Когда цветет сирень

Ничего определённого, просто комната казалась… больше, даже в темноте.       К постели её прижимало чужое тело ― тяжёлое, мускулистое, явно мужское. Обнажённое — точно такое же, как и она сама. Бала чувствовала горячую кожу своей, чувствовала жёсткие волоски, щекочущие при движении, чувствовала шершавые пальцы, поглаживающие и теребящие её левый сосок, и обжигающий жар жадного рта на правом.       Её собственные руки, лихорадочно и жадно блуждавшие до этого по спине и широким плечам мужчины, переместились к пояснице и, царапнув ногтями, нажали, пытаясь физически заставить его сдвинуться чуть выше. Мужчине это, очевидно, пришлось не по душе, его сильные руки схватились за её, крепко сжимая запястье. Длинные изящные пальцы аккуратно сжимали, согревали теплом, держа её руки высоко вздёрнутыми по постели.       Мужское лицо нависло над её лицом и тут же, не испытывая ни капли смущения, опустилось ближе, втянув рот Балы во властный поцелуй.       ― Мама-рати, ― прохрипел мужчина ей в рот, и, когда несколько тёмных вьющихся прядей упали на его лицо, Бала вдруг узнала его. И была готова признаться самой себе, что она идиотка. Она должна была узнать его сразу. Неужели она действительно не знала? Не поняла до этого момента? Не осознала, насколько широки его плечи и мускулисто тело, не почувствовала знакомый запах? Чем пах мужчина над ней, она не могла сказать точно, но вдруг поняла, что знает этот аромат дорогого парфюма.       И мужчину над ней тоже.       Это был Вимал Дубей.       «Происходит что-то не то…» ― смутно успела подумать Бала, прежде чем Дубей сделал движение бёдрами и оказался внутри неё. Вимал зажмурился, дыхание сбилось и стало прерывистым. Пронизывающее ощущение заставило её тело вздрогнуть и выгнуться, а руки — судорожно сжаться в крепкой хватке, в желании метнуться к его голове и зарыться в длинные волосы, чтобы прижать ещё ближе. Между ног, где и так было непривычно горячо, будто вспыхнуло пульсирующее пламя.       Неторопливые движения вперёд и назад, словно накатывающая на берег волна, то и дело вжимающие её в кровать чуть сильнее, чтобы тут же отступить, лишая такой нужной, хоть и всё ещё возмутительно недостаточной, близости. Большая мозолистая ладонь, не останавливаясь, скользила по её разгорячённому телу — поразительно нежно, — оглаживала и сжимала, чуть царапая огрубевшей кожей, заставляя её собственную едва ли не вибрировать от напряжения, от желания — ещё. Время от времени он отрывался от её губ — только чтобы покрыть лихорадочными горячими поцелуями скулу, челюсть, шею… и снова припасть ко рту с такой жадностью, будто это — источник самой жизни.       «Что он здесь делает?» ― подумала Бала так же неясно, как и до этого, когда её ноги обвили его бедра, стараясь притянуть ближе.       Сказать, где «здесь» — в её постели или в ней самой, — она не могла. Или они у него в постели? Бала всё ещё не понимала, где она находится и что вообще происходит, ― хотя, что происходит, она понимала, не понимала, как оказалась в такой ситуации.       ― Бала, ― вдруг позвал Вимал, и глаза её открылись, чтобы посмотреть на него. Голос звучал даже ниже и грубее, чем обычно, но злобы в нём не было. ― Махарани… Любимая.       В какой-то момент они уже двигались вместе, и она чувствовала его в себе, и с каждым движением что-то внутри росло и свивалось тугим клубком. Сильнее… Ещё сильнее… Ещё…       Когда казалось, что больше она уже просто не выдержит, Бала вдруг увидела, как Вимал разодрал зубами своё запястье, затем заставил её приоткрыть рот, вместе с поцелуем передав кровь. Соединённые в двух местах, они образовывали нечто целое, что-то напоминающее уробороса, что кусал собственный хвост. Проглоченная кровь начала шевелиться внутри и гореть даже сильнее, чем лоно, до сих пор заполненное его плотью. Он вновь начал двигаться, касаться и прижимать девушку к себе.       Бала услышала прерывистые женские стоны, звучащие всё выше, всё несдержаннее, слившиеся затем в один — долгий и протяжный. Странно, отстранённо осознавала лихорадочные, порывистые движения собственного тела и такие же — его: быстрее, сильнее, жёстче. И затем — несколько мгновений полной неподвижности и ощущения идеальности, наполнившего всё её существо. Несколько мгновений, когда, казалось, само время остановилось, позволив ей плыть на мягких волнах абсолютного блаженства.       Бала резко подорвалась в кровати и схватилась за горло. Широко распахнутыми глазами она оглядела свою спальню ― ни Вимала Дубея, ни какого-либо другого мужчины ни в её постели, ни в комнате не было. Только мирно вылизывалась на диване кошка, которая, увидев, что Бала проснулась, села ровнее, в упор уставившись на Басу. Бале не было до неё дела. Она судорожно сжимала шею руками: горло было тёплым, отвратительно горячим, будто выпитая ею во сне кровь ещё двигалась и текла по организму. Басу едва-едва удержала тошноту, когда сон до мельчайших подробностей возник в её разуме.       Не сумев остаться в разгорячённой постели, она резко встала, прошла на балкон. Кошка Кальяни продолжала наблюдать за ней, но следом не пошла ― хотя обычно любой признак активности принимала за сигнал того, что её скоро будут кормить.       Бала глубоко вдохнула прохладный воздух. Последние несколько дней выдались на удивление дождливыми и прохладными, но Бала была этому даже рада. Она буквально заперлась в комнате, сделав исключение только кошечке Кальяни, которую, видимо, не прельщала идея проводить свои дни под дождём, поэтому она отбила себе место на диване и пользовалась всеми привилегиями, положенными родственнику льва Кали.       На балконе было прохладно, ноги тут же ощутили противные маленькие лужи от дождя, которые делали каменный пол ещё более холодным, но Басу упрямо осталась стоять на месте, выбрав место посуше. Слуги исправно убирали воду с балконов и террас, но, видимо, ночью дождь был особенно хорошим. Балу это не волновало. Чем меньше будет стоять жара, тем легче ей будет дышаться. Она была бы не против, если бы в день её свадьбы вдруг появился лёгкий холодок.       Сейчас её дни были полны ленивых, небольших встреч и мелких обязанностей. Заглядывали Камал и Джотсана, иногда мать вызвала к себе ― подготовка к свадьбе шла неумолимо. Кашира Тхакур стала жить в их доме, прислуживать своей госпоже, но пока всё её служение заключалось в том, что она перебросила несколько писем своей родне, Сунилу Дикшиту и семье Шарма. Ни в одном из случаев Кашира не поинтересовалась содержанием писем, и Бале это понравилось. Постепенно решался вопрос с англичанами, Бала разбиралась со своим колледжем, с тоской понимая, что один из двух учебных годов подходит к концу и закончится не иначе как её свадьбой.       Вимала она не видела все эти дни. Так что с чего бы ей приснился этот сон сейчас? Она даже не интересовалась им как мужчиной, по крайней мере, Бале так казалось. Да, она хорошо осознавала, что они поженятся, и представляла, что они будут делать в спальне. Но она…       У неё не было с Вималом так, как было с Секаром. Их тайные встречи, поцелуи, объятья, ― они тревожили в ней что-то, Бала это не отрицала. Ей нравилось обнимать Секара, говорить об их будущем. Она смотрела на него и видела человека, которого любила, которому доверяла, с которым чувствовала близость ― и тогда, и даже сейчас. Она знала, что может доверить ему всё на свете и Секар не подведёт. Знала, что он любил её, а не то, что она могла ему дать.       И всё-таки, несмотря на это, Секар ей никогда не снился в таких снах. А Вимал — человек, который совсем недавно обрёл какое-то место в её жизни, чьё лицо она запомнила не так давно — вдруг появился в её сновидениях. И делал то, что, очевидно, должен был делать с ней в супружеской постели. Винить его Бала не могла, но она не понимала, почему ей вообще приснилось нечто подобное.       Ума Шарма как-то сказала ей, по секрету конечно, что после помолвки ей часто снился Сереш Шарма, старший брат Секара и первый жених Умы. Что после их встреч Ума долго думала о нём и Сереш приходил к ней во снах. Что в те дни, когда решалась её судьба ― выйдет ли она замуж за Секара или умрёт на костре своего жениха, ― все её сны были наполнены Серешем и Секаром. Человек, о котором ты долго думаешь, переживаешь, имеет отражение в твоих снах.       Но при чём тут был Вимал? Его было слишком много в жизни Балы, чтобы он ей ещё и снился. И кроме того, они не виделись уже несколько дней, Бала даже не вспоминала про него.       Возможно, такой нескорый эффект дала та запись, которую сделал Камал. На ней Бала в беспамятстве бормотала что-то о том, что она любит Вимала. Камал сказал, что Бала подскочила в кресле с широко распахнутыми глазами, но зрачки её безумно застыли на одной точке, словно она ничего не видела на самом деле. Вимал удержал её за плечи, а она вдруг бросилась в его объятья, прижимаясь всем телом.       ― Бала, ты очнулась? ― спросил Вимал спокойно, но некая озадаченность не ушла из его голоса. И Бала почти жалела, что не видела его лица, когда ответила ему.       ― Не уходи от меня, ― проговорила она. ― Не уходи, никогда не оставляй меня. Прошу тебя.       ― Бала, приди в себя, ― ответил мужчина. ― Надо проснуться, Бала. Ты сейчас не здесь и не со мной говоришь, тебе надо проснуться.       ― Я люблю тебя, ― сказала она чуть тише. ― Так люблю тебя, Вимал.       Потом стояла тишина, которая прервалась только ошарашенным голосом Камала:       ― Вау, ― сказал он.       Наблюдая за её реакцией, когда она прослушивала запись, Камал был заинтересован как маленький ребёнок. Бала сидела, смущённая и взволнованная, и только когда Вимал объяснил, чем это было, она чуть успокоилась. Конечно, не могла не думать, что, вероятно, где-то там, в будущем, она будет любить его ― и она даже помнила, как ей казалось, что нежный мужской голос что-то ей отвечал, ― но сейчас это не имело значения. Могли пройти годы и десятилетия: может, она солгала Вималу о своей любви, прожив с ним всю жизнь, не полюбив его, и он или она были на смертном одре в этот момент. Может, все вокруг были правы и Вимал действительно любил её, и он умирал, а она просто решила облегчить ему судьбу…       У Балы было так много вариантов, но она не могла представить, что была способна полюбить Вимала. Да и кого-то в принципе. Не из-за Секара, а просто из-за того, что у неё была однажды любовь — и чем это закончилось? Она не винила ни Секара, ни Уму; она почти что сама подвела Секара к алтарю, предпочла повести себя как будущая Махарани Дюжины ― но это оставило дыру её в сердце. Бала не хотела больше любить кого-то, кто не был бы из её семьи, потому что она поняла, что это переоценено и больно.       Она любила Секара. Много счастья ей сейчас это принесло?       А сон ― это просто сон. Она много нервничала в последние дни, выматывалась так, что засыпала, едва её голова касалась подушки, сдала несколько важных зачётов, — и только сегодня более-менее успокоилась. Провела вечер с Джотсаной: они сходили в кинотеатр на «Дети Земли», чёрно-белую драму Ходжи Ахмада Аббаса, и хотя сюжет фильма в сознании Балы почти не отпечатался, но она довольно хорошо провела время с сестрой, угощаясь сладостями. Дома мама только что-то спросила у неё по поводу цветов, которые Бала хотела бы видеть на своей свадьбе, и отпустила дочь.       Видимо, её разум не слишком устал и был полон сил для производства снов.       Бала саркастично хмыкнула. Оставаясь с самой собой наедине, она была вынуждена признать: костью в горле встала ей эта свадьба. Чем бы ни руководилась Махакали, какое светлое будущее ни пророчила Бале в браке с Вималом Дубеем, Бала не смирилась с этим в первую очередь перед самой собой. Она старалась не думать об этом, окружая себя людьми и слугами, а если выхода не было ― погружалась глубоко в учёбу и пыталась измучить себя так, чтобы мысль о женихе даже близко не проскальзывала. Ей это удавалось, даже если до этого они с Вималом проводили вместе по половине дня ― что во время выбора украшений, что во время встречи у него дома, — у неё было на что отвлечься.       Она не хотела замуж. Не хотела видеть никакого мужчину в своей постели ― или, вернее сказать, не хотела оказываться в постели какого-то мужчины. Не хотела… Ничего не хотела.       И эти сны ей нужны были в последнюю очередь.       А ей даже поговорить было не с кем. Мама бы не смогла её понять, да и у неё своих проблем и дел хватало. Джотсана и так излишне переживала за сестру, как и Камал, которого втягивать в девичьи переживания не хотелось ещё больше ― мало ему собственных кошмаров. Харшид и Кашира Тхакур не были до конца погружены во всё происходящее, и, хотя они были близкими родственниками и друзьями, изливать им свою душу Бала была не готова. Про самого Вимала даже думать не хотелось.       Она могла поговорить с Секаром, или с Умой, или даже с ними обоими ― вот уж кто точно никогда бы не стал осуждать её, — но мысль о том, чтобы делиться с бывшим возлюбленным и его женой тем, какой тягостью являлась её пока что тайная помолвка, казалась Басу лишним. Она бы не смогла изливать свои чувства, глядя в глаза Секара и зная, что он её любит, но вместе с тем они едва ли не чужие люди. Кроме того, она не могла отвечать за реакцию Секара. Он любил Балу, не прощал обид в её адрес. И хотя символом Шарма являлся сокол, а род не славился особым насилием ― исключая только участие в делах культа, даже уважение к себе они зарабатывали сотрудничеством, а не запугиванием, — но Бала знала, как опасна может быть эта семья. Реши Секар, что Вимал несёт угрозу Бале, что он мог сделать?       Но с Умой, пожалуй, можно было поговорить. Несмотря на то, что сама по себе девушка была спокойной и миролюбивой, с её нежным голосом и доброй улыбкой, Бала хорошо знала, что Ума умна и проницательна. Кроме того ― достаточно решительна, чтобы сказать правду, что она думает. Не посмотрит, что перед ней наследница главного рода, скажет как есть, но сейчас Бале это и надо было. Только Уме она смогла бы спокойно рассказать об этом сне. Джотсана смутится, Камал всё-таки юноша, а близких друзей у неё не то чтобы особенно много. Была Кашира Тхакур, но она тоже совсем молодая девочка, четырнадцать лет, что она могла сказать?       Бала выдохнула, зябко переступая с ноги на ногу, ощущая, как мелкие противные иголочки пробегают по ступням и двигаются вверх. Она зашла в комнату. Кальяни посмотрела на неё, но уже не так заинтересованно, и даже не дёрнулась. Бала рухнула обратно в постель.       От нечего делать, она потащила стул ближе к окну, чтобы не зажигать свет, и взяла в руки книгу, которую подарил ей Девдас Дубей. Любовно провела по обложке ― лаконичное «Успокоение» вверху по центру, а на самой обложке широкими мазками изображена их Богиня, но вместо знакомой языкастой усмешки Кали мирно улыбалась, стоя на теле своего супруга. В верхней правой руке она держала не окровавленный меч, как на всех классических изображениях, а чьё-то сердце, которое сверкало, как факел; в нижней левой руке она держала какие-то зелёные расширенные листья с одним соцветием. Нижней правой рукой делала защитный жест, прогоняющий страх, в то время как верхней левой рукой благословляла к исполнению всех желаний.       ― Понятно, почему у проповедников Левой руки книга не в почёте, ― пробормотала Бала. ― Миролюбива Богиня Кали…       Бала задумчиво открыла первую страницу. Ветвистый рисунок по контуру страниц был из позолоты, первые листы на развороте иллюстрировали какой-то сюжет. Богиня Кали спустилась к двенадцати склонившимся перед ней людям, на плечах и за спиной каждого из которого было какое-то животное. Десять человек стояли на коленях чуть позади, впереди выступали мужчина и женщина, стоящие рука об руку, рядом с ними расположились тигр и львица, которые не оставляли сомнений в том, кто был изображён на рисунке.       «Дюжина, ― поняла Бала. ― И Золотой дуэт, как всегда, впереди». Басу и Дубей протягивали Махакали ребёнка. Она тянула к нему все четыре руки.       На втором развороте Махакали находилась на пьедестале, перед ней стояла девушка, которую Богиня обнимала всеми руками. Уже перед ними на коленях стояли другие члены Дюжины, повёрнутые лицом к читателю, а сбоку была какая-то фигура в чёрной рясе. Бала присмотрелась. Книга явно была старая, её уже успели отреставрировать — Бала видела это по свежим рисункам.       Она снова перевернула страницу. Теперь там стояла только девушка с прошлой картинки, за её спиной тигр и львица сливались в знаке инь и ян из китайской философии. Девушка протягивала своё окровавленное сердце Богине, а её тело было охвачено золотым сиянием.       Бала внимательно рассмотрела иллюстрации. Она не встречала их прежде в росписи какого-либо храма, которые видела и в Калькутте, и за её пределами, хотя чаще всего все картины из их религии можно было найти на стенах храмов и прочих священных мест. Бала их тщательно разглядывала, отмечая тонкую работу. Бумага была плотная, видимо укреплённая для реставрации, и у Балы появилось желание снять верхний слой, чтобы обнажить истинную работу автора. Реставраторы, конечно, сохраняли изначальный стиль насколько это было возможно, но иногда утраты были так сильны, что приходилось делать сильные корректировки.       Текст начался только с четвёртой страницы: «Говорю вам, что спокойствие и душевный покой есть суть калаун, спокойствие порождает силу и власть».       ― Калаун? ― задумчиво проговорила Бала. Она говорила на хинди и на английском, владела санскритом, но такое слово слышала впервые. Возможно, оно было просто написано на брахми. Бала поднялась, взяла со стола закладки и пометила страницу. Продолжила читать.       В кратком введении автор описывал одно и то же явление: как важно калаун — Бала так поняла, что это было обозначение статуса или вроде того, может, титул, но явно не имя собственное — сохранять душевное равновесие. Что спокойствие рождает силу и власть и преобразует энергию Махакали в любую энергию, что позволяет калаун творить чудеса. То, как калаун чувствовала себя ― Бала решила, что речь всё-таки шла о девушке с прошлых страниц, значит, «калаун» была женского рода, ― влияло на «двенадцать из свиты» и всю Индию в целом.       Первая история описывала то, как калаун явилась из огня и света. Когда в Индии начались тёмные времена, калаун пришла, принося с собой свет, тепло и благодать, и самые знатные и богатые люди последовали за ней, чтобы помочь воскресить свой край из праха. Она вынула своё сердце и зажгла его, но не погибла, а светила на протяжении столетия. Потом переложила своё сердце в другое дитя и скрылась в объятьях матери, а на Индию сошло процветание.       История была настолько размытой, что Бала не могла понять ― правда это или нет, к какому времени относится. Конечно, самым тёмным временем Индии считалось завоевание страны Англией, но это было не так уж давно, и Дюжина чутко хранила память о тех временах, когда они объединились, чтобы противостоять чужакам, когда каждый занял подходящее место. А тут говорилось не об объединении, а именно о том, что знать последовала за человеком, который был светом.       «Что за нелепица, ― устало выдохнула Бала. ― Ничего не ясно. Может, это вообще ересь какая-то, а я тут зачитываюсь и пытаюсь привязать к нашей Матери».       Но дальше рассказ прервался, и автор вдруг стал говорить о чакрах, их названиях и расположениях. Бала перелистнула страницу обратно, несильно подёргала ― вдруг страницы склеены, но ничего подобного. После того, как калаун передала своё сердце другому и исчезла, а Индия стала благодарным краем, автор стал описывать чакры. Не совсем в том порядке, в котором обычно их описывали в священных книгах, но это не было принципиально.       Первой шла Вишудха… его исцарапанное горло привлекало взор.       Широкие, бледно сияющие линии обхватывали шею этого человека, рождаясь, как она могла догадаться, откуда-то из горла. Эти линии выглядели так, словно обхватывали его изнутри.       Внезапно вспомнив об Эдмунде Лайтвуде и сияющей чакре, Бала принялась жадно вчитываться в текст, но к концу с разочарованием поняла, что ничего нового она не узнает. Было написано, что Вишудха калаун воссияет первой, не просто даруя очищение и снимая пятна, а рождая защиту. Это, пожалуй, было единственным, что Бала слышала впервые. Всё другое она, как полагается порядочной индуистке, приверженице веры Махакали, Левой руки и шактистке, уже знала. «Вишудха есть врата на пути к великому освобождению для того, кто желает достичь богатства йоги и чьи чувства очищены и контролируются. Она сияет у того, кто становится великим святым, красноречивым, мудрым и наслаждающимся ненарушаемым покоем сознания. Он наблюдает прошлое, настоящее и будущее, становится всеобщим благодетелем и долгожителем, свободным от страданий и недугов, разрушителем бесконечных опасностей. Боги не способны противостоять ему».       Бала выдохнула и тяжело потёрла лоб, ощущая, каким холодным было её лицо. Ничего не понятно. А что понятно ― то вообще в общий контекст не вписывается. Не только самой книги, но и всех учений. Басу обучались не так, как другие семьи, ― как и брахманические роды Тхакуров и Дубеев, и владельцы книжных магазинов Банерджи, они изучали все направления индуизма, углубленно и тщательно, не только их собственный культ.       Поэтому она знала, что в таких значениях, что здесь описывались, чакры не использовались. Это было какое-то странное направление, где Вишудха дарует защиту, великое освобождение от связывающих оков тому, чьи чувства очищены и контролируются. Защита даровалась от рук достигшего чужих знаний — он разрушал бесконечные опасности и даже Боги не были способны противостоять ему. Из-за этого было ничего не ясно.       В дверь негромко постучали. Бала прикрыла книгу, и в дверной проём робко заглянула Джотсана. Её волосы были собраны в свободную косу для сна, на лице не было ни грамма косметики.       ― Бала? Увидела свет, решила узнать, спишь ты или нет. ― Сестра расслабленно улыбнулась, и Бала улыбнулась ей в ответ. Она кивнула на постель, и Джотсана скользнула внутрь. В белом длинном полупрозрачном платье она выглядела как сошедшая на землю Шакти, воплощение женской энергии и красоты.       Джотсана села на кровать, укрыв ноги большим одеялом сестры.       ― Проснулась из-за сна, больше не спится. Решила почитать. ― Бала невесело кивнула на книгу в своей руке. Джотсана посмотрела и хмыкнула. Длинный каштановый локон выбился из косы и упал ей на лицо; Басу изящно убрала его двумя пальцами.       ― Брахманские книги хорошо усыпляют, ― хихикнула она, а потом её лицо стало серьёзным и очень похожим на лицо Индиры. ― Что тебе приснилось?       Джотсана знала о случившемся в доме Вимала. Камал и Бала были такими рассеянными следующие два дня, что не заметить было нельзя. Джотсана расспросила их, и Басу не стали скрывать произошедшее. Услышанное произвело на вторую сестру огромное впечатление, но она не могла чем-то им помочь. Однако Бала поняла: Джотсана не могла полностью оценить всё произошедшее и понять, как сильно волнуются брат с сестрой, но, когда прозвучало имя Вимала Дубея, она кинула на Балу взгляд, не поддающийся расшифровке. И посмотрела так ещё раз, когда ей дали послушать диктофонную запись.       Джотсана ничего не сказала ни Бале, ни Камалу. Лишь ещё раз заверила старшую сестру в своей преданности и что она сделает всё, что от неё потребуется. Но этот взгляд Бала запомнила. Однако последние дни были наполнены такой ленивой степенностью и спокойствием, что разбираться в этом сейчас она не желала. Чем-то её будни напоминали то, чем она занималась до того, как Махакали решила связать её и Вимала Дубея узами брака. И тащить в них то, что только-только отпустило, Бала не хотела.       Но сейчас, возможно, просто поговорить и всё обсудить вполне можно было. Ночь всё раскроет и скроет.       ― Обещай не издеваться, ― выдохнула Бала.       ― По этой части у нас Камал, ― ободряюще проговорила Джотсана.       Бала молчала ещё какое-то время, потом встала с кровати, убрала книгу на стол, приоткрыла занавески, чтобы получить свет с улицы, и выключила лампы в комнате. Отсвет садовых фонарей падал как раз на кровать, и сёстры видели лица друг друга, но темнота вокруг словно заключала их в особый купол.       Джотсана взяла Балу за оказавшуюся ледяной руку, прекрасно угадывая, как той нужна её поддержка.       ― Мне снился… Вимал, ― наконец сказала она с трудом. ― В моей постели, ― весомо добавила Бала, напрямую глянув в глаза сестры.       Джотсана не смутилась, но в её взгляде мелькнуло удивление, а после ― настоящее волнение. И что-то близкое к страху.       ― Оу.       ― Но дело даже не в этом, во время секса он дал мне выпить своей крови.       Бала решила не деликатничать. Их с сестрой просветили по поводу отношений мужчин и женщин, когда они обе перестали быть девочками. А ещё иногда, после пышных собраний Дюжины, когда все уже изрядно выпили и разделились на компании, вместе с Каширой, её сестрой Фиген, Умой и другими молодыми девушками, часть из которых была замужем, а другая ещё нет, в тесном кругу они забавлялись разными «непотребными» разговорами. Так что не было ничего странного в том, что две сестры, одна из которых вот-вот выйдет замуж, обсуждают что-то похожее.       Однако волнение в глазах Джотсаны было каким-то… другим.       ― Обмен кровью — это закрытый ритуал перед свадьбой, который считается… ― начала Джотсана, но Бала досадливо поморщилась.       ― Равным по значению, даже если брак не заключён брахманом, да, я знаю. ― Она нервно зажмурилась, покачав головой. ― Думаешь, я просто нервничаю?       Джотсана всегда была самой рассудительной из их троицы. Она предпочитала думать, потом действовать, всегда взвешивала всё разумно и холодно. Она была тактичная, мягкая и нежная, как цветок жасмина. Её готовили не к управлению, а к помощи, к тому, что она станет советницей при сестре. Обычно у Басу такой союз не удавался ― младшие дочери стремились сиять в другой семье, хотя неизменно и поддерживали старших. У Джотсаны и Балы было по-другому.       ― Не исключено, но с другой стороны ― может, наоборот? ― разумно заметила Джотсана, пододвигаясь ближе к Бале и обнимая её. ― Богиня посылает тебе такие видения, чтобы показать, что союз благословен по всем правилам и всё будет хорошо? С Секаром тебе такие сны вроде не снились.       Джотсана знала это наверняка, потому что была одной из немногих, с кем Бала так подробно обсуждала отношения с Шарма. На те недолгие года у них сложилось что-то вроде своей компании ― два брата Шарма, трое Басу, Ума, тогда ещё Рай, Кашира, Харшид и Фиген Тхакур. Они все были такими молодыми; ни Секар, ни Сереш не спешили со свадьбами, хотя Секар был горячо влюблён в Балу, а Сереш и Ума были помолвлены. Им казалось, что впереди была целая жизнь и спешить было некуда. Даже Харшид и Бала, самые старшие и серьёзные среди них, наследники своих домов, были уверены в этом.       А потом Сереш погиб. Ума и Секар поженились, сердце Балы было разбито, и, столкнувшись с такой неожиданно тяжёлой реальностью, они все несколько разошлись по разным сторонам. Тхакуры стали вести более уединённую жизнь со своей семьей в Клифаграми, Шарма старались как можно реже попадаться на глаза Басу, а Бала со своим братом и сестрой занялись своими делами. Конечно, они всё ещё были ближе, чем кто-либо из Дюжины, но смерть Сереша и последующее расставание Балы и Секара почему-то имело на них огромное влияние.       Но о тех временах у Джотсаны остались исключительно счастливые воспоминания. Даже если Бала со своим горем позволила себе забыть лица, перестала цепляться даже за образы кузена и кузин, она всё равно помнила их разговоры. Иногда Джотсана считала, что так для Балы даже хуже. Но она всё равно знала о своей сестре и её отношениях с Секаром всё, поэтому могла сказать, что ничего настолько волнительного Бале никогда не снилось.       Поэтому, когда сестра грустно хмыкнула и покачала головой, Джотсана не удивилась.       ― Нет, к сожалению, ― пробормотала она, и в её глазах мелькнуло хорошо знакомое затравленное выражение, которое появлялось каждый раз, когда она говорила о Секаре Шарма с кем-то, кто знал о них. ― А может, я просто ещё не отошла от отравления, ― наконец устало хмыкнула Бала, но Джотсана была другого мнения.       И хотела обсудить кое-что другое. Содержание сна, конечно, может, и было отражением внутренних переживаний или «приключений» Балы, но Джотсана хотела предупредить сестру. Бала, конечно, не была дурочкой и хорошо разбиралась в людях, но сейчас младшая Басу чувствовала себя обязанной это сказать.       ― Бала, Вимал очень внимателен к тебе: он дарит подарки, пытается узнать тебя, помогает в твоих идеях… ― аккуратно начала она, но запнулась и попробовала по-другому: ― Я хочу сказать, что…       ― Что он влюблён в меня? ― Бала горько усмехнулась. ― Пожалуйста, избавь меня от…              ― Нет, я не про это. ― Голос Джотсаны был такой удивлённый, что Бала недоуменно глянула на сестру. И без того большие глаза Джотсаны округлились, в них застыло волнение. Она словно удивилась тому, что Бала вообще могла о таком подумать. ― Я так не думаю, ― твёрдо проговорила она, но тут же смущённо отвела взгляд. ― То есть Вималу ты, безусловно, интересна как женщина, ― проговорила сестра, будто извиняясь за свою категоричность, ― но дело не в этом. Он не влюблён в тебя. Он влюблён во власть, которой ты являешься. Я хотела сказать, чтобы ты была с ним очень осторожна, ― отважно проговорила Джотсана.       Бала посмотрела на сестру, а потом мягко рассмеялась, покачав головой.       ― Ты первая, кто так думает, ― сказала она, и в её голосе Джотсана услышала искреннюю благодарность. Было нетрудно догадаться, что старшая Басу пришла к такому же выводу. ― Камал, Секар и Ума уверены, что он влюблён в меня.       ― Может, и так, но… ― смущённо проговорила Джотсана, будто то, что она отрицала влюблённость Вимала в Балу, было для сестры оскорбительным. ― Власть он любит больше. Он такой. ― Она неловко пожала плечами, но в её словах проскользнула какая-то недосказанность. Словно она сказала не всё, что хотела ― или могла.       ― Как ты с ним тогда дружишь? ― вдруг с искренним непониманием спросила Бала. Ей и вправду было интересно. Их дружба не касалась Балы до того момента, как Вимал стал её женихом, но сейчас это было не ревностью или попыткой узнать, что там происходит между младшими наследниками Басу и Дубеев. Она хотела понять, как её сестра ладит с таким человеком, ведь, казалось, все несовершенства Вимала она видит прекрасно.       Джотсана чуть улыбнулась.       ― Как друг он замечательный. Он знает, что я ему ничего не дам, кроме своего общества, а потому его ожидания ко мне невысоки и мы можем спокойно дружить, как два равных человека. ― Она хихикнула, и Бала тоже негромко рассмеялась. ― Но ты… Ваша помолвка его с ума свела. Он очень взбудоражен, как ребёнок. ― Джотсана качнула головой. ― Он может не любить тебя, не быть влюблённым, но он окружит тебя заботой, роскошью и богатством, сделает всё, чтобы ты была довольна.       ― И попросит что-то взамен, не так ли?       Джотсана молчала, но это и было самым красноречивым ответом. Бала понимающе кивнула, но внутри у неё всё ещё были сомнения обо всём происходящем. Она уверила себя, что Вимал любит власть в ней, а не её саму, и только доверилась Джотсане, которая считала так же, как она. Трое людей, которым она доверяла не меньше, считали по-другому. Так может, надо было прислушаться и к брату с Шарма?              А может, и они, и Джотсана были правы. Желание Вимала получить власть не мешало ему быть влюблённым в саму Балу. Так может…       ― Давай уже ложиться спать, ― зевнула Джотсана. ― Тебе завтра в колледж, а у меня очередные занятия.       ― Останешься здесь? ― тут же спросила Бала, и сестра с готовностью кивнула.       Бала легла с краю, и Джотсана устроилась рядом с ней, обняв сестру и положив голову ей на плечо. Бала обняла её и уткнулась лицом в макушку. От волос Джотсаны пахло жасмином и грушей.       Запах успокаивал. Бала понадеялась, что в объятьях сестры ей не будут сниться кошмары… или что Вимал не посетит её снова.

***

Утром Бала миновала семейный завтрак и быстро направилась в колледж. Мать даже не успела высказать своё недовольство, вызванное тем, что Бала собралась на пары не в традиционной одежде, а в английском брючном костюме.       Она вообще не планировала задерживаться на учёбе, но встала в небольшую пробку у главной площади, поэтому подъехала только к началу пары. Она появилась в аудитории, тут же приковав к себе любопытные взгляды, потому что обычно члены Дюжины нечасто удостаивались чести появиться в колледже. Бала бывала в учебном заведении редко, но как любил говорить Камал: «Редко, но метко».       Поскольку за оставшиеся три минуты она не успела бы сдать практические задачи и свои собственные конспекты, Бала взяла материалы и ушла на последнюю парту. Она сдавала практическую реконструкцию, поэтому ей выдали необходимый набор и старую фотографию с крупными утратами. Бала расслабленно выдохнула и принялась за работу, не особо слушая лекцию. Бала сидела отдельно, никто никогда не подсаживался к главной наследнице Дюжины. Между ней и следующими студентами было два свободных ряда, поэтому Бала не ожидала, что на ближайшие полтора часа у неё была компания.       Она работала, внимательно контролируя результат, но при этом двигаясь как-то механически. Выстроенный порядок действий словно производился без её участия ― нанести лак, подсушить, удалить хлипкие детали, чтобы потом снова вернуть их. По краям с оборотной стороны фотография была заляпана клеем и остатками бумаги, которые скрывали часть изображения.       После расчистки Бала раскатала её на стекле и принялась заклеивать разрывы и заломы — восполнение утрат. Она перебрала несколько вариантов отрывок бумаг, которые ей выдали, и, выбрав наиболее подходящую, приступила к вставкам. Преподаватель, ответственный за практическую работу в колледже, что-то говорил о свойствах центрального проецирования и параллельном проецировании. Это была лекция из курса «Начертательная геометрия», который Басу слушала в начале учебного года, поэтому она позволила себе отвлечься.       Бала лениво размышляла, что большую часть практик проводят в архитектурных и реставрационных мастерских, на площадках реконструкций, но это было только на втором курсе, то есть в следующем году. Пока студентам давали письма, фотографии, наиболее успевающим — картины. Она думала: ездить ли со всеми или сдавать работы отдельно? К следующему году она уже будет замужем почти полгода и многое будет зависеть от Вимала Дубея. Конечно, мать внесла в брачный контракт пункт о её дальнейшем образовании и работе, но по факту всё могло круто измениться…       Бала закончила подклеивать тонкой бумагой разрывы и разломы, когда рядом с ней кто-то опустился.       ― Извините, я сяду здесь? ― с сильным акцентом проговорил мужской голос, и Бала, на секунду оторвавшись от фотографии, удивлённо посмотрела на мужчину, который уже располагался рядом с ней, пусть и почти на самом краю, за два места от неё.       ― Пожалуйста, ― незаинтересованно проговорила Бала и снова уставилась на свою работу. Мужчина рядом с ней не стал ничего говорить, просто молча писал лекцию, почитывал что-то. Бала краем глаза замечала, как двигаются его руки, длинные тонкие бледные пальцы с ручкой.       В голове у неё проигрывалась какая-то песенка, когда она, закончив восстановление фотографии, удаляла остатки подложки. Она довольно улыбнулась, рассматривая старый снимок города Мандви.       ― Неплохо, ― вдруг проговорил негромко голос с тем же сильным акцентом со стороны. ― У вас явно талант.       Бала посмотрела на своего соседа. Человеку перед ней было явно больше двадцати, у него были широкие плечи, грубоватое точёное лицо с квадратным подбородком, тёмно-русые волосы были утянуты в небольшой хвост, а на лбу и в уголках глаз уже появились первые морщины. У него были серьёзные тёмно-зелёные глаза, но улыбка казалась доброй и чуть взволнованной. Он казался старше Вимала и уж точно старше Балы.       ― Не талант, ― возразила она на бенгальском и сразу поняла, что у её собеседника возникли проблемы с переводом её слов. ― Учёба и труд.       Ему понадобилось полминуты, чтобы осознать её слова и расслабленно улыбнуться.       ― Не сомневаюсь. Вы же… госпожа из Дюжины?       ― Басу, ― спокойно представилась Бала. ― Рабия-Бала Басу.       ― Джеймс Стюарт, ― представился он и протянул ей ладонь.       «Везёт мне на англичан», ― подумала Бала, пожав руку в ответ. Педагог продолжал рассказывать лекцию, не обращая внимание на то, что делали на последнем ряду Басу и англичанин. Да даже если бы заметил ― едва ли посмел что-то сказать.       ― Можете называть меня Джем.       Бала удивлённо моргнула. Его назвали в честь десерта? Забавное сокращение.       Она решила всё-таки уточнить свои подозрения:       ― Англичанин?       ― Нет, ― вдруг с мягкой улыбкой сказал Джем, ― шотландец. Учусь тут на археолога-реставратора.       ― Учитесь? ― Бала окинула его внимательным взглядом и, решив не сильно деликатничать, спросила: ― А сколько вам лет?       Мужчина перед ней был именно мужчиной ― не юношей и не парнем, как сначала показалось Бале. Что же он делал в колледже?       ― Тридцать пять, ― ответил мужчина, и Бала удивлённо изогнула бровь. Этот англичанин был на год старше Девдаса и всего на несколько лет младше Индиры.       Она чуть насмешливо улыбнулась ― непроизвольно.       ― И вы до сих пор учитесь?       Джеймс Стюарт прикрыл рот рукой и негромко, чтобы не отвлекать внимание студентов, рассмеялся. Бала тоже улыбалась. Разговор ни о чём ― как неожиданно приятно было.       ― Понимаю, кажусь старым для этого дела, ― кивнул он, ― но это моя вторая специальность. Так-то я психолог.       ― Вот это разброс, от психолога до реставратора, ― улыбнулась Бала, невольно проникаясь интересом к разговору. ― А вы психолог какой направленности?       ― Я был криминальным психологом, ― вдруг сказал Джем. ― Сразу после института устроился работать в пару со следователем, составлял портрет маньяков и убийц, проработал в этом последние тринадцать лет. А потом решил срочно менять место работы, когда один из «клиентов» чуть мне зубами кадык не вырвал.       И Джеймс Стюарт приподнял голову, чтобы Бала могла увидеть неровные ямки на его горле, которые легко можно было соединить в круг ― как в детской раскраске.       Но честно говоря, Бала сначала смутилась тому, что незнакомец так легко заговорил с ней о чём-то личном, о своей работе. В Индии было две стороны медали: это грязь, антисанитария, калеки, нищие, СПИД и трупы в Ганге, а с другой стороны — это поток жизни, спокойствие, прозрение, осознание и добрые люди, полные чувства собственного достоинства. В Индии люди были довольно дружелюбны, когда в их внутренние дела не лезли чужие, особенно старались торговцы, но Дюжина вела закрытый образ жизни и не спешила рассказывать такие подробности первым знакомством.       Но и среди англичан Джеймс Стюарт был слишком открытым. Как правило, они неохотно выходили на диалог с индийцами, особенно зная, что перед ними высокопоставленные люди.       А возможно, ему было просто скучно. Ему было тридцать пять, и он явно не на лекции сюда пришёл. Бала с трудом, но могла назвать тут пару представителей состоятельных семей, которые вели какие-то дела с Дюжиной, остальные были ей незнакомы. Да и в целом различие между кастами было более чем очевидно: представители Дюжины или по крайней мере состоятельных семей отличались особой внешностью. В простом народе хорошо просматривалась история самой Индии: на территориях страны обитали местные разномастные племена, типичные черты которых как раз видны в простых индусах низших каст, шудрах и неприкасаемых.       Впоследствии их территории захватили белые люди, прозванные арийцами. Собственно, они ассимилировались с местным населением так или иначе, привнося свои гены, такие как высокий рост, более светлая кожа, ну и черты лиц. Метисы всегда получаются очень красивыми.       А поскольку из касты в касту перейти невозможно в принципе ― родился шудрой, помрёшь шудрой, ― то смешанная кровь из высших каст в низшие не перетекала. Так и получилось такое чёткое визуальное деление.       Оттого Бала и могла наверняка сказать, кто имел в себе какие-то задатки состоятельности и знатности, а для кого эта учёба была единственным шансом чего-то добиться.       Она появлялась в коллежде не сильно переживая о своём статусе. Кто-то выгрызал себе место зубами, видя единственный шанс подняться чуть-чуть выше в своём состоянии. Бала же могла просто делать то, что любила, и оставаться там, где была. Она училась потому, что сама этого хотела, а не потому, что для неё это был единственный шанс подняться на одну ступень выше. И даже не в кастовой системе ― а просто стать немного более состоятельным в будущем.       Но он… Джеймс Стюарт был настоящим чужаком здесь. Ни свой, ни чужой. Поэтому и вёл себя так, как вёл. Действительно, какая ему разница.       ― А почему архитектура? ― спросила Бала. Себе она сказала: «Молчать невежливо», на деле же просто хотела продолжить довольно интересный разговор. Её круг общения ограничивался членами Дюжины. С чужими поболтать доводилось не так часто. Кроме того, разговор не отвлекал её от замешивания акварели для тонировки утерь в фотографии, а Джеймс обещал быть интересным собеседником.       ― Всегда любил чертить и проектировать что-то, ― с лёгкой улыбкой сказал Джем. ― Среди двенадцати братьев я единственный, кто хорошо рисует и чертит.       ― Двенадцать братьев? ― спросила Бала удивлённо, на секунду отвлекаясь от своего задания. ― И не «чертить», а «чертит», последняя буква разная.       Джеймс устало выдохнул.       ― Уже год тут живу, никак язык на уровень не вытяну.       ― Иностранцев всегда видно, ― спокойно и ободряюще заметила Бала. ― Не вы один такой… Так у вас большая семья? ― В её глазах вдруг промелькнул неприкрытый интерес. ― «Стюарт» ― это же вроде фамилия шотландских королей? Вы не принц, случайно?       Джеймс ей улыбнулся.       ― Только если немного. Моя семья идёт от рода Шарлотты Стюарт, герцогини Олбани.       ― Тогда странно, что вы не Яков — по истории казалось, ваши предки любили это имя.       Джеймс тихо рассмеялся и понимающе кивнул. На этом моменте разговор чуть сошёл на нет; Бала снова занялась тонировкой, нанося поверх едва-едва видимого слоя ещё один, чтобы закрепить успех.       ― Принц — не принц, но не каждый день разговариваю с принцессой, ― вдруг сказал Джеймс. ― И да, признаюсь в своём расчётливом поведении, хотел с кем-то поговорить на бенгальском. У вас в Индии он не особо в почёте?       Бала вдруг напряглась. Не из-за того, что прозвучало предположение, будто бенгальский в Бенгалии не в почёте, ― а из-за того, что не обратила на сам язык должного внимания. Она без всяких проблем переключалась между хинди и бенгальским, просто отмечая, что индиец, видимо, не местный ― этот язык был распространён в Бангладеш и Бенгалии в частности, а хинди был более обширным. И, по какой-то неясной причине, на хинди всегда разговаривали с иностранцами, даже если тот демонстрировал хорошие знания языка. Особенно это касалось англичан. Словом, хинди — единый язык всех индийцев и их соседей и гостей.       Бенгальский был другим делом. В Калькутте его считали сакральным и очень важным языком. Дубеи во время праздников проводили свои обряды для людей на бенгали. Кроме того, здесь, в Калькутте, столице британской Индии до 1911 года, кипела творческая жизнь Индии, поэтому национальная идея придумана в большей своей части на бенгали.       И, несмотря на политику государства, не было ничего удивительного в том, что англичан до сих пор не жаловали. Дюжина вела с ними дела, людям не было запрещено их обслуживать и продавать что-то ― у тех же Шарма были дорогостоящие договорённости с английскими компаниями на драгоценные камни, — но нелюбовь к Англии легко прослеживалась. С ними не говорили на бенгали, только на хинди, а ещё лучше ― на хинглише.       А Джеймс Стюарт говорил на бенгальском. Да, ещё довольно неуклюже, но это был бенгальский. И это показалось Бале таким правильным и естественным, что она не обратила внимания.       ― В память о всём плохом местные редко говорят с чужими на бенгальском, только на хинди или хинглише. Они считают вас недостойными, ― ответила Бала. Понадеялась, что не звучала слишком оскорбительно, а потом подумала ― какая разница? Это же была правда.       Джеймс Стюарт тяжело вздохнул.       ― Это да. Помню, как в далёком тысяча восемьсот сорок пятом сжёг лавку одного из торговцев в Калькутте… Понимаю их нелюбовь ко мне, заслужил.       Бала тихо рассмеялась. Один из студентов вступил в громкую полемику с преподавателем. «Как забавно, ― подумала Бала, смотря на спокойного и дружелюбного Джема. ― После Секара едва ли я смотрела на мужчин. А тут ― и Вимал, и тот Эдмунд Лайтвуд, и этот мужчина. Как говорится: то не одного, а то сразу два, и все красавцы…»              ― Нелюбовь к англичанам ― дань традициям, ― сказала Бала, аккуратно подкрепляя место склейки разломов новым слоем и подсушивая.       ― Но их принцесса говорит со мной вполне спокойно.       ― Вы видели много принцесс? ― рассмеялась Бала.       ― Позволю себе бестактность и скажу, что вы первая, госпожа Басу.       ― Так вы же… А, точно. Двенадцать братьев.       Джеймс кивнул с самым несчастным видом.       ― Но на самом деле то, что делаете вы, меня безумно увлекает, ― сказал Джем, поглядывая на фотографию перед ней, которая из порванного клочка бумаги с нечётким рисунком превратилась в достойного представителя своего вещевого рода. ― Художник, химик, биолог, искусствовед… Я поступал на реставратора, но сбежал спустя неделю. Зато чертила из меня вышел хороший.       ― «Чертила», ― прыснула Бала, переходя на английский. Джеймс вопросительно изогнул бровь, видимо решив, что она его оскорбляет. ― Чертила вы или нет, я сказать не могу, но, судя по профессии, вы должны быть чертёжником. ― Джеймс уронил лицо на ладони, посмеиваясь над самим собой. Бала тоже не прекращала улыбаться. ― А бенгали — сакральный язык для нас, особенно здесь, в Калькутте, где наши брахманы на нём говорят о силе нашей Богини. Говорить на нём с чужаками ― будто оскорбление.              Джеймс понимающе что-то промычал, задумчиво постукивая по парте. Бала наблюдала за ним с неким любопытством, и, хотя почти никакого сходства не было, в этот момент, в профиль, он вдруг показался ей похожим на Вимала и Камала одновременно. Члены Дюжины в целом обладали более… изящной внешностью, напоминающей европейскую, но сейчас сходство показалось ей почти преступным.       Бале пришлось моргнуть три раза, отвернуться, посмотрев в окно, где под тенью деревьев сидели юноши и девушки, и только после этого она снова посмотрела на Джеймса Стюарта. Он оглянулся на неё, и большая часть сходства пропала. Но Балу почему-то всё равно это взволновало.       ― Значит, не суждено мне поднять язык в непосредственной его среде обитания, ― сказал Джем довольно драматично, и Бала улыбнулась формулировке.       ― Поживите здесь год-два — и будете говорить вполне сносно.       Джем закатил глаза ― вероятно, «сносно» его не устраивало, но Бала больше не знала, что сказать. К её облегчению прозвенел звонок, и студенты закопошились. Джем посмотрел на неё.       ― Идите первая, принцесса, ― сказал он, улыбнувшись. ― Я подожду.       Сдача задания была первой. Бала рассказала, что и как она делала, в каком порядке, преподаватель задавал ей уточняющие вопросы. Это было не так сложно, и Бала машинально что-то отвечала, рассказывала, но мысли её были далеко. Она спиной чувствовала внимательный взгляд Джеймса Стюарта, и, непонятно почему, это её волновало. Ничего необычного, что отличало его от других англичан, в нём не было. Ну да, вроде как принц, ну и что? В современном мире послы, которых частенько принимают они с матерью, будут поважнее и повлиятельнее.       Джеймс Стюарт ничем не отличался от них. Он не стоил вообще никакого внимания сверх того, что она уже уделила ему.       Выходя из аудитории, Бала на секунду обернулась, не сбавляя шаг. Джеймс Стюарт спускался к кафедре широким и властным шагом, его зелёные глаза были лишены любого намёка на прежнюю дружелюбность — решительный и властный взгляд. Он остановился у стола преподавателя и положил перед ним тетрадь.       ― А теперь я расскажу вам о разных видах мостов, ― заявил Джеймс Стюарт на английском таким тоном, что никто бы не стал с ним спорить.       Сходство с Вималом Дубеем было очевидным, отрицать его было нельзя. Бала поспешила выйти из аудитории.       «Тянет меня на таких, как он, ― вдруг подумала она, спуская вниз по лестнице к выходу из кампуса. ― И Вимала в жизни моей стало много, и других мужчин на него похожих… А интересно, похож ли Секар на него?»       На первый взгляд между Дубеем и Шарма не было никакого сходства, и Бала могла предположить, что и внутри эти люди абсолютно разные. Возможно, так и было, а возможно, ей было так проще думать.       «Может, и хорошо, что не похожи, ― неожиданно развеселившись, хмыкнула Бала. Она достала из сумки стеклянную бутылку с водой и сделала глоток прохладной жидкости. В воде были привкусы каких-то кисловатых трав, но Басу не обратила внимание. Служанки часто добавляли лимон с мятой, Индира любила так пить воду. ― Было бы неловко, если бы сходство между ними было очевидно… и куда сложнее».       Она грустно улыбнулась. Мысли о Секаре Шарма больше не рождали злость, обиду, гнев или ненависть, ― только светлую тоску.       Дневная Калькутта горела огнём и радовала зеленью. Редкий пробегавший ветерок доносил прохладу с реки и Бенгальского залива и вместе с тем лёгкую кислость загрязнённых вод. Сознание тут же заполнил шум улиц, шоссе, автостоянок, разговоров студентов. Бала ощутила, как шаловливо проник под одежду ветер, подкинув полы её пиджака. Некоторые студенты смотрели на неё с нескрываемым удивлением: наследница Басу — и в такой одежде. Многие, даже если не знали её в лицо, угадывали семейной сходство. Да и золотой перстень с головой львицы гордо сиял на её пальце.       Бала поймала своё отражение в одной из зеркальных дверей и поняла, что она не слишком-то и похожа на индианку. Как только Джеймс Стюарт угадал в ней Басу? Пышные каштановые волосы были подняты в высокий хвост, глаза подведены острыми чёрными стрелками, а светло-голубой брючный костюм представлял собой идеальное сочетание стиля. Пиджак, больше нужного на размер, белый топ и зауженные брюки, которые подчёркивали красоту женских ног. Костюм смотрелся безупречно, хоть брюки и приоткрывали острые щиколотки, а остроносые лодочки на тонком высоком каблуке не отвечали требованию индийской моды.       И всё-таки Бала не смогла сдержаться и не улыбнуться той себе, что она видела в зеркале, ― пожалуй, в чём-то чужой, но очень желанной. Вспомнив утреннее недовольство матери, она улыбнулась ещё шире.       Бала снова развернулась, не спеша вышла из тени, направилась по дороге на парковку, надеясь, что этот день будет счастливым или хотя бы спокойным. Она вдруг поняла, что даже не против, если Вимал приедет к ним с каким-нибудь новым подарком для неё или предложит встретиться сам. У Балы было хорошее настроение, по-настоящему весеннее: хотелось почувствовать себя красивой невестой, у которой было всё хорошо, которая могла беззаботно смеяться и радоваться, ― и желательно больше никем.       Она уже открыла дверь в машину и положила свою сумку на пассажирское сиденье, как вдруг снова ощутила это. То же чувство, которое уже овладевало ею в тот момент, когда они с Вималом оказались в толпе. На неё кто-то смотрел. Бала ощутила, как чужой взгляд прошёлся по ней плетью, оставив ожог на левой щеке, и резко развернулась.       На парковке было мало людей. Два совершенно незаинтересованных ею парня, девушка в английской одежде, которая куда-то быстро удалялась, и сама Бала. Даже студентов в колледжном парке было не так много. В этот раз с ней не было Вимала, который мог отвлечь её, поэтому Басу продолжила крутить головой, желая найти того, кто смотрел на неё.       Она нашла этого мужчину неожиданно, глаза зацепились за тёмное пятно, и она вгляделась в него. Он стоял за пятнадцать метров Балы, но она внезапно увидела его очень хорошо.       Человек был высок, худощав, небрит, в грязно-коричневых штанах и белой рубашке, казавшейся серой и не слишком чистой. Издали он выглядел довольно молодо, чёрные волосы торчали огромными наэлектризованными пучками, а пронзительный взгляд тёмных глаз производил впечатление такой силы, что это граничило с ощущением сдерживаемой страсти к насилию. Его тёмные густые брови почти срослись над хищным ястребиным носом.       Бала смотрела на него пару секунд, отметив, что был он не таким уж и молодым, значительно старше Индиры, а взгляд его был не столько сильным, сколько затравленным и кровавым. Обычно такое пламя разгоралось в глазах членов Дюжины, когда они приносили кровавую жертву Матери.       Они смотрели друг на друга около десяти секунд, когда ярость в нём перестала сдерживаться. Такое выражение можно было наблюдать на лице тех, кто участвовал в кровавых развлечениях. И именно в эту минуту, ни в какую другую, Бала его знала.       В метрах пятнадцати от Басу стоял её отец. У неё были ещё какие-то сомнения первые секунды после того, как эта догадка озарила, но они быстро исчезли. Ошибки быть не могло: это был её давно пропавший отец. Бала его-то почти и не помнила, но почему-то узнала именно в это мгновение.       Адитья Тхакур. Он был старшим сыном Эрита Тхакура, названного в честь его младшего брата. Ратнам Тхакур ― отец Харшида, Каширы и Фиген ― и Сирша Тхакур, блистательная разведённая женщина Дюжины, были его младшим братом и сестрой. Довольно молодым он женился на не менее юной Индире Басу, чтобы укрепить связь Басу и Тхакуров, соединить два рода, которые всегда шли рука об руку.       Брак этот не был счастливым.       Бала не знала, что произошло. Вскоре после рождения Камала отец стал нервным и взволнованным, а потом что-то произошло с ней. Бала не помнила, что именно, ― Камал и Джотсана знали, мать знала, а Бала… не помнила. Не то что не знала, именно не помнила. Ей говорили, и не один раз, но она так и не смогла сохранить это в памяти ― как не могла сохранить и многие лица.       После этого случая отец исчез. Как говорила Дюжина ― позорно сбежал, и только пару лет назад Тхакуры смогли восстановить своё имя после поступка брата. По словам Харшида и Каширы, Ратнам запретил детям упоминать его имя, Сирша жила так, будто у неё был только один брат, а Индира жила в блаженном неведении, вдова она или нет. Правда, около полугода назад Харшид весьма взволновал своих кузенов, сказав, что отец пытался связаться с братом и сестрой, но что-то не заладилось, и встреча не состоялась. Не то чтобы кто-то жалел об этом, но старшие заволновались: Адитья был неадекватен в последние месяцы пребывания дома и мог представлять угрозу для детей и племянников.       Сейчас эта возможная угроза стояла в метрах пятнадцати от Балы Басу, родной дочери, и смотрела на неё так, как смотрят тигры перед тем, как броситься на антилопу и завалить её, разодрав горло. Бала замерла на месте, не зная, что делать.       Её сердце бешено забилось. Они смотрели друг на друга не отрываясь, а потом — Басу сама не поняла, зачем и почему она на это решилась — Бала сделала аккуратный шаг к нему. Сердце колотилось так быстро, что грозилось сломать ей все кости, вырваться из тела, проломив грудную клетку. Она почувствовала, как каждый вдох даётся ей с трудом, а тело будто стало тяжёлым и неподъёмным, ноги еле передвигались. Воздух вокруг словно стал тягучим и влажным, Бала будто пыталась вылезти из огромной реки с вареньем или джемом.       Адитья смотрел на Басу какое-то время, пока она с таким трудом пыталась пробраться к нему.       «Стой, ― сказала Бала сама себе. ― Ничего хорошего тебя там не ждёт. Зачем ты вообще хочешь подойти к нему?»       Но, конечно, она не остановилась. Она была меньше чем в пяти метрах, когда отец вдруг развернулся, беспородно пересёк газон и скрылся за поворотом.       ― Стой, ― прохрипела Бала. Она не поняла, почему это было так важно — дотянуться до него, поймать, взять за плечо и спросить… Спросить… ― Подожди…       Она остановилась там, где стоял Адитья Тхакур ещё пару минут назад. Она хотела броситься за ним, догнать, но вдруг с кристаллической простотой поняла, что не сможет. В другой раз она могла бы, но сейчас она вдруг почувствовала, что сил никаких не было. Бала тяжело опустилась на колени, не переживая, что испачкает дорогой костюм землёй, пылью и травой. Она чувствовала запах крови и какого-то лекарства, но не разобрала, что это было.       ― Вернись… ― с трудом проговорила она. ― Я должна… Я должна узнать…       «Я должна узнать, как добиться спокойствия для калаун», ― закончила она мысль про себя и почувствовала, как последние силы оставляют её. Сердце билось безумно быстро, и этот стук сливался в какую-то безостановочную вибрацию, которая сотрясала Басу изнутри. Всё тело снаружи тряслось от дрожи, её бросило в холодный пот. Бала подняла руку и прижала её к сердцу, желая остановить это бешеное биение.       «Нет-нет, ― вдруг упрямо вскинулась Бала. Даже не Бала ― львица, что была внутри неё. ― Я не могу остаться здесь, не могу стоять на коленях. Надо подняться, сейчас же…»       Она с трудом выпрямила одну ногу, упираясь в землю. Какая-то часть её мозга понадеялась, что каблук не треснет и не сломается: казалось, она зацепилась за землю им как крюком, лишь бы подняться. Перед глазами всё плыло. Бала зажмурилась, чувствуя какой-то обжигающий запах в носу, а потом усилием воли дёрнула своё тело вверх. Встала, зашаталась и уже почти поверила, что сейчас упадёт ― хотя отчаянно этого не хотелось, — как вдруг её с силой схватили за плечи.       ― Эй-эй, госпожа, ― сказал ей кто-то на английском. ― Не умирать. Везёт же мне на вас в уязвимом состоянии.       Её аккуратно обняли за талию, прислонили к своему плечу и потащили в сторону.       ― Она живая хоть? ― спросил другой мужской голос на английском со странным акцентом. ― У неё нет эпилепсии или вроде того?       ― Я не её брат, чтобы знать, ― резонно заметил первый мужчина и усадил Басу на скамейку или нечто такое. Зрение было размытым, Бала видела только два нависших над ней пятна. ― Госпожа?       ― Принцесса, ― сказал второй, ― вы нас очень подставите, если умрёте тут на наших руках.       Бала не знала, что ей сказать, что она вообще могла сделать, поэтому она начала быстро моргать, чтобы скорректировать зрение. По щекам потекло что-то влажное ― на глазах была пелена слёз, из-за чего зрение было нечётким. Бала пару раз вздохнула и вслепую сделала глоток воды из бутылки, которую кто-то вложил ей в руку. «Суждено умереть на парковке ― умру, что поделать», ― решила она.       Ещё через минуту зрение стало чётким, и она узнала своих неожиданных спасителей. Узнала их благодаря голосам, да и сверкающие серые глаза были хорошо ей знакомы. Эдмунд Лайтвуд сидел перед ней на корточках, обеспокоенно заглядывая в лицо, а рядом за плечи её держал… Джеймс Стюарт. Да, пожалуй, это был он — Бала смутно вспомнила его акцент. Оба мужчины взирали на неё с беспокойством и волнением. Джем держал её руку, помогая выпить воды.       ― Госпожа Рабия-Бала Басу, ― по-своему бойко, но заметно взволнованно спросил Эдмунд, ― вы чего так пугаете?       ― А чтобы вы не расслаблялись в этой нашей Индии, ― с трудом, как пьяная, проговорила она.       ― Шутите, это хорошо, ― хмыкнул Эдмунд, поднимаясь. ― Вы что, одна приехали? Я думал, за вами пару охранников и десяток служанок бегают стайкой.       ― Я-то одну служанку с трудом выношу, а вы десять хотите. ― Бала устало потёрла лоб рукой.       ― У вас какой-то приступ? ― спросил Джем. ― Паническая атака, может, эпилепсия, нервный срыв? Диабет и сахар упал? Дать вам что-нибудь пожевать?       ― Нет у меня ничего, просто жизнь сама по себе не сахар, ― буркнула Басу, а потом посмотрела на Джеймса. ― А что у вас есть пожевать?       Джем протянул ей сладкий батончик с кокосом в белой шоколадной глазури, и Бала принялась бездумно есть его. Два англичанина сидели рядом с ней молча, высматривая признаки нездоровья, но Бале уже и вправду стало лучше. Эдмунд Лайтвуд дал ей свою бутылку, и после нескольких глотков прохладной воды стало намного легче.       Она не могла понять, почему вообще так спокойно сидела рядом с ними и почему они вдруг оба решили ей помочь. Волнение их было искренним и ненаигранным, и, вопреки обычным ситуациям, это её не волновало. Она не могла понять, когда Камал или Джотсана хотели о ней позаботиться, потому что считала своей обязанностью заботиться о них; отвергала помощь матери и с подозрением относилась к Вималу, но тут Бала Басу чувствовала себя спокойно как никогда. Ей казалось естественным сидеть тут, принимать еду и воду из их рук, ― так же естественно, как дышать.       Казалось, они были знакомы уже много лет. Принимать их помощь было понятным и простым. Бала почувствовала, как к ней снова возвращаются силы. И хотя ужас встречи с отцом ― да и сам факт этой встречи ― забыт не был, но вдруг показался не таким уж и ужасным.       Но все эти мысли пролетели так быстро, что Бала за них не зацепилась. Отметила и забыла.       ― Вкусно, спасибо, ― пробормотала она, слабо кивнув. Джем похлопал её по плечу.       ― Вас отвезти домой, может? ― спросил он. ― Я умею водить машину.       ― Я тоже, ― тут же подключился Эдмунд. ― А ещё у меня опыт в ношении вас на руках есть, как бы неуместно это ни звучало.       Джем удивлённо изогнул бровь. Бала хмыкнула и покачала головой.       ― Если кто-то из моих увидит, что меня привезли два англичанина, они сначала сожгут вас, а потом ― меня. Так что я своим медленным шагом.       Джеймс и Эдмунд переглянулись. Они явно не были знакомы друг с другом, но почему-то почувствовали острую необходимость помочь этой девушке. В тот момент, когда они с разных концов парковки увидели, как эта гордая госпожа падает, они бросились к ней, желая поднять и помочь. Даже не здороваясь, не сговариваясь, они подхватили её, отвели сюда и уже прикидывали варианты, что можно сделать.       Ничто другое не имело значение. Только помощь ей.              ― Нет, ну так не годится, ― бойко возразил Эдмунд. ― Вы же не доедете, а если авария? Перетерпят эти ваши господа из списочка.       ― «Господа из списочка»? ― хмыкнула Бала. Лайтвуд пожал плечами, не видя проблемы в своих словах.       ― Ваша Дюжина же живёт в районе Эмир Дхан, не так ли? ― вдруг спросил Джем.       Эдмунд фыркнул.       ― Как-как? Эмир Дхан? «Богатые богатства»?       Бала закатила глаза.       — Это англичане так прозвали район, где живут члены Дюжины… Хватит смеяться.       Эдмунд прикрыл рот рукой и покорно закивал, но не смог сдержать смех. Бала и Джем милостиво дождались, пока он прекратит. Неожиданно, но Бала почувствовал себя лучше от его смеха.       ― Мы можем подвезти вас с другой стороны, а там вы сами доедете, ― продолжил Джем. ― Не хочется потом узнать, что благородную принцессу нашли на задворках какого-нибудь бедного района.       Бала задумалась, прислушалась к себе. Не то чтобы ей особенно хотелось проводить время с англичанами или доверять им свою жизнь, но она чувствовала, как ей нехорошо. До дома-то она, может, и доедет ― однако в каком состоянии и как быстро, она не могла ручаться. Но заявиться домой с англичанами… Да даже если просто кто-то увидит её с ними…       Ей хватало проблем. Поэтому Бала снова покачала головой, но у неё уже была достойная альтернатива.       ― Я дам вам домашний номер, ― проговорила она. ― Позвоните и попросите моего брата приехать.       Она запоздало поняла, что отдавала приказы, как своим прислужникам или камеристке ― хотя с Каширой она разговаривала на порядок мягче, ― в разговоре с англичанами, один из которых занимал хороший пост в посольстве, а другой был значительно её старше, и они явно не заслужили пренебрежительного отношения. Бала, конечно, не собиралась извиняться, но ей надо было чуть смягчиться. Раненная, львица становилась опаснее в два раза.       Но что Эдмунд Лайтвуд, что Джеймс Стюарт, казалось, не заметили её приказного тона. Они о чём-то бегло переговорили на английском ― Бала прикрыла глаза и не стала вникать, — после чего Джеймс записал продиктованный номер на бумажке и отошёл к ближайшему телефонному автомату, а Эдмунд остался с ней, помогая допить чистую воду. Он понимающе ничего не говорил, не пытался заполнить тишину глупым разговором, а просто сидел, и взгляд его серых глаз был какой-то сосредоточенный и задумчивый. Он смотрел в ту сторону, где они с Джеймсом Стюартом забрали госпожу Басу, и думал, думал, думал…       Когда Джем вернулся, он принёс небольшую упаковку чоле бхатура. Бала благодарно улыбнулась, принимая еду из рук англичанина. Ей действительно стало немного легче, когда она начала есть.       ― Какой-то Камал буквально не успел сбросить звонок, я услышал только быстрый топот ног, когда описал ему ситуацию, ― сказал Джеймс, чуть хмыкнув. ― Неужели сегодня встречу индийского принца? Как это по-вашему? Магараджа?       ― Махарадж, ― машинально поправила Бала, хотя Джеймс просто использовал непривычную форму. ― И мой брат не совсем… ― Она вдруг запнулась, и какая-то мысль, быстрая и неуловимая, проскользнула в её голове, чтобы тут же исчезнуть. ― Махарадж — мой дядя, а после будет мой муж.       Лайтвуд обжёг её щёку внимательным взглядом, и Бала перевела на него усталый взор. Какое-то смущение, нервоз скрылись в его серых глазах. Настоящее беспокойство. Да вот только что он мог знать, чтобы беспокоиться о ней?       ― Вы замуж выходите? ― спросил он. ― Мои поздравления, госпожа, если они уместны. ― Он тут же посмотрел на Джеймса. ― Мы, кажется, не успели познакомиться, одноземелец. ― Он протянул ему руку. ― Эдмунд Лайтвуд.       ― Джеймс Стюарт. ― Мужчина пожал протянутую руку, и в этот момент Бала в их глазах увидела те же вопросы, что возникли и у неё. Почему они все здесь? Почему помогают ей ― чужачке с, очевидно, вражеской стороны, которую даже не знают? Джем неловко улыбнулся. ― Можно просто Джем.       Они попытались о чём-то поговорить, рассказали друг другу, кто они, но разговор как-то не задался, и они замолчали. Бала, которая по статусу наследницы бывала в обществе чаще, чем ей порой хотелось, умела и завести беседу, и закончить её, но никогда в свете не было принято молчать. Молчание всегда было неловким, и его спешили прервать. Только в компании брата и сестры Бала могла помолчать, подумать о чём-то своём и не бояться, что она оскорбит кого-то этой тишиной.       С этими двумя было почти так же. И впервые за эти недели, что предшествовали помолвке, Бала вдруг ощутила себя в безопасности.       Камал появился в рекордные сроки. Взъерошенный и взволнованный, он выскочил из явно нанятой машины, судорожно что-то кинул на сиденье, а потом его глаза нашли сестру. Вся фигура Камала чуть расслабилась, когда он увидел, что Бала в порядке, но бросился он к ней не менее отчаянно. За ним, ничуть не уступая в скорости, из машины выскочила Джотсана. Они оба были в домашней одежде: сестра успела только наспех накинуть на плечи палантин, чтобы придать одежде более-менее приличный вид, и брат неаккуратно обмотал через плечо ангаваштрам. Джотсана была чудо как хороша в простом, но аккуратном сиреневом сари с тонкой изумрудной росписью, лёгкой юбкой, раздельным плотным верхом; а почти неприлично открытые плечи прикрывал палантин.       ― Бала! ― Камал подлетел к ней, схватив за плечи, внимательно осмотрел. Эдмунд Лайтвуд и Джеймс Стюарт деликатно посторонились, но взирали на картину с интересом.       ― Что случилось? ― с характерными для Басу властностью и требовательностью произнесла Джотсана.       Джеймс Стюарт удивлённо приподнял бровь и в поисках поддержки обернулся на другого англичанина. Бала выглядела как кто-то, кто должен управлять и командовать, быть жёстким и требовательным. Джем не мог сказать, в чём это заключалось, но по гордому взгляду янтарных глаз, особому изгибу губ и сосредоточенному выражению лица было видно, что Бала Басу ― та, кто правит. У её сестры были не в пример более мягкие черты лица, и почему-то от неё было неожиданно услышать такой тон. Эдмунд Лайтвуд, перехватив направленный на него взгляд, лишь пожал плечами. Он хорошо помнил то выражение, с которым Джотсана Басу посмотрела на него, когда он внёс бессознательную ― ну, почти ― Рабию-Балу на руках в дом той семьи. Если бы у этой на вид хрупкой девушки заронилось хоть маленькое подозрение в том, что он причастен к недугу её сестры, она бы ему горло зубами перегрызла.       Но Джему, очевидно, это ещё предстояло узнать. Поэтому в ответ Эдмунд лишь особым образом скривил губы.       ― Стало нехорошо, ― отстранённо проговорила Бала, потирая лоб. ― Чёртова погода…       Она заметила, как брат и сестра чуть подрасслабились. Обменялись взглядами, словно что-то решая между собой. Когда они снова посмотрели на старшую сестру, Бала чуть прищурилась, давая понять, что объяснит больше чуть позже.       ― Хорошо, поехали домой, ― вздохнул Камал и только после этого посмотрел на англичан. ― Спасибо, ― коротко произнёс он. Потом хмыкнул. ― Что бы там ни было.       Эдмунд усмехнулся.       ― Хотел сказать «всегда рады», но надеюсь, что удовольствие носить госпожу Басу на руках после обморока мне больше не светит.       ― Мы тоже надеемся, ― высокомерно заявила Джотсана, тряхнув пышными кудрями. ― И да, спасибо, ― проговорила она куда менее охотливо.       Джотсана помогла сестре подняться, Бала обняла её за талию. Камал коротко кивнул мужчинам и первым направился к машине сестры.       ― Благородные принцессы машину водят? ― спросил Джем.       Джотсана явно не хотела отвечать, но приличия обязывали ― да и, кроме того, не было похоже, что англичане как-то связаны с состоянием Балы, ― и её ответ был почти что дружелюбным:       ― И очень хорошо.       Джем улыбнулся ей, и Джотсана успела заметить это, прежде чем отвернуться. Порыв ветра чуть подкинул юбку её платья, и Джем посмотрел на тонкий узор. Рисунок ткани прекрасно дополнял вышивку с розовыми зарослями, вышивка казалось тонкой, ручной. Каждый листочек, каждая роза. Стебли будто бы оплетали стан второй госпожи Басу, цветы ниспадали водопадом на шлейф, отцветшие бутоны свисали с плеч, а вдоль стеблей угрожающе сверкали шипы.       «Очень кропотливая работа, ― подумал Джеймс неожиданно даже для самого себя. ― И эти розы… Опутывают свою хозяйку, но готовы пустить кровь, если кто-то не побережётся шипов. Не столько красиво, сколько опасно, ― под стать местным принцессам».       Они с Эдмундом Лайтвудом ― ещё одно весьма неожиданное знакомство ― попрощались, пожелали Бале удачи, после чего Джотсана с сестрой сели на заднее сиденье, а Камал уселся за руль. У Эдмунда мелькнула мысль, насколько законно вождение этого явно несовершеннолетнего парня, но вслух он, конечно, ничего не сказал.       ― Ты их хорошо знаешь? ― вдруг спросил Джеймс.       ― А что?       ― Думаю, чего помогать кинулся, ― выдохнул Стюарт, запрокинув голову и наблюдая за тем, как лениво двигаются по голубому небу белые облака. ― Я сам её знаю только минут… тридцать?       Он вдруг отчаянно захотел найти причину, по которой сел сегодня рядом с этой индийской принцессой и заговорил с ней. Джем был старше её на сколько… Лет десять точно? Да и чужакам всегда кто-нибудь мягко, но намекал ― к девушкам из Дюжины лезть не стоит, себе дороже.       Чего ему нужно было от этой Балы Басу?              Эдмунд проследил за тем, как машина Басу скрылась за поворотом.       ― Тоже задаюсь этим вопросом, ― медленно проговорил он, и почему-то в этой фразе было очень много невысказанного подтекста. Эдмунд задумчиво сжал и разжал ладонь, посмотрел на неё, будто что-то в линиях его жизни могло подсказать, почему уже второй раз он сталкивается с Басу вот так. ― Я ни их самих, ни их Дюжины, чего скрывать, не очень понимаю и люблю. И с чего бы мне…       Джеймс Стюарт хмыкнул.       ― Может, мы просто не сволочи? ― предположил он.       Эдмунд Лайтвуд странно пожал плечами, словно не совсем согласный с этим утверждением.

***

В машине Бале стало на порядок лучше, и она смогла, волнуясь и морщась, рассказать, что произошло. Пару минут было тихо, а потом Камал ― не Джотсана, покорная и преданная матери, вторая наследная дочь, а Камал, — тот, кто всегда держал мать на расстоянии от себя, который не считал нужным себя опекать, который всегда предпочитал решать проблемы сам, вдруг выдал:       ― Надо сказать матери. Пусть спустит собак, и они найдут отца. Он не должен приближаться к тебе.       Бала, которая отвлеклась на проплывающий мимо хорошо знакомый пейзаж за окном, глянула на брата в зеркало заднего вида. На его лице, как и на лице Джотсаны, появилось то самое выражение, с которым они вспоминали роковой момент, когда произошёл раскол в семье Басу. Не последний, правда, но, без сомнения, самый первый.       ― Не надо говорить матери, ― возразила Бала. Камал, видимо, другого и не ожидал, поэтому приготовился спорить. ― Я же сказала: я не уверена, что видела именно его, ― гладко соврала она. ― Может, сначала надо у врача провериться, может, я больна? И нервничаю много, всё же не так просто…       ― И появление отца в эту картину вписывается просто ужасно! ― заявил Камал, чуть скидывая скорость, заметив подальше женщину с пятью детьми. В Индии правила дорожного движения в таких жилых районах соблюдали не так чётко, как в более богатых, поэтому тащились они довольно медленно и Камал старался сильно не отвлекаться. Но тут срочно надо было обсудить ситуацию до того, как они попадут домой. ― Мама должна знать! Она не подпустит его к тебе, а он не имеет права…       ― Так что он сделал в итоге? ― спросила Бала. ― Что он сделал тогда, прежде чем сбежал? ― Камал закрыл рот и не ответил. Бала перевела взгляд на сестру, которая всю дорогу держала её за руку.       Выражение лица Джотсаны стало острым и сожалеющим.       ― Ты же всё равно не запомнишь, ― произнесла она с жалостью и страхом. Их с Камалом одолевали одни и те же чувства. Они боялись за благополучие сестры.       ― Скажи мне, ― потребовала Бала. Джотсана вздохнула и посмотрела сестре в глаза.       ― Он ударил тебя, ― ровно сказала она. Глаза Балы расширились. ― Ударил, и ты упала. Ударилась головой и именно с того момента начала забывать лица.       Бала выслушала её молча. Кивнула.       Через три минуты спросила:       ― Ты что-то говорила?       Джотсана грустно выдохнула и покачала головой. Камал сжал руль так сильно, что у него побелели пальцы. Бала поняла, что главное снова ускользнуло от её разума, и сникла, разочарованно уставившись в окно. Глупый её мозг.       ― И всё же, ― продолжил Камал так, будто разговора про отца не было и для него. Он не любил вспоминать тот момент. Он был совсем малышом, ему было лет шесть, и, когда его сестра упала, он испугался и бросился к ней. Тогда он впервые почувствовал ярость. Ярость такой силы, что она, казалось, бурлила и кипела в его крови, и он, тогда ещё маленький мальчик, не понимал, что именно хочет сделать. Он просто хотел… Хотел… ― Матери надо сказать.       Сейчас, когда прошло восемь лет, Камал Басу, четырнадцатилетней парень, известный в Дюжине как умный и сообразительный, но беззаботный и весёлый, понимал, что он хотел сделать. Он был готов убить отца. Скинуть его с лестницы или просто разбить голову. Бала была его сестрой, его старшей сестрой. Какого чёрта кто-то посмел её трогать?!       Бала устало выдохнула. Она чувствовала себя как выжатый лимон или больше того ― как сок этого лимона, который выдавили в узкий сосуд. Ей не хотелось спорить, не хотелось прикладывать никаких сил к тому, чтобы убедить поступить так, как хотела она…       Но иначе ни с Камалом, ни с Джотсаной было не справиться. Как и маленькие львята в прайде, младшие Басу подчинялись более сильной и властной сестре. Бала никогда не любила подавлять их, как порой делала мать, но её авторитет был незыблемым. А для Камала фигура Балы была, пожалуй, даже более внушительной, нежели материнская.       ― Я сказала — нет, ― твёрдо проговорила Бала. Джотсана уставилась на свои руки, а Камал упрямо поджал губы. ― Я не хочу ввязывать в это мать. У меня и так проблем полно, не хочу ещё в это лезть. Дайте я решу хоть один вопрос, потом будете ставить новые.       ― Ты… ― начал Камал, но Джотсана его перебила. Она, как и брат, как и мать, очень скоро поняла, что мир в доме имеет свою цену и цена эта ― позволять Бале делать всё, что ей взбредёт в голову. Индира Басу, как истинно мудрая женщина, приняла эту правду со всей своей стойкостью и шла ей навстречу. Почти всегда. На этом до сих пор и держалась их семья.       ― Мы просто хотим, чтобы ты была в порядке, ― миролюбиво и дипломатично произнесла младшая из дочерей Басу. ― Мы знаем, что у тебя много забот, и не хотим, чтобы ты подвергала себя опасности. Если ты не хочешь ставить в известность маму, давай хотя бы подумаем, что мы сами можем сделать.       ― Хотя бы сами тебя будем отвозить-довозить, ― тут же подключился Камал.       Бала устало выдохнула. Ей хватало контроля в доме, чтобы ещё её контролировали вне стен особняка. Умом она понимала: брат и сестра хотят как лучше, они переживают и у них есть на это основание. Но она специально ездила везде и всегда одна, чтобы одной и побыть.       ― Да, кортеж из десяти машин с собой буду брать, ― недовольно буркнула Бала, сложив руки на груди. Камал и Джотсана обожгли её одинаково недовольными взглядами. ― Хорошо, давайте так решим: я всегда буду говорить, куда я поехала, и по возможности брать кого-то с собой. Ну, хотя бы Каширу. — Она пошла на уступки не потому, что хотела. Иначе бы от неё просто не отстали.       ― Почему ты не взяла её сегодня? ― досадливо спросила Джотсана.       Конечно, не то чтобы Кашира могла что-то исправить в случае, если бы на госпожу напали. Скорее всего, они с Балой вместе куда-нибудь поехали связанными. Но присутствие лишнего человека всегда давало какое-то, пусть и мнимое, спокойствие.       ― Я не думала, что простая сдача практической работы превратится в такую круговерть. ― Бала поморщилась, вспоминая всё случившееся.       ― Да уж, ― проговорил Камал, глянув на сестёр в зеркало. ― Круговерть та ещё…       И они все втроём подумали о… О чём-то, без сомнения, важном, отчасти смущающем; о чём-то, что и составляло, по сути, всю эту ситуацию, которая внезапно показалась им вполне обыденной. Это загадочное что-то вдруг создавало смысл вокруг всего, что происходило до этого и произошло только что. Всё вокруг них обрело значение: и то, почему с Балой всё это случилось, и почему англичане ей помогли, и почему вообще эти англичане оказались рядом.       Но эта мысль оказалась такой быстрой, что ускользнула, не дав ухватиться за себя, как и воспоминания Балы.       Несмотря на то, что Бала добилась нужной ей реакции, угроза, что мать всё узнает, всё ещё нависала над ней. Бала сама не знала, почему так отчаянно не хотела посвящать её в свои дела, даже такие… опасные. Хотя, возможно, Бала слишком хорошо понимала, почему не хотела, и Камал с Джотсаной понимали не хуже, откуда шло недоверие к Индире. Обычно они держались на расстоянии от скандалов матери и старшей сестры, но сейчас дело было в другом. Сейчас Бале действительно что-то угрожало, и они хотели избавиться от этой проблемы. Потому что Бала в своей мстительности была опасна ― для самой себя в первую очередь. Она могла прекрасно осознавать угрозу своей жизни, но в упрямом недоверии к матери игнорировать очевидное, пока это не закончилось бы весьма и весьма печально.       Бала не тяготела к побегам от проблем, но вполне могла случайно оказаться мёртвой, чтобы своим умерщвлённым телом отомстить всем, кто был жесток с ней или не слушал её.       В итоге Камал оставил машину у заднего входа ― они сами выскользнули из дома без маминого разрешения и, если хотели сохранить случившееся в тайне, им надо было сделать вид, что никто никуда не уходил. Поэтому, пару раз переспросив, уверена ли Бала в том, что проедет несколько метров сама, Камал и Джотсана с самым осуждающим видом исчезли в аккуратных зарослях заднего двора. Бала мысленно пожелала им удачи.       Довольно успешно, пусть и медленно, она завела машину в гараж, убедилась в зеркале, что выглядит прилично ― а небольшую бледность всегда можно списать на мысли о свадьбе, ― и направилась в дом. В холле она не пересеклась со слугами и уже поднималась по лестнице, надеясь, что не пересечётся с матерью до вечера, как её окликнул властный голос:       ― Ты уже вернулась?       Бала остановилась и посмотрела на мать сверху вниз. В руках Индиры были какие-то документы: от английского посла или, возможно, что-то связанное с её свадьбой. Бале мало было интересно. Она устала и хотела спать.       «И когда эти англичане только уедут все хотя бы из моей Бенгалии?» ― подумала она злобно, но мысль о том, что Эдмунд Лайтвуд и Джеймс Стюарт покинут страну, вдруг не принесла ей счастья.       ― Да, ― коротко ответила она, вежливо поклонившись матери.       Индира окинула её беглым взглядом, задержалась на грязных пятнах от земли и травы на светлом костюме. «Ракшасы!» ― мысленно выругалась Бала и тут же поспешила придумать какую-то отговорку, если мать спросит.       Но, конечно, Индира Басу не была бы собой, если бы задавала вопросы напрямик.       ― Как в колледже? ― спросила мать, поднимаясь на несколько ступенек выше. Обычно Индире и без роста хватало способности смотреть на людей свысока. С дочерью в последние года так не получалось.       ― Всё хорошо, ― так же коротко и нейтрально проговорила Бала. ― Ты что-то хочешь мне сказать? Опять что-то случилось? ― сохранив голос безразличным, спросила она, подавляя панику внутри. Ещё одна проблема ей была совсем не нужна. Басу и так с момента начала помолвки и всего круговорота вокруг хотела приложиться головой об стену пару раз.       ― Нет, ― в тон дочери ответила Индира. ― Через неделю будет Яджна. Ты придумала что-то по идее Дикшита?       Бала позволила себе тонкую довольную улыбку.              ― Да. Даже два варианта, но второй может не понадобиться.       Индира задумчиво провела по губам указательным пальцем.       ― Не буду спрашивать, я тебе верю, ― наконец решила она.       Бала кивнула и отвернулась. Конечно, не рассчитывала, что мать отпустит её просто так ― Индира Басу поразительно чутко улавливал в её словах и ложь, и правду. Поэтому Бала и предпочитала на все её вопросы отвечать полуправдой.       ― Бала, ― вдруг окликнула её мать совсем иным тоном. Басу замерла на месте, так и не повернувшись. Она не хотела говорить о том, о чём Индира явно собиралась заговорить, причём в такое неудобное время. Ожидая, что она остынет, мать несколько раз пыталась наладить их связь, но Бала не понимала, чего она ожидала. ― Долго так будет продолжаться? Ты моя наследница. ― Индира тяжело выдохнула. ― А моей дочерью ты уже нисколько не являешься.       Говоря, что Дубеям не везёт с отцами, Басу как-то совсем забывали, что и им не везёт с матерями. Видия Басу была ещё хорошей матерью для своих двойняшек, но разделение между Радхой и Сарасвати, насколько знала Бала, было очевидным. Радха Басу, в свою очередь, часто видела в дочери ушедшую любовь, боль предательства, и не спешила сближаться с собственным ребёнком.       Индира тоже растила свою наследницу. Наследницу. Не только дочь. Бала никогда не была простым ребёнком. И поплатилась за это, когда позволила себе забыть.       «Обречённые матери, ― подумала Бала, и всё внутри неё упрямо вскинулось. ― Я такой точно не буду. Я никогда не предам ни одного из своих детей».       Но таковым, очевидно, было бремя власти. Она помотала головой, отгоняя неприятные мысли.       ― Но я была в этом не виновата, ― негромко ответила Бала, понадеявшись, что Индира услышит. Она развернулась к матери так резко, что тёмные волосы хлестнули её по лицу. ― Ты ― моя мать, я тебя уважаю и почитаю, я подчиняюсь тебе как своей госпоже. Я даже люблю тебя. ― Бала сжала тонкими пальцами перила. ― Но я не могу тебе доверять. Я доверилась тебе однажды. Посмотри, куда меня это привело, ― горько усмехнулась она. Индира Басу любит свою семью больше власти, говорили в Дюжине. Да, конечно. Именно из-за этой любви Бала сейчас и была в таком положении.       Положение, которое она чуть не выбрала себе пару лет назад, было ей куда предпочтительнее.       Глаза Индиры воинственно блеснули, в голосе зазвучало недоверие, а потом и капля презрения:       ― Тогда ты поступала как девчонка, а не как…       ― Наследница? Кому было бы от этого хуже? ― Бала зажмурилась. Чего мать добивалась? Зачем говорила всё это? Она в любом случае не сделала то, что планировала, и сейчас это было бесполезно. Индира только лишний раз разворотила старую рану дочери, вот и всё. ― Имени нашей семьи, только и всего. Был план… ― Губы Балы неожиданно оказались сухими, и на следующей фразе её ощутимо тряхнуло. Настолько заметно, что Индира напряглась. ― Я с Секаром была счастлива, пока ты не влезла, и этого я не забыла.       ― И ты никогда не простишь меня?       Бала обожгла её взглядом, представляя, какой капризной и избалованной выглядела в глазах матери. Индира так это и называла ― капризы, порывы детской влюблённости, — но Бала так не считала. Возможно, если она взглянет на роман с Секаром Шарма через пару лет, то… Хотя нет. Даже когда она сама будет замужем и у неё будут свои дети, она ни на секунду не станет сомневаться, что Секар был её любовью. И что она бы была счастлива, сбежав с ним.       Это не означало, что она не могла стать счастливой и после него, но она хотела быть с ним.       ― Я этого не забуду. Прощу, но не забуду. ― Она хмыкнула, сжалась ещё сильнее, заставляя себя дышать ровно и глубоко. ― Ты владеешь моим телом и душой, пока всё это не окажется в руках Вимала Дубея. Моим сердцем не будет владеть ни один из вас.       ― Не зарекайся, ― вдруг проговорила Индира и бросила задумчивый взгляд на ладони дочери. Она хорошо разбиралась в линиях жизни, умела предрекать судьбу, но последние три года старшая дочь отчаянно прятала свои руки от матери, более не желая её вмешательства, какое бы оно ни было. ― И учитывая всё, что происходит сейчас, мы можем сказать о настоящей судьбе. Смерть Сереша…       ― О настоящей что? ― невольно повысила голос Бала. ― О судьбе? Вимал Дубей — это судьба? Судьбу я создавала сама, и ничто не могло меня остановить, кроме тебя! Я всегда была тебе верна, ― безжалостно выплюнула она. ― Почему ты не можешь быть верна мне?       И Басу круто развернулась, взлетела вверх по лестнице, дальше ― в свою комнату. Не сумев сдержать эмоции, Бала яростно взвизгнула, запустив сумку с тетрадями в стену. Трясясь от злости, она смотрела на то, как высыпались из упавшей сумки листы и книги, и с трудом подавляла желание разорвать их на мелкие клочки.       И несмотря на то, что большая часть её проблем действительно была более чем решаема, Бала вдруг почувствовала себя в отчаянии.