставила себя в один ряд с «вторженцами» и подлипалами, врагами куда более ненавистными, чем в своё время были солдаты-англичане. Они, семья из числа старых, преданных Богини и Дюжине, зажиточных индийцев, пошли на поклон к врагу и тем самым навлекли позор на каждую семью в Калькутте.       Наказание за это было только одно.       Да, Индия не прощала ошибок, не прощала предательств. Особенно не прощала их Дюжина. И Индира Басу. Поэтому Бала не стала разыгрывать из себя страдалицу, жертву, когда, подъезжая к конюшне, заметила стоящую у самого дома мать. В руках Индиры была тонкая, знакомая палка, достаточно гибкая, чтобы бить и не ломаться. Индира никогда не любила колотить своих детей, но не знала другого ― как не знала и её мать, и мать её матери. Как, без сомнения, не должна была знать Бала, когда речь пойдёт о воспитании её детей. Такие были правила. Мальчишек надо колотить и наказывать за малейшие грешки ― иначе достойными мужчинами им никогда не вырасти. Девочек побивать чуть меньше, но кроме как из-под палки кроткость и смиренность не создать.       Подарок Секара согревал её каким-то горячим, тёмным огнём. Постыдная тайна ― принимать подарки от бывшего жениха, которого она, возможно, ещё не разлюбила. И эта тайна внезапно придала Бале ещё большую уверенность.       Бала направилась к матери, гордо приподняв подбородок, почему-то именно в этот момент ощущая себя наиболее властной и красивой. Пусть мать пересчитает своей палкой каждую её кость. Она не малышка, чтобы плакать. Она просто улыбнётся и пойдёт в свою комнату так же гордо, как и сейчас.       Бале снился сон. Она лежала на полу, холодном, ей было больно, больно во всём теле. Кто-то водил по её телу ― почти преступно-обнажённому ― то ли кисточкой, оставляя какой-то влажный след, то ли чем-то ещё. Пером, возможно. Бала чувствовала, как оставался влажный отпечаток там, где предмет касался её.       Кто-то незнакомый пел что-то у неё над головой. Язык казался смутно знакомым, но голова была такой тяжёлой, что ни открыть глаза, ни двинуться было невозможно. Бала просто продолжала лежать, в сознании, без возможности пошевелиться, а человек всё продолжал петь. Голос его то становился громче, то совсем замолкал, но Басу не могла понять ― то ли он сам меняет ритм, то ли она падает глубже в темноту обморока.       Её испуганное сознание металось в голове, как запертая в коробке мышь, больно ударяясь об углы. Бала была почти уверена, что спит, ― не могло такое происходить по-настоящему. Ей было и холодно, и жарко, а в голове голос человека тонул в лёгком жужжании, пронёсшемся в её сознании, словно вдруг налетел рой разъярённых пчел. В этом жужжании было и возмущение, и разочарование.       Когда предмет, что чертил на её теле какой-то рисунок, остановился у сердца, Бала смогла шумно выдохнуть. Она не поняла, что произошло, но голос вдруг замолк, и ничто больше не касалось её тела. Раздался какой-то странный, потусторонний звук, будто дикое животное щёлкнуло челюстями с множеством острых, как бритва, зубов.       Бале показалось, что она забыла, как дышать. Холодные, тревожные предчувствия беды, страшной и неотвратимой, вгрызались в её тело, как крысы, и каждая норовила утащить кусок побольше.       Что ей делать? Что ей делать?       Челюсти щёлкнули ещё раз ― почти у самого её лица, а потом она уловила тяжёлый запах цветов и благовоний, совсем как… Совсем как в…       Пару секунд было тихо. Затем снова раздалось пение и какое-то постукивание, похожее на то, с каким человек передвигается с тростью.       Над её головой кто-то мурлыкнул.       ― Служи, дитя. Посвяти себя до того, как это сделает он.