Когда цветет сирень

Мать сообщила, что отправится в Клифаграми прямо из дома Дубеев. Это заметно расслабило её детей, которые на следующий день отправились туда же. С трудом растолкав Балу, которая, видимо, снова читала до середины ночи, они позавтракали вместе с Каширой, разделившей стол с Басу с явным смущением, и отправились в путь. Точнее, поехали только Камал, Джотсана и Кашира. Бала оседлала Гаати и направилась в Клифаграми верхом. Она прекрасно знала, что мать не слишком одобрит это, но детское упрямство заставляло её раз за разом бросать Индире вызов даже в мелочах.       Точнее ― только в мелочах. Ведь, так или иначе, Бала оставалась наследницей. У неё больше не было причин рисковать своим статусом.       Кашира решилась открыть рот в машине первой.       — Это та самая лошадь?       ― Да, ― кивнула Джотсана, нервно смотря на зелёную полосу дороги за окном машины. ― Подарок Секара…       ― Бедная. ― Кашира тяжело выдохнула. — Это был очень сильный удар для неё. Она же почти до самой его свадьбы из дома не выходила. Потом…       ― Да, а потом ни вас с Харшидом и Фиген, ни Дикшит в её памяти не осталось, ― выдохнул Камал, потерев лоб ладонью. ― Врач сказал, что это реакция на такое сильное эмоциональное потрясение, из-за чего её болезнь сработала по-другому… С матерью всё ещё хуже. Везде, где можно пойти против слова матери, ― она идёт. Бале повезло, что она действительно хорошая наследница и умная госпожа, иначе мать давно бы от неё отказалась.       Кашира задумчиво накрутила рыжий локон на палец.       ― Но разве Индира не понимала, что навсегда отвернёт свою дочь от себя?       ― Мама в своё время сама вышла замуж без особой любви, а до этого ― её мать и её тётя. Она ожидала, что Бала поступит так же и смирится, ― объяснила Джотсана и тоскливо посмотрела в ту сторону, где скрылась сестра. ― Не получилось. Бала не из тех, кто смиряется и молчаливо принимает.       Бала, минуя дорогу, добралась до поселения чуть раньше, нежели брат и сёстры. Она хорошо знала горную, безопасную дорогу до Клифаграми. Вокруг мелькали разные горные пейзажи. Белёсые верхушки тянулись друг за другом бесконечной очередью. Клифаграми была мирно укрыта камнями и деревьями. Склоны покрывала зелёная трава.       После того как некогда величественная таинственная горная резиденция Дюжины стала местом бойни, Радж и Рам Дубей решили проводить ритуалы и обряды вблизи Клифаграми, родового гнезда Басу. Они, ведающие, не могли совершать службы там, где было безумно много погибших близких и родных, где беспокойные души населяли роковое поместье. Место массового убийства. Место, где воздух был до скончания веков пропитан смертью. Сами боги прокляли эту землю под крики отчаяния.       Поговаривали, что, когда после рождения младшего племянника Рам Дубей посетил горную резиденцию, он упал на колени и возопил, моля Богиню о прощении и милости, но отмолить проклятое место так и не смог. А вскоре после этого Рам Дубей был найден мёртвым в собственной постели, и это навсегда отвратило Дюжину от некогда величественного и родного места.       Клифаграми был на порядок проще, конечно. Там не было огромного поместья, созданного прямо в горе; только небольшие, но аккуратные домики, где члены Дюжины проводили ночь или две ― в зависимости от длительности планируемого обряда. Например, в этот раз с вечера до середины ночи должна была длиться яджна, а следующим утром — праздничная трапеза. Это была относительно новая традиция, согласно которой каждая яджна должна была заканчиваться богатым пиршеством и раздачей угощений бедным.       Поэтому максимум две ночи провести в простом деревянном доме каждый из Дюжины мог. Кроме того, на яджну приглашались главы каждого рода, супруги и три первых ребёнка, а остальные члены семьи молились дома и раздавали еду.       Потихоньку Бала выехала на ровную лесную дорогу, и впереди появилось чёткое очертание низеньких домов и более высоких ― на том краю деревни. В Клифаграми были и такие богатые дома, которые держали некоторые семьи специально для приездов членов Дюжины, и стоявшие чуть подальше, более низкие и самые обычные. Но местные жители не придавали значение простоте своих жилищ — Дюжина их неплохо содержала.       Индира, Девдас и Вимал стояли у этого дома, о чём-то сосредоточенно разговаривая, когда на вьющуюся по склону холма дорогу, багрово-красную после утреннего дождя, выскочила лошадь. Её чёрная грива развевалась по ветру, а длинная коса наездницы моталась за спиной, как хлыст. Золотисто-гнедая лошадь приблизилась к ограде и, подобравшись, без малейшего, казалось, усилия взяла препятствие. Бала довольно потрепала лошадь по холке и свернула на дорогу, намеренно игнорируя взгляды матери и Дубеев, стоявших в тени под деревьями.       Лошадь сделала небольшой круг, чтобы успокоить дыхание, и потом Бала плавно направила её к старшим двух самых главных семей Бенгалии. Она кинула взгляд на небольшую тропу сбоку от домов, которая, как прекрасно знала Бала, вела к красивому зданию с белыми колоннами, венчавшему холм наподобие греческого храма. Этот дом построил Эрит Тхакур для своей жены Сарасвати Басу, и даже сейчас их внуки жили здесь, пока более высокопоставленные родичи правили в Бенгалии. Когда семья Басу приезжала сюда, они всегда останавливались в этом доме.       Гаати, тяжело дыша, пошла туда, куда направила её хозяйка. Бала уже могла видеть, как недовольна мать. Девдас взирал на скачку племянницы с лёгким удивлением, а на лице Вимала отразилось нечто, напоминающее веселье.       ― Матушка, ― кивнула Бала. ― Господа Дубеи.       ― Рабия-Бала… ― начала Индира, собираясь её легонько отчитать порядка ради, как часто делали родители в Дюжине, чтобы показать, что они владеют своими детьми, но тут Вимал легко сошёл с места и улыбнулся.       ― Ты прекрасно держишься в седле, ― сказал он.       Вышедший откуда-то из тени прислужник поспешил за господином и перенял поводья Гаати. Вимал протянул Бале руку, и Басу, решив, что показательно отказываться от его любезного предложения будет невежливо, позволила помочь ей спуститься.       Оказавшись на земле, она легонько кивнула Вималу. Она не видела его с того момента, как покинула его дом после дурмана, и сейчас заметила, как жених оглядел её с лёгким беспокойством в глазах. Она чуть улыбнулась ему, показывая, что в порядке.       ― Благодарю. Я хорошая наездница, ― сказала Бала, одёрнув тёмно-синий костюм для верховой езды из Англии.       Она подошла к матери и дяде и ещё раз приветственно кивнула. Посмотрела на Вимала. Он был в сером шервани из тонкого блестящего сукна с чёрной вышивкой. Солнце играло в тёмных волосах, превращая их в бронзовый шлем, и его хитрые зелёные глаза улыбались ей.       ― Я надеюсь, что остальные прибудут в машине, ― вздохнула Индира. Бала кивнула.       Индира знала, как различны две её дочери. Бала взяла самое тёмное от своей бабушки и её сестры. В ней была и коварность и готовность к кровавым жертвам Сарасвати, и гордая статность и цепкий ум Радхи. Она была готова раздавить, как червя, любого, если ей не понравится его взгляд. Индира поняла, что с Балой будет непросто, уже в детстве. Было в её янтарных глазах, во взгляде что-то особенное, мятежное. Наследница умела смотреть так, что сомнений не оставалось… Она действительно способна на всё. И проверять предел её возможностей точно не стоило.       Джотсана была более мягкой и спокойной. Деликатная и вежливая, она тем не менее была умной, если не сказать хитрой. И полностью очарованной своей сестрой. Как бы Индира ни хотела этого признавать, влияние Балы на сестру было очень и очень велико. Она делала всё так же точно, как и старшая сестра, как и Сарасвати. Лишь сухо улыбалась и уходила.       ― Конечно. Но сегодня прекрасная погода, я хотела поехать верхом, ― миролюбиво объяснила Бала, понимая, что мать не настроена на ссору.       Что же, Бала тоже не собиралась идти на принцип. Краем глаза она заметила, что Вимал смотрит на её лошадь, и задалась вопросом, приехала ли чета Шарма или ещё нет.       ― Когда Камал, Джотсана и Кашира приедут, скажи им, чтобы все легли на дневной сон, служба обещает быть долгой. ― Мать сцепила руки в замок. ― Сегодня мы объявим о вашей помолвке.       При этих словах Бала почувствовала, что Вимал тут же вцепился в её лицо цепким, хлёстким взглядом, но она не испытала ни смущения, ни удивления, ни каких-либо ещё чувств. Напротив, она была даже вроде как рада. Объявив о помолвке, они смогут полноценно готовиться к свадьбе, а значит, свадьба настанет и пройдёт ещё быстрее. Жить в таком долгом ожидании и томлении хуже, чем если бы объявление о сне брахмана, помолвка, и сама свадьба прошли за неделю. Тогда Бала могла бы спокойно, насколько это возможно, проживать и строить свою жизнь в качестве жены Вимала Дубея. Быстрый и стремительный удар. А сейчас её словно тянули на дыбе.       ― Эффект будет мощным, это факт, ― сказала она. ― Объявление будет полноценным? С уточнением о сне брахмана?       ― Конечно, ― кивнул Девдас и почему-то повернулся к Индире. Мать посмотрела в сторону, на то, как прислужник Вимала отводит лошадь в стойло. Видимо, Девдас что-то ожидал от неё, но не получил, а потому продолжил сам: — Это будет торжественно, сразу после жертвоприношения.       Бала заметила, как потемнело лицо Вимала, как он прищурился, будто пытаясь понять что-то, а Девдас хмыкнул, заметив кольцо на пальце будущей невестки.       ― Замечательно, ― послушно кивнула Бала.       ― Единственное, мы надеемся, что с Дикшитом не возникнет проблем, ― сказал Девдас, и мать посмотрела на дочь.       Бала тонко улыбнулась.       ― Я всё решила, не переживайте, ― сказала она. ― И напомню ему ещё раз сегодня. А сейчас я пойду проверю комнаты для сна. Если вы не хотите сказать мне что-то ещё.       Рабия-Бала посмотрела на мать, но Индира покачала головой. Бала кивнула и, адресовав ещё один вежливый кивок Девдасу, уже собиралась было отлучиться, но тут Вимал взял её за локоть. Индира и Девдас посмотрели на это, но без какого-либо особого выражения.       ― Позволь, я провожу тебя, ― сказал он и, не дожидаясь ответа Басу, аккуратно и вежливо потянул её в сторону дома.       Его подручный вёл Гаати чуть впереди.       ― Надеюсь, ему хватит ума не поить её сразу же? ― с сомнением спросила Бала, и Вимал хмыкнул.       ― Я не выбираю себе идиотов в подручных, а Хансал, пожалуй, самый умный из них, ― сказал он тихо. ― Надеюсь, он также знает, что лошадь нельзя поить и кормить овсом в течение часа после такой скачки, ― уже громко добавил он.       Мужчина в простом синем костюме обернулся и кивнул. Вимал усмехнулся, и Бала улыбнулась тоже.       Она довольно кивнула и, прикрыв глаза, втянула прохладный воздух.       В Клифаграми всегда царил этот прозрачный полумрак, в котором покоились высокие сосны в пойме реки, такие сочно-зелёные при свете дня, казавшиеся совершенно чёрными на блеклой пастели неба. Могучие, величественные гиганты, они стояли сомкнутым строем, преграждая доступ к неспешно бегущей жёлтой воде. Белые трубы усадьбы на холме меркли всё больше среди густой тёмной зелени дубов, и только мерцавшие кое-где огоньки зажжённых к обеду ламп манили на ночлег.       Влажное, тёплое дыхание весны, напоенное запахом свежевспаханной земли и молодых, рвущихся к небу побегов, сладко обволакивало Балу.       Весна, закаты, нежно-зелёная поросль никогда не пробуждали в душе Балы ощущения чуда. Прекрасное было повседневностью, частицей жизни, как воздух, как вода. Торжественная тишина этих сумерек, спустившихся на возделанные земли Клифаграми, принесла успокоение её нервной, усталой душе. Она любила эту землю — любила безотчётно и беззаветно, как любила лица своих брата и сестры.       ― Тебе здесь нравится? ― спросил Вимал.       Бала кивнула, не сдерживая довольной улыбки.       ― Это моё родовое гнездо, ― сказала она с почтением. ― Отсюда вышла моя самая первая праматерь, и даже сама Богиня Кали. Здесь моя кровь. Я не могу не любить это место.       ― В твоём голосе больше уважения, чем я слышал за всё время, что мы знакомы, ― хмыкнул Вимал. ― Даже по отношению к матери.       Бала молчала какое-то время.       ― Я почитаю то, что бессмертно. А это земля.       Вимал кивнул с пониманием и осмотрел деревню с каким-то новым выражением лица. Потом снова посмотрел на невесту. Её костюм для верховой езды чуть помялся, но всё равно смотрелся крайне красиво на высоком, подтянутом, стройном теле. Коса её тоже знатно потрепалась, но Бала всё равно выглядела довольно хорошо. Более того, лёгкая небрежность шла ей, она выглядела так, словно только выбралась из постели.       ― Как ты себя чувствуешь? ― поспешно спросил Вимал, стараясь отогнать мысли о Бале в спальне. ― Как в целом твои дела, невестушка?       ― О, ты так спрашиваешь, будто скучал по мне? ― чуть игриво откликнулась она, улыбнувшись.              Не то чтобы Бала флиртовала с Вималом намеренно, но она считала это приемлемым. Она прибегала к этому флирту, как прибегает к нему любая девушка, даже неосознанно. Кроме того, пока что тактика, при которой хорошие взаимоотношения должны были облегчить жизнь Балы, работала. Вимал казался не таким уж и чудовищем.       ― Не исключено, ― хмыкнул Вимал. ― Джотсана сказала, что ты занята экзаменами. И много спишь, совсем мало ешь.       На секунду Бала испытала недовольство. Значит, Вимал спрашивал о ней, а Джотсана не сказала? О чём вообще они говорили, раз разговор зашёл о ней? Конечно, Вимал и Джотсана могли разговаривать на любую тему ― Бала не собиралась никого ревновать, да и глупо это было бы. Она вообще считала ревность ниже своего достоинства, даже Секара она не ревновала к Уме, да и вообще ни к кому, и уж точно не собиралась ревновать своего жениха к сестре. Но сам предмет разговора мог помочь ей узнать о Вимале что-то новое.       ― Я в порядке, ― сказала Бала. ― Действительно много сплю, и меня сложно разбудить, но я ем достаточно. Просто… ― Она чуть покраснела и показалась Вималу ужасно милой и очаровательной. ― Иногда я ем ночью. Кашира приносит еду в комнату. Я встаю, еду в колледж, сдаю задания, потом выполняю свои обязанности и делаю новые задания из колледжа до глубокой ночи. Неудивительно, что я с таким трудом встаю утром. Переживания совсем напрасны.       ― Хорошо, ― с явным облегчением заметил Вимал. ― Ешь сытнее и побольше сладкого, это поможет вывести токсины из твоего организма. ― Дубей остановился, немного не дойдя до дома, и кивнул. ― Отдыхай. Вечер будет тяжёлым.       ― Они что-то задумали? ― спросила Бала, и Вимал, чуть помедлив, кивнул.       ― Мне так кажется, но они молчат как покойники, ― с явным раздражением проговорил он. ― И что-то мне подсказывает, что нам не понравится, что они решили.              Бала хмыкнула.       ― Как будто мне нравится всё, что они говорят в последние дни.       Она качнула головой, и голос её, раздражённый, интонациями напомнил голос Вимала. А потом Бала вдруг посмотрела на Вимала, и янтарные глаза блеснули. Улыбка стала хитрой.       ― Кстати, скоро Папамочани Экадаши. Знаю, это не такой уж и большой праздник, но я хочу отблагодарить тебя за помощь. Может быть, ты хочешь получить что-то, какой-то подарок?       «Ты, ― подумал Вимал и чуть не произнёс это. ― Ты и то, что ты мне можешь дать».       Всё-таки его невеста прекрасна — это выше слов! Она похожа то на большое дерево, то на лёгкий одуванчик. То она твёрдая, как алмаз, то мягкая, как лунный свет. Тёплая, как луч солнца, и холодная, как иней под звёздами. Гордая и далёкая, как снежная вершина, и весёлая, как девушка весной с маргаритками в косах. Но всё это — пустые слова, совсем неподходящие для неё.       Глаза его вспыхнули и погасли.       ― Даже не знаю, ― проговорил он, подумав. ― Можешь подарить что хочешь.       ― Я не хочу дарить пустую безделушку, которую ты запрячешь глубоко в шкатулку покрываться пылью, ― хмыкнула Басу, и Вимал засмеялся. ― Подумай, чем я могу тебя порадовать. Иначе я выберу что-то очень неординарное на свой вкус. И наверняка очень скандальное.       ― Пожалуй, теперь я даже думать не буду, ― заявил Вимал и, уважительно кивнув, направился в сторону дома Дубеев.       Бала проследила за ним взглядом, а потом, весело хмыкнув, направилась в дом. У неё уже была идея, что можно было подарить Вималу, но это было действительно очень скандально и в крайней степени неправильно. Эта мысль появилась ещё раньше, но Бала отмахнулась от неё как от ненужной.       А сейчас это казалось очень и очень заманчивым.       Камала, Джотсана и Кашира приехали минут через двадцать, когда Бала уже успела ополоснуться с дороги и переодеться. Неожиданно вместе с ними зашли в дом Харшид и… Вероятно, это была Фиген Тхакур, младшая сестра Харшида и старшая ― Каширы. Высокая девушка с пышной копной тёмно-каштановых волос и зеленовато-карими глазами могла быть только ею. Она была не такая улыбчивая, как брат, и выглядела куда строже Каширы. У неё были высокие скулы и полные губы.       ― Извините, госпожа, мы без приглашения. ― Харшид вежливо поклонился Бале. ― Но мы решили, что будет неплохо провести время перед обрядом вместе. Вы с девочками и мы с Камалом.       Бала улыбнулась.              ― Я только рада. Но не раньше, чем вы все смоете пыль после дороги.       ― У нас пыль с дороги? ― хмыкнул Камал, скидывая дорожный сюртук и свободно выправляя нижнюю рубашку из штанов. ― Кто скакал по горам вместо того, чтобы уехать в машине?       ― Как ты видишь, я в полном порядке. ― Бала показательно оправила юбку тёмно-синего сари, расшитую золотом, а потом кивнула одному из слуг, послушно застывших около лестницы. ― Возьмите вещи и разложите их. Ещё раз нагрейте купальни, и побыстрее!       Слуги закопошились, как пчёлы в потревоженном улье, бросаясь выполнять приказ госпожи. Прежде чем удалиться в купальни, которые здесь, хоть и были меньше размерами, всё-таки были раздельными, гости быстро по лестнице поднялись к Бале.       ― Бала, мне кажется, за ними кто-то следовал, ― тихо сказал Харшид. Бала нахмурилась. ― На коне.       ― Кажется, это был англичанин, ― добавила Фиген. У неё был чуть хрипловатый, негромкий голос. ― Мы решили сначала сказать тебе.       ― Мы просто не уверены.       Бала начала лихорадочно думать. Англичане частенько пытались выследить, куда отправляется Дюжина, застать их за запрещённым человеческим жертвоприношением, но обычно это не имело успеха. Шпионов быстро обнаруживали и устраняли. А поскольку Англия не могла признать, что посылает наблюдать за калькуттской аристократией, такие пропажи не расследовались так уж и усердно.       Так стоило ли переживать? Члены семьи Рай отправляли для охраны Клифаграми несколько хорошо обученных воинов, а сами жители поселения умели защищаться и отлично знали леса. Даже если шпион был, судьба его была незавидна. С другой стороны…       ― Я решу, что делать, можете идти отдыхать, ― сказала она.       Харшид и Фиген уважительно кивнули ей. Когда они ушли, Бала подошла к окну и посмотрела на раскинутую зелень. Некстати вспомнился её страх от встречи с отцом на той стоянке. Она всматривалась в деревья, как вдруг заметила, как от одного дерева отстранилась тень. Человек застыл так, чтобы его было хорошо видно, и Бала всматривалась в него. Его голова была охвачена едва заметным серебристым сиянием. Человек поднял руку и помахал ей.       Бала махнула ему в ответ.       И вдруг стало спокойно. Выдохнув, она устало потёрла переносицу и направилась в комнату.       Раньше Индира часто забывала, что её дочь на деле своенравна, тщеславна и крайне упряма. У неё был горячий, вспыльчивый нрав Басу, и совершенно ничего от великодушных и самоотверженных Тхакуров. Ещё три года назад Индира Басу никогда не догадывалась о том, в какой мере кротость дочери была показной, ибо в отношениях с матерью Бала всегда проявляла себя с лучшей стороны: она ловко скрывала от Индиры кое-какие выходки и умела обуздать свой нрав и казаться воплощением покорности, ибо одного укоризненного взгляда матери было достаточно, чтобы пристыдить её до слёз.       Но сейчас всё изменилось. Очень сильно. Бала хотела, чтобы Индира об этом помнила.

***

В просторной спальне девушки, скинув платья, распустив по плечам волосы, отдыхали — кто на кроватях, кто на кушетках. Обычай спать после обеда неукоснительно соблюдался в такие дни, ведь, когда надо было вставать ранним утром для выполнения важных дневных дел, а потом спешить на службу, которая начиналась вечером и шла до середины ночи, отдых был просто необходим. Полчаса девушки болтали и смеялись, а затем пришли слуги и закрыли ставни, и в тёплом полумраке довольные и беззаботные переговоры сестёр перешли в шёпот, потом замерли совсем, и только тихий равномерный звук дыхания нарушал тишину.       Но часы сна прошли довольно быстро. Кашира и Фиген встали первыми, велели подготовить воду для умывания и проверили, в порядке ли одежды старших по статусу сестёр, а потом подняли Басу. Они помогали друг другу собраться под какую-то пустую болтовню ― заплетали волосы, выбирали платья и украшения.       Бала надела фиолетовое сари с облегающим силуэтом, лёгкой юбкой до пола в едва заметную складку и с красивым вырезом. Топ держался на тонких лямках, украшенных небольшими камнями в овальной форме. Бала улыбнулась, когда Фиген помогла ей застегнуть то самое ожерелье, которое ей ранее подарил Шарма. Сам по себе наряд был слишком открытым, но только у этого сари был подходящий под подарок Секара вырез. Она оставила свои волосы распущенными, гладко причесав их, но от влажности они уже стали завиваться. Впрочем, это не делало хуже её образу.       Джотсана выбрала более сдержанное платье в тех же фиолетовых тонах, закрытое на животе, но с открытой спиной. Тхакур нарядились в белые сари, повторяющие силуэты одежды своих старших сестёр, только добавляя вырезы на спине и пояснице, но уменьшив вырез на груди. Все три девушки оставили свои волосы распущенными.              Харшид с Камалом, уже облачённые в подобающие наряды ― Камал с омерзением одёргивал высокий воротник тёмно-фиолетового костюма, ― принесли всем красные плащи. Любой намёк на улыбку исчез с лиц молодых наследников. Они собирались в тяжёлой тишине, которая тем не менее была привычна; они часто оказывались здесь все вместе… Раньше, кажется, с ними был кто-то ещё, но Бала не могла вспомнить, кто это был и был ли вообще.       Они успели даже чуть перекусить, когда прислужник из Клифаграми сообщил, что пора выдвигаться. Служения проводились чуть глубже в лесу, во внутренней части старого величественного особняка, в котором обычно проходили праздничные трапезы. Изредка, когда на то было желание членов Дюжины, именно там проводилась подготовка к различным обрядам ― когда требовалось принесение человеческой жертвы, обмен кровью между будущими супругами и некоторые более простые обряды. Особняк был зеленоватым, с тёмно-зелёной крышей, чтобы его нельзя было увидеть даже с воздуха.       ― Слушайте, ― вдруг сказала Фиген, когда они закрепили плащи, ― у нас будет весь завтрашний день, обратно отправимся только вечером. Может, успеем прогуляться все вместе?       Фиген Тхакур уже год училась в Бомбее и редко появлялась дома. Очевидно, она скучала по родным и двоюродным братьям и сёстрам.       Кашира просияла довольной улыбкой.       ― Было бы славно, ― проворковала она.              Бала заметила, что она намного более раскованна и раскрыта, когда рядом нет взрослых. Не многие наследники отличались этим качеством в таком юном возрасте, а уж про младших говорить нечего. Дети Дюжины часто были свободны и раскованны даже со старшими, до известных пределов, а младшие дети, не несущие особой ответственности, были ещё более свободными. Камал был тому явным доказательством. «Вот бы ему действительно Каширу в пару, ― подумала Бала. ― Он сделает её более радостной и смешливой, а она его научит быть серьёзным».       Камал и Джотсана улыбнулись, но ожидающе глянули на сестру.       Бала чуть растерянно улыбнулась. У неё было гадкое ощущение, что завтра всем будет не до веселья ― или ей, по крайней мере, ― но она не стала говорить это вслух, чтобы не нагнетать и не портить отношения, и постаралась придать своему голосу больше энтузиазма.       ― Действительно, мы должны куда-то выбраться вместе, ― согласилась Басу.       Харшид, после ожидающего взгляда сестёр, тоже кивнул.       До особняка была проложена небольшая каменная дорожка, по которой они и направились. Харшид, негромко расспрашивая об учёбе сестры, шёл рядом с Балой, Фиген и Джотсана шли позади, Кашира и Камал замыкали их шествие. Шея Камала чуть покраснела, но он не стал возмущаться ― в конце концов, они шли согласно старшинству, а не личным предпочтениям. Хотя с этим Камал и хотел бы поспорить, вспоминая пару хитрых взглядов Балы и Джотсаны.       Уже почти у самого особняка начали встречаться представители других семей. Они все уважительно кланялись, и личные разговоры Басу и Тхакуров пришлось прекратить, заменив их на вежливые ответы и беглые переговоры со знакомыми. Только четыре главных семьи ― Басу, Дубеи, Рай и Шарма — приезжали в полном составе, но для Тхакуров часто делалось исключение, как для семьи брахманов.       Далеко не каждый принимал активное участие в культе Кали, Калигхоре, из которого и выросла в будущем Дюжина. Но на такие службы прибывали многие, и особенно сейчас, когда наконец-то вернули приношение в жертву людей и Дубеи с Басу наладили проведение цикла. Бала накинула на голову капюшон, и вслед за ней это сделали братья и сёстры.       Они совершили ритуальное омовение, прежде чем ступить в священное место, и после Харшид был вынужден их оставить.       ― Я должен пойти найти Девдаса, ― сказал Харшид. ― Встретимся после службы.       Бала кивнула, уважительно и благодарно склонив голову перед сыном семьи видящих.       ― Богиня тебе в помощь, ― покровительственно откликнулась она, и Харшид отошёл.       Бала направилась во внутреннюю часть двора, и остальные пошли за ней. Просторная территория была ограждена стенами особняка, украшенными старыми фресками, которые изображали рождение почитаемой Богини. С самого детства эту легенду слышали все наследники Дюжины, ведь религия занимала серьёзное место в их обществе. «Да, серьёзное место, ― невесело хмыкнула про себя Бала, рассматривая фреску, изображающую соединение созидательной женской энергии Шакти и силы, ярости, могущества других богов, которым стала Махакали. ― Не из-за этого ли сегодня объявят о моей помолвке?»       Между уже пришедшими членами Дюжины скользили девадаси, которые прибывали сюда за несколько дней до ритуалов, всё подготавливали и убирались, а после прислуживали во время ритуала. Сейчас они подавали каждому бокал вина, чтобы сделать первый и самый важный глоток. Затем нанесли членам Дюжины трипундру ― точку на лбу, которую носили последователи шактизма. Этим завершался первый этап служения.       К Джотсане и Фиген подошла Приянка Банерджи. Вежливо кивнув Бале, девушка принялась о чём-то говорить с Басу и Тхакур, Бала осталась чуть в стороне. Джотсана кинула беглый взгляд на сестру, но Бала покачала головой, показывая, что не хочет присоединяться к разговору. Она лишь коротко посмотрела на Приянку, отметив, что брак той явно пошёл на пользу ― она будто расцвела, по-другому оформилась.       ― Бала, ― прошелестел голос со стороны, и Басу повернулась.       У неё были длинные чёрные волосы и светлое лицо, серо-зелёные глаза. Бала кивнула в знак приветствия, не узнавая женщину, и только когда её взгляд зацепился за кольцо с изображением льва, она поняла, кто к ней подошёл.       ― Ситара, ― улыбнулась она и вгляделась в её лицо внимательнее. Ситара казалась будто бы слишком бледной, а под глазами проглядывались тёмные круги, которые пытались скрыть макияжем. ― Всё хорошо? Ты хорошо себя чувствуешь? ― спросила Басу.       Возможно, вопрос был нетактичным, но ей не хотелось, чтобы Ситара Дубей потеряла сознание рядом с ней и прямо сейчас.       Ситара слабо улыбнулась.       ― Немного приболела, но ничего страшного, не волнуйся, ― ответила она. ― А как твоё здоровье?       ― Неплохо, ― кивнула Бала. ― Ждём сегодня что-то особенное?       ― Вряд ли Девдас придумал новую тантру, ― улыбнулась Ситара, и Бала негромко рассмеялась.       Она заметила, как среди прочих в зал широким шагом вошёл Ранджат Шарма, за ним спокойно зашли Сереш Шарма — его погибший сын носил имя отца, — Секар и Ума. Ума держалась за локоть Секара. Единственного ребёнка Ранджата, девушки Илы, Бала не увидела. Возможно, она решила не приходить ― после того, как Ранджату пришлось объявить наследником сначала одного, а потом другого племянника в обиход родной дочери, Ила стала реже посещать публичные собрания Дюжины. Ранджат ещё пытался выставлять себя главой рода, но поскольку будущее семьи Шарма уже было в руках Секара и его трёхлетнего сына, то его положение стремительно таяло. Ему просто повезло, что Сереш был уважающим и благодарным младшим братом.       К Шарма подошёл Сунил Дикшит, за ним маячили две его сестры, следующие по старшинству после Ситары. Бала осмотрелась, но не заметила Садхира Дикшита.       ― Ситара, твой отец решил не почтить нас своим присутствием? ― чуть напряжённо спросила Бала.       Она навещала Дикшит пару дней назад, в тайне от всех, и всё закончилось тем, что Садхир велел ей больше никогда одной не появляться в его доме, иначе он выставит её за дверь, как вшивую кошку.       ― О, он в глубокой ярости и чувствует себя униженным, ― сказала она. Попыталась улыбнуться, но не вышло. Видимо, Ситара ещё несла отпечаток жестокости и деспотичности своего отца и даже за глаза не могла посмеяться над ним. ― Понятия не имею, что ты ему сказала.       Бала резко повернула голову, отрывая взор от Дикшита ― а если не врать себе, то от Секара Шарма, ― и вцепилась пламенным взглядом в Ситару. Госпожа Дубей чуть напряглась и сделала перевес с ноги на ногу, чтобы оказаться чуть подальше от Басу, которая в мгновение века показала не просто статную госпожу, а яростную Махакали. Бала качнулась за ней, как хищник.       ― Кто тебе сказал, что я была у твоего отца? ― яростно прошипела она.       ― Сунил сказал, ― озадаченно отозвалась Ситара. ― Я просто навестила их тем вечером, отец был в такой ярости… Может, Сунил просто не сообразил, что сказать.       ― Кому ещё он мог сказать? ― ещё на тон ниже прорычала Бала.       Она заметила краем глаза, как на неё обернулись Джотсана и Камал, напряжённо вглядываясь в сестру.       ― Никому, ― так же растерянно отозвалась Ситара, а потом взяла себя в руки, и взгляд её тоже стал твёрже. ― Он никому не скажет, отец первый его прибьёт. Не надо переживать об этом.       ― Мне всё равно, пусть все узнают, ― проговорила Бала тем же яростным шёпотом, что и до этого, и, хотя Ситара Дубей была далеко не робкого десятка, сейчас всё внутри неё оцепенело… от страха. ― Только после моей помолвки.       Ситара прищурилась, но прежде, чем она смогла возразить, по всем её внутренностям прошлась странная вибрация, обжёгшая лёгкой болью, и в итоге госпожа Дубей только кивнула. Взгляд Балы чуть смягчился, и она заговорила о чём-то другом, но разговор не клеился. Внутри Ситары ещё теплилось это странное, обжигающее чувство, которое заставило её замолчать и не продолжать спор, а Бала ощутила лёгкую вину за то, что она так налетела на Ситару. Уместнее было бы налететь на Сунила ― именно он рассказал обо всём Ситаре, хотя Бала при нём настоятельно советовала Садхиру оставить визит Балы Басу в секрете.       Бала выдохнула. Ей надо было успокоиться. Она, по привычке, посмотрела на Джотсану и Камала, убедилась, что они в порядке, потом перевела взгляд на Секара и Уму. Ума всё ещё несколько рассеянно стояла около своего мужа, Секар поминутно наклонялся к ней, чтобы что-то шепнуть на ухо, и Ума улыбалась. Бала улыбнулась тоже. Она была рада видеть, что Ума в порядке.       Ума Шарма была крохотным хрупким существом, со своим застенчивым, почти испуганным выражением огромных карих глаз. Пушистая масса светлых волос изрядно поредела, и Ума убрала волосы в простую, но элегантную причёску. Её лицо, в прошлом чуть широкоскулое, похожее на сердечко, сейчас заметно исхудало, и заострённость к подбородку стала ещё более ярко выраженной. Ума Шарма казалась — да такой и была на самом деле — простой, как земля, надёжной, как хлеб, чистой, как вода ручья.       Гибель жениха, скорая свадьба с его братом, ещё более скорая беременность и рождение Авура не давали ей шансов вдохнуть и выдохнуть, она словно тонула и успевала только сделать жадный вдох, прежде чем волны снова скрывали её. Ума по сути своей не обладала пылким и уверенным характером, была тихой, спокойной, искренней, порой даже робкой, и, вероятно, такие редкие выходы в свет после долгого сидения дома были для неё тяжелы.       «Надо бы подойти к ней, ― подумала Бала. ― Узнать, как она, поддержать».       Ума, вероятно, думала, что над ней насмехаются или стыдятся, но её история прошла в большинстве своём лишь по касательной и не оставила большого внимания.       ― Пойду к своему брату, ― сказала Ситара. ― Пойдёшь со мной? Поздороваемся с Секаром и Умой.       ― Да.       Бала чуть улыбнулась, и они с Ситарой уже собирались было подойти к Шарма, но тут во внутренний двор широким шагом вошёл облачённый в красное Девдас. За ним следовали Индира и Вимал. Внимательный взгляд Вимала не покидал брата и сестру, но Девдас его не замечал ― или предпочитал делать вид, что не замечает, ― а Индира смотрела в сторону. Бала сразу заметила, как нервно мать сцепила руки на широком рукаве своего платья и кинула на детей лишь один внимательный взгляд. Потом поспешно отвернулась. За ними шёл Харшид. Выражение его лица было озадаченным.       У Балы появился закономерный вопрос. Что происходит?       ― Потом поговорим с ними, ― пообещала Ситара и отвернулась от Балы.       Басу машинально кивнула и тоже повернулась к алтарю, на который спустя пару мгновений взошёл Девдас. Индира остановилась рядом с младшими детьми, даже не обратив внимание на Фиген и Каширу Тхакур, а Вимал, плавно обойдя их, встал рядом со своей невестой.       Бала почти физически ощутила вибрацию от послышавшегося сзади шепота, который поднялся неожиданно, как ветер на воде, и так же плавно затих. Бала, почти не стесняясь, повернула голову к Вималу. Почувствовала заинтересованные взгляды: все знали, что Вимал Дубей водит дружбу с Джотсаной Басу, а не с её старшей сестрой, а потому такая неожиданная близость не осталась незамеченной.       ― Ну что? ― спросила Бала.       Вимал чуть склонил к ней голову. У них была не такая уж большая разница в росте, достаточно комфортная и удобная для того, чтобы шептаться о каких-нибудь заговорах.        ― Молчат как могильные памятники, ― сказал он с явным неудовольствием, и уголок его губ дёрнулся от раздражения. ― Явно что-то задумали.       Бала окинула его быстрым взглядом. Вимал был в тёмно-красном шервани с чёрной вышивкой и чем-то действительно напоминал притаившегося тигра довольно редкого тёмного окраса. Обычно распущенные тёмные волосы были убраны в низкий хвост. Бала внимательно вгляделась в него, стараясь увидеть что-то привлекательное. Вимал был красивым молодым человеком, у него были широкие плечи и хорошая фигура. Светло-зелёные глаза были умными и внимательными, а убранные волосы делали его почти ровесником своего брата.       «Надо постараться хотя бы заинтересоваться им как мужчиной, ― подумала Бала. ― Сегодня объявят о союзе, потом ― помолвка, и ещё немного ― быть его женой, жить в его доме и проводить ночи в одной постели. Мне будет легче на физическом уровне, если он хотя бы будет казаться привлекательным, а не красивым самим по себе».       Бала качнула головой, отгоняя неподходящие мысли. Она вполне может проработать свою заинтересованность в Вимале и позже, заставить себя увидеть в нём не просто союзника и партнёра, но и мужчину… Сексуального мужчину.       ― Если ты бросишься на Девдаса, я постараюсь тебя удержать, ― негромко проговорила она, и Вимал хмыкнул.       ― А если ты бросишься на него?       ― О, можешь ко мне присоединиться.       Вимал хмыкнул, но потом, скрыв это за кашлем, рассмеялся. Бала щёлкнула его по ладони и зашикала, потому что Девдас уже взошёл к алтарю.       ― Пусть Богиня будет милостива к вам. ― Он заговорил громче. ― Вы все совершили омовение, прежде чем вступить в этот священный зал под небесами. Это должно избавить вас от порочных и злых мыслей, оставив разум чистым для тантры.       Он развёл руки в стороны, прикрыл глаза. Его хрипловатый сильный голос зазвучал монотонно, фразы потекли подобно ручью.       Тобой рождена вся эта Вселенная, тобой сотворён этот мир.       Бала прикрыла глаза и, сцепив руки, негромко повторяла слова тантры. Как всегда во время молитв, она прислушивалась, надеясь уловить хоть какой-то отголосок того шёпота Кали, о котором слышала. Но неожиданно вместо покорности, которую проявлял каждый любящий ребёнок перед всемогущей Матерью, Бала испытала совсем иные чувства.       «Вся моя жизнь изменилась лишь из-за одного твоего явления в чужом сне, ― мысленно обратилась к Махакали старшая Басу. ― Всё, что я знала о своей жизни «до», теперь неважно, моя жизнь становится совершенно новой. И ты не имеешь права молчать. Ты отвечала мне, когда я взывала к тебе. Ответь же и теперь. Дай совет, дай ответ. Что происходит вокруг меня, что…»       Она почувствовала, как что-то коснулось её плеча, и машинально открыла глаза, увидев, как, задев её крылом, вспорхнула на крышу сова. Она села, склонила голову, внимательно рассматривая Балу. Девушка нахмурилась, а к сове на крышу вспрыгнула чёрная, хорошо знакомая кошка. «Ты здесь, моя красавица», ― подумала Бала с лёгкой улыбкой.       Прислужники зажигали огонь. Дюжина присоединилась к молитве, и стройный гам голосов повторял слова за Девдасом. Они читали тёмную тантру ― сложную, от которой идут мурашки ужаса по телу. Бенгальский сплетался с санскритом.       Бала увидела, как Харшид подвёл к Девдасу мужчину… Басу вгляделась в его лицо, но, разумеется, не узнала. Однако почему-то поняла, что этот мужчина не Эдмунд Лайтвуд и не Джеймс Стюарт. Бала облегчённо выдохнула, наблюдая за тем, как Тхакур нажал на плечо выбранной жертвы и тот опустился на колени. До начала цикла, который должен был отсрочить начало Кали-юги, ещё было время, однако, видимо, Дубеи и Индира решили принести человеческую жертву и сейчас, чтобы задобрить Махакали перед предстоящей свадьбой.       «Они делают это из-за предсказания о мессии, ― поняла Бала. ― Они ждут её и хотят задобрить, чтобы мессия была милосердна».       Несмотря на то, что Бала была мыслями далеко от молитвы, она произносила необходимые слова без заминки.       ― Прими! Прими сей дар, о Великая! Прими сей дар, мы молим о милосердии твоём!       Они все стояли согласно иерархии. Девдас Дубей был у алтаря, вознося молитву; на почтительном расстоянии от них, но ближе многих, ― Басу. Третьими стояли Шарма, квартет замыкала семья Рай. Харшид Тхакур помогал Девдасу в проведении ритуалов, и Тхакур стояли рядом с Басу, раз уж им позволили. Прасад, Дикшит, Банерджи и остальные семьи из числа двенадцати. Бала ещё раз попыталась найти взглядом Садхира Дикшита, но наткнулась только на его сына Сунила и на вторую и третью по старшинству дочерей. Когда Сунил поймал взгляд Балы, он только улыбнулся и едва заметно кивнул ей. Бала кивнула в ответ. Видимо, свое отсутствие Садхир покрывал присутствием тех детей, которым здесь не полагалось находиться.       Бала вдруг испытала раздражение, смотря на то, как уважительно Харшид подносил Девдасу Калидасу ― золотой клинок, бережно укутанный в шёлковой платок ― и вставал в стороне, чтобы начать читать мантру в унисон с ним. Отец наследников Тхакуров отказался от проведения ритуалов, но Индира не позволила Тхакурам полностью отойти от дел, поэтому ставленником стал Харшид. И в чём же их вина? В том, что амбиции Дубеев превышали их мудрость, а Тхакуры оставались верными своим касте и ремеслу, не лезли вперёд и сохраняли лояльность к правящему роду? Тхакуры многие столетия давали мудрые советы кшатрийским управляющим, а те щедро благодарили, на чём семья и делала состояние.       Сейчас, при небольшом разладе, семья Тхакур с пониманием отнеслась к своему низвержению, хоть и сохраняла своё влияние.       Девдас поднял руку с кинжалом над телом у колен.       ― Да случится же Первородная яджна!       Первая кровь, что окропила землю и обозначила начало….       «Стану махарани ― и всё сделаю по-своему, ― вдруг подумала Бала. ― Тхакуры преданы и верны, а из-за ошибки одного стоит ли губить всю стаю белых тигров? Нет, они будут рядом, и будут на своём месте».       Бала заметила, как Джотсана опустила глаза чуть ниже. Сестра спокойно относилась к людским жертвоприношениям, но видеть это было всё ещё сложно. Но, конечно, высказать своё недовольство она не могла.       Служение Богине разрушения и смерти тяжёлое, кровавое. Могущественная Кали требовала жертв, и не всякий был готов марать руки и нести погибель. И тем не менее на простые служения, где брахманы читали тантры, свои молитвы, приходили все. Облачались в красные плащи, накидывали капюшоны и уходили в тайный ритуальный зал под резиденцией Басу.       Не участвовать в кровавых ритуалах более было невозможно. Дюжина не просто делала подношения согласно лунным датам, она задабривала Богиню, чтобы отсрочить конец мира. И это уже нужно было всем.              Бала посмотрела на Секара. Не такой уж и высокий Секар Шарма гордо стоял рядом со своей женой, бережно придерживая Уму за локоть. Он серьёзно смотрел на алтарь перед собой, и его губы едва-едва шевелились, когда он повторял слова молитвы. Бала обеспокоенно заметила, что Ума была худа и бледна, хотя после беременности выглядела хорошо. В одну из встреч, уже после родов, Ума поделилась с Балой, что Авур Шарма вышел ребёнком крупным и тяжёлым, что Уме было непросто родить его и что она до конца не выздоровела, хотя прошло уже три года. В моменте она была здоровой, но любой сквозняк или холод мог обратиться для неё болезнью.       Бала догадывалась, что и Секар от этого счастливее не становился. Молодой мужчина, который раньше весело смеялся и улыбался, опьянённый молодостью и любовью, сейчас медленно превращался в хмурую и грозную тень себя. Смерть брата, расставание с любимой женщиной, безутешная испуганная Ума, которая стала его женой. А сейчас, пусть всё было лучше и Ума к нему привыкла, её хрупкое здоровье явно было причиной его беспокойства.       Бала вдруг не смогла вспомнить, когда Секар улыбался на людях в последний раз.       Секар перевёл взгляд и, ничуть не стесняясь, улыбнулся. Бала улыбнулась ему в ответ.       «Я вообще не понимаю, как можно с кем-то порвать, разве что за какое-то страшное преступление, ― вдруг вспомнила Бала слова, которые сказал ей Секар в день своей свадьбы. Она пришла извиниться и всё объяснить. ― Сказать «всё кончено» — это пошлость и ложь. Ничто не бывает кончено. Даже если совсем не вспоминаешь о человеке, он всё равно живёт в тебе. Если он что-то значил для тебя, то будет значить всегда. ― Секар посмотрел на неё и грустно улыбнулся. ― Я всегда буду тебя любить, Рабия-Бала Басу. Всегда».       Бала отвернулась.       Люди начали качаться из стороны в сторону, словно впали в общий транс. Бала постаралась уловить общее настроение, но ей не удалось. Мысли метались, мешая сосредоточиться, и даже благодать, которую она часто испытывала во время таких служб, к ней не пришла. Бала наблюдала за тем, как Харшид дождался, пока истекающий кровью мужчина затихнет и его кровь стечёт в небольшое углубление у алтаря со статуей танцующей Махакали.       Когда Тхакур убрал тело, Бала заметила, как дрогнула тень у статуи Махакали, а её глаза-рубины сверкнули. Бала напряглась, ощущая… Ощущая… что-то.       Она смотрела на Балу. Эти глаза смотрели на Балу. В её сердце, во все её внутренности. Перевернули всё и поставили обратно на место.       ― Моё дитя… ― донёсся до Балы шёпот.       Она глубоко вздохнула и рефлекторно вцепилась в ближайшего человека, который был рядом. В Вимала. Дубей прервал тантру и посмотрел на невесту.       ― Бала? ― негромко позвал он.       ― Извини… ― пробормотала она, глядя на то, как продолжает колебаться тень Махакали.       Вимал осмотрел её и молча сжал руку в ответ, вернувшись к чтению тантры.       ― Тоска моя по тебе неизмерима, ― продолжила тень. ― И радость по твоему рождению.       Странный силуэт скользнул вниз по статуе и стал медленно двигаться к Бале. Тёмные волосы, как паутина, стелились по земле, двигаясь как мелкие змейки. Бала почувствовала, как затруднилось дыхание и как начало лихорадочно биться сердце. Чем ближе она была, тем сильнее в Бале росло странное чувство… Даже два чувства. Ей было страшно… а ещё безумно хотелось броситься к этой тени и раствориться в ней, чтобы её скрыли от того ужаса, что сжимало сердце.       И всё из-за этого чёрного силуэта, который смотрел на Балу двумя кровавыми рубинами.       ― Я тебе сказала, ― прошептала тень. ― Сказала. И показала. ― Хотя ничего в этом чёрном сгустке не изменилось, Бале показалось, что она усмехается. ― Не ждешь ли ты иного?       Когда Девдас замолчал, присутствующие проговорили последние слова молитвы и замолкли. Девдас отложил клинок в платок, передал Тхакуру и церемониально поблагодарил его, чуть поклонившись. Харшид кивнул тоже, благодаря за проведённую службу. Девдас посмотрел на людей, проскользнув взглядом по брату и его невесте, чуть усмехнулся, и Бала вдруг обнаружила, что до сих пор держит Вимала за руку. Выдохнув, она благодарно сжала руку жениха и отпустила. Вимал посмотрел на неё, и Бала кивнула, показывая, что она в порядке.       ― Каждая наша служба ― повод для праздника, ― сказал Девдас. ― Праздник принято отмечать широким столом, и мы все этого ждём. ― Раздались смешки. Бала тоже улыбнулась, но Вимал смотрел на брата не отрываясь. ― Но сегодня мы с Индирой хотим сделать безумно важное объявление. Брахману Дубеев был послан сон, в котором Махакали изъявила свою волю. ― Девдас сделал паузу. Тишина была такой плотной, что её можно было резать ножом. ― Она желает, чтобы семья Дубеев и семья Басу объединились. Поэтому в первый весенний месяц браком сочетаются мой брат Вимал Дубей и старшая из дочерей Индиры ― Рабия-Бала Басу.       Пару секунд ещё стояла тишина, потом раздались неуверенные высказывания добрых пожеланий, но Бала больше ощутила, как все в Дюжине были шокированы. Дядя и племянница. Этого бы никто не произнёс вслух, особенно сейчас, никто не стал высказываться. Или, возможно, никто даже не понял ещё, что произошло.       Вимал взял её за руку, и Бала выдохнула. Вот и всё. Жребий брошен, они вступили в Рубикон. Дороги назад не было. Теперь уже официально: Бала и Вимал связаны, они жених и невеста.       Но, неожиданно, Девдас ещё не закончил.       ― Такова воля нашей Махакали, ― сказал он снова, будто кто-то мог не осознать важность этого события. ― Все мы знаем, что это значит. ― Девдас Дубей тонко улыбнулся, но было видно, что весело ему не было. Он был сосредоточен. ― Скоро наступает последний этап нашего мира. И от нас зависит, каким он будет. А поэтому, думаю, вы понимаете, как важно исполнить волю Махакали как можно быстрее, по всем древним ритуалам, что она нам оставила.       ― Они что-то задумали? ― спросила Бала, и Вимал, чуть помедлив, кивнул.       ― Мне так кажется, но они молчат как покойники.       ― Я тебе сказала, ― прошептала тень. ― Сказала. И показала. ― Хотя ничего в этом чёрном сгустке не изменилось, Бале показалось, что она усмехается. ― Не ждёшь ли ты иного?       Когда казалось, что больше она уже просто не выдержит, Бала вдруг увидела, как Вимал разодрал зубами своё запястье, затем заставил её приоткрыть рот, вместе с поцелуем передав кровь. Соединённые в двух местах, они образовывали нечто целое, что-то напоминающее уробороса, что кусал собственный хвост. Проглоченная кровь начала шевелиться внутри и гореть даже сильнее, чем лоно, до сих пор заполненное его плотью. Он вновь начал двигаться, касаться и прижимать девушку к себе.       Нет.       Бала поняла ещё до того, как Девдас сказал. Она сделала шаг назад, и Вимал рефлекторно крепче взял её за руку, чуть качнувшись за ней. Посмотрел на неё и увидел, как Бала побледнела, как расширились от ужаса её глаза. Он нахмурился, потом обернулся на брата, но до него осознание ещё не дошло.       ― Мы считаем уместным быстрее воссоздать тот союз, на который указала наша Мать, а потому проведём сегодня ритуал крови, ― торжественно сказал Девдас, и Индира низко опустила голову.       Бала заметила, как лицо Вимала дёрнулось, сначала от удивления, потом ― от недоверия, и он резко повернул голову, вцепившись взглядом в лицо брата. Губы шевельнулись, но ни единого звука из его рта не вырвалось. Громкий шёпот среди других членов Дюжины зашумел за спиной Балы.       ― Что… ― выдохнула Ситара с искренним удивлением, не скрывая шока.       ― Они спятили, ― с тихим ужасом проговорила Джотсана.       Камал грязно выругался.       ― Так нельзя! ― возмущённо проговорила Кашира и в поисках истины посмотрела на Фиген, но сестра смотрела то на Девдаса, то на Индиру с выражением ужаса на лице.       Бала хорошо понимала их. Она сама испытывала всё это сразу. Но ужаса было больше всего.       Обряд крови был древним свадебным обрядом, когда жених и невеста давали друг другу выпить свою кровь, так представляясь перед Махакали новой семьёй и прося благословить их союз. Такой обмен кровью в присутствии брахмана считался священным, связанные были женаты перед лицом Богини, и этот союз, даже неугодный всем другим, не мог быть разрушен никоим образом. Связанные чувствовали друг друга, ощущали эмоции, даже сердцебиение, разорвать этот союз могла только Махакали, перед лицом которой он в первую очередь и заключался.       Но с годами, с веками, этот обряд постепенно стал уходить. Всё меньше людей вступали в добровольный брак, а потому не хотели связываться между собой таким образом. После, когда Дюжина из простого культа стала выходить в аристократию, обряд мог сильно испортить уже существующие договорённости, когда молодой человек или юная девушка, помолвленные с другими, вступали со своими любимыми в такой союз, разрушая все связи и ухудшая отношения между семьями.       Совсем такой обряд перестал проводиться, когда Англия стала завоёвывать Индию и многие связанные стали умирать. Вторая половинка должна была обладать невероятной волей к жизни, чтобы пережить своего супруга, связанного кровью. Видия Басу была связана со своим мужем, но жажда мести помогла ей идти дальше ради общего наследия. Мохан Прасад, её ближайший друг и соратник, тоже с трудом пережил смерть жены и больше не женился.       Сейчас почти никто не вступал в брак с ритуалом крови. Но связывать людей кровно до брака, причём ещё даже до помолвки, было безумным. Это понимали все.       А если что-то случится с Балой или Вималом? Если кто-то из них умрёт? А если Махакали решит, что этот брак всё-таки ей не нужен? Ещё ладно, если это было бы за день до свадьбы, за два, ― но не тогда, когда до церемонии был ещё месяц. Целый месяц…       А жизнь Балы и Вимала уже будет полностью переписана.       Но Вимал понимал, что хуже всего было именно Бале. Его жизнь почти не изменится, за тем исключением, что теперь Бала Басу будет связана с ним — он будет нести ответственность за своё здоровье и ради неё тоже. Но Бала… Бала перед лицом Дюжины становилась не просто его невестой или женой, она становилась его частью. Его собственностью.       Кто-то мог сказать ― вещью.       Вимал теперь мог заявить Индире, что он забирает Балу в свой дом, чтобы она жила там, мог делать с ней что ему захочется… И никто не посмел бы вмешаться. И при этом она не будет его женой ещё месяц. Она не будет дочерью Индиры, но и женой Вимала ещё не станет.       Бала дёрнула рукой, чтобы освободиться от хватки, и Вимал чуть расслабил пальцы, но не отпустил. Напротив ― мягко обнял Балу за талию и чуть наклонился к ней.       ― Спокойно, ― проговорил он, хотя Бала чувствовала, как он кипел от гнева. ― Сейчас мы всё обговорим, и всё будет хорошо.       Бала беспомощно посмотрела на него. Краска так и не прилила к её лицу, и Вимал заволновался, что, если он отпустит её, она упадёт. Он понимал её ужас и то, что ничего исправить уже нельзя. Девдас сделал такое объявление, и Вимал может что-то изменить только в том случае, если прямо сейчас свергнет брата. И совсем наверняка ― если Бала свергнет Индиру. Желательно за следующие три минуты.       «Каждый раз, когда происходит что-то хорошее, каждый раз, когда мне кажется, что жизнь налаживается, происходит что-то ужасное», ― успела подумать Бала, прежде чем её накрыл ужас от осознания того, что хотели с ней сделать Девдас и Индира. Сделать прямо сейчас.       ― Нет… ― прошептала Бала еле слышно и сделала шаг назад.       Ситара схватила её за плечи, и Бале сначала показалось, что она хочет удержать её, но Ситара Дубей самым лёгким жестом прижала её к своему боку, и пальцы на плечах сжались как-то ободряюще, а жест, которым она прижала Балу к себе, был весьма покровительственным и защитным.       Она вдруг заметила ошарашенное, а потом явно гневное лицо Вимала. Его руки сжались в кулаки, но за активными пересудами Дюжины этого никто не заметил.       ― Помолитесь же за благополучие этого брака, желанного нашей Матерью, ― сказал Девдас и сделал знак, чтобы его родственники пошли следом.       Харшид, всё ещё шокированный происходящим, неуверенно начал проговаривать подходящие молитвы, и Кашира с Фиген подхватили, но слова вылетали невнятными, автоматически, как звук со старой пластинки.       Ситара и Джотсана ушли с Балой первыми. Бала двигалась заторможенно и растерянно, она неловко ударилась плечом о дверной косяк, когда они зашли в комнату на первом этаже.       ― Бала? ― обеспокоенно позвала Джотсана, прикоснувшись к локтю сестры.       Ситара придерживала её за предплечье. Взволнованный Камал зашёл следом, но его ещё юношеский разум не мог решить, что делать первым, ― обрушаться на мать и дядю или броситься к сестре. Он был как кот. Не умея утешать словами ― или считая, что не умеет этого делать, ― Камал предпочитал свернуться на коленях сестры в клубок и говорить ― мурлыкать ― разные милые глупости, пока та не успокоится. Сейчас для этого было не время и не место, поэтому его лицо быстро из испуганного стало яростным и покраснело от злости.       Индира и Девдас степенно, величественно зашли следом, пропустили Вимала и закрыли дверь. Лицо Девдаса было в большей степени довольным, но некая настороженность на нём проглядывалась, особенно когда на него обратились три яростных взгляда ― Джотсаны, Камала и даже Ситары. Девдас нахмурился, глядя на жену, но Ситара обожгла его недовольным, ошарашенным взглядом, и Дубей на секунду стушевался. Обычно жена не позволяла себе выступать против мужа, особенно на людях, но сейчас она буквально ненавидела его.       Индира не выглядела такой уж торжествующей. Её руки были нервно сжаты на животе, а карие глаза казались безучастными, и Джотсана с Камалом тут же поняли, что мать сама этому не рада. Она была глубоко расстроена этим решением и, вероятно, напугана не меньше, чем все остальные в комнате. Но по каким-то причинам они с Девдасом приняли это решение, и мать собиралась исполнить обряд крови, чего бы это ни стоило.       Даже если бы последние отношения с дочерью рухнули и Индира оказалась бы на тропе войны с собственной наследницей. Это не сделало бы Индиру счастливой ― она любила своих детей, не терпела ссоры между ними и собой, хотела жить в мире со своими львятами. Прохладные отношения с Балой не доставляли ей удовольствия, но она поступала так, как должна была поступать глава семьи Басу, старшая львица прайда, и делала бы так, пока её детям ничего не вредило.       Бала бы тоже это поняла. Если бы не была в таком состоянии.       Вимал зашёл следом. Он смотрел только на брата.       ― Что, ударить меня хочешь? ― хмыкнул Девдас, глянув на него.       Лицо Вимала было таким тёмным, что даже его старая подруга вздрогнула.       ― Не представляешь насколько, ― ответил Вимал таким тоном, что Камал покосился на него с опаской.       В своём костюме Вимал Дубей выглядел как хищник, а взгляд зелёных бледных глаз, в этот момент лишённых любого признака выдержки, действительно походил на взгляд тигра.       Тигра-людоеда. И сейчас он смотрел на Девдаса, раздумывая, оправданно ли будет рискнуть и разодрать ему глотку.       Бала смотрела на всех них молча. Её рот был чуть приоткрыт, и дыхание вырывалось неровными выдохами, словно у неё только-только закончилась истерика.       ― Зачем так делать?! ― возмущённо проговорил Камал, как самый отчаянный и решительный. ― Это испортит жизнь Бале. И кем она будет сейчас, до свадьбы? Ни Дубей, ни Басу. Это унизительно ― для вас в первую очередь!       Бала прикрыла глаза на этих словах.       Индира сжала губы.              ― В этом есть необходимость, ― сказала она. ― Мы поговорим об этом, когда вы все успокоитесь. Пока просто поверьте нам на слово, что…       ― Поверить вам на слово? ― с презрением выплюнул Вимал. ― Людям, которые строили подобные планы за нашей спиной? Что ещё нам сделать? Может, катар вам дать и горлом к нему прижаться? Доверяя на слово.       ― Вимал, ― предупреждающе произнёс Девдас, и Камалу показалось, что Вимал весь вздрогнул от гнева. Он сцепил руки за спиной, сжав их в кулаки.       ― Не затыкай мне рот, ― грубо проговорил младший Дубей. ― Речь идёт не только о моей чести, но и о чести и жизни моей невесты. Которые вы ставите под угрозу.       Девдас особым образом скривил губы, и лицо Вимала побелело от плохо сдерживаемого гнева.       ― Мы всё рассчитали, ― сказал Девдас. ― Да и какое бы решение мы ни приняли, никто не посмеет нас осудить. Мы две самые влиятельные семьи в Бенгалии, и, что бы мы ни сделали, всё это проглотят ― лишь бы было на пользу.       ― Вы оба безумцы! ― закричал Камал, и Индира резко подняла голову.       ― Сын…       ― Так нельзя, мама! Такой обряд нельзя проводить так рано! ― уверенно продолжал он.       В отличие от Каширы, он не умел вовремя остановиться и всегда говорил то, что думает.       ― Это омерзительно, ― выдохнула Ситара, обнимая Балу за плечи. ― Всё, что произошло.       ― Этот обряд проводится после свадьбы не просто так, ― попыталась воззвать к их разуму Джотсана. ― Столько всего может произойти, зачем их связывать сейчас? Это может быть опасно для обоих.       ― Обо мне не думаешь — подумай о дочери, ― сказал Вимал, посмотрев на Индиру. Не был уверен, что сдержится и действительно не ударит Девдаса. ― Может, мне забрать её у тебя? Пусть живёт со мной.       Индира тут же ощетинилась, её глаза воинственно сверкнули.       ― Только попробуй.       ― А что «попробуй»? ― ещё раз взорвался Камал. ― После этого обряда он хоть отсюда может забрать её к себе домой, и кто что может сказать? Ничего. Она теперь его часть.       ― И всё же всё будет так, как мы сейчас сказали, ― отрезал Девдас.       Бала вскинула голову. Джотсана и Ситара всё ещё держали её под руки, боясь, как бы она не лишилась чувств, но от этого резкого движения все в комнате посмотрели на неё.       В этот момент все ощутили: что-то в мире было не так, в воздухе чувствовалось что-то мрачное, зловещее, окутавшее всё непроницаемым туманом, который кольцом окружал Балу. И это ощущение, что в мире что-то не так, было связано не только с предстоящим обрядом — потому что боль от невыносимого горя и болезненного чувства предательства постепенно сменилась смирением перед предстоящим. И однако же призрачное ощущение беды не проходило — точно кто-то чёрный, зловещий стоял у плеча Балы, точно земля под её ногами в любой момент могла превратиться в зыбучие пески.       Бала испытывала такой страх только один раз жизни, а до и после него ей казалось, что уже ничто не может сделать ей больнее. Она стала строить свои мечты и планы на надёжной основе здравого смысла и боялась лишь зримого и ощутимого — увечья, голода, бедности, утраты брата и сестры. Она и сейчас пыталась анализировать своё состояние, но безуспешно.       Её только что решили связать с чужим, по сути, человеком. И Камал был прав ― теперь всё будет кончено. До конца своих дней она будет лишь вещью Вимала в глазах Дюжины, приложением к нему. Все будут подчиняться ей как госпоже Басу, но теперь её жизнь будет зависеть не от матери, а от Вимала.       Но она не злилась на него. Видя краем глаза его лицо, она ощущала странное чувство родства, близости и понимания. Бале было неожиданно спокойно от осознания, что если сейчас она вырвется и вцепится кому-то из старших в горло, то Вимал не станет её отрывать, а терпеливо дождётся, пока Индира или Девдас прекратят дёргаться, и вытрет кровь с её лица.       Картина этого была такая яркая, что в любой другой момент Бала была бы в ужасе, но сейчас это повеселило её. «Я повредилась рассудком, ― подумала она. ― Точно повредилась. Да и как мне вынести всё это?»       Но в общем-то она могла это вынести, как вынесла другие сокрушительные потери.       Нет, она боялась не боли и не голода. Эти страхи никогда не угнетали её в такой мере, как угнетало сейчас ощущение, что в мире что-то не так, — это был страх, затмевавший все остальные чувства; очень похожий на то, что она испытывала раньше во время кошмаров, когда бежала сквозь густой клубящийся туман так, что казалось — сердце лопнет. Потерявшееся дитя в поисках приюта.       Бала посмотрела на мать и Девдаса. И сделала два быстрых шага вперёд. Этот выпад был таким резким и таким неожиданным, что Джотсана и Ситара удержали её за руки, но по инерции пошли за ней. Индира вздрогнула, посмотрев на дочь с самым покаянным выражением лица. Бала уже видела его. Так выглядела мать три года назад, когда открыла ту проклятую дверь. Она была сейчас готова принять, выслушать, а после ― забыть всё, что дочь только может ей сказать.       Индира никогда не стала бы признавать свои ошибки вслух, но, как и любой лидер, она прекрасно их знала. Особенно ошибки перед собственными детьми.       Лицо Балы было бледным, глаза ― красными, а под ними вдруг явно потемнели синяки. Она была похожа на бешеную собаку, которую от броска удерживала только длинная цепь.       ― Единственная причина, по которой вам позволено так поступать, ― это власть, ― процедила она. Её красные глаза казались безумными. Её всю трясло от ярости и гнева, и Камал понял, что сестра на грани того, чтобы вцепиться когтями в мать или в Девдаса. Зависело от того, кто оказался бы ближе. ― Но берегитесь того моментами, когда власть будет у меня. Я всё заберу у вас. Всё!       Её крик отразился от стен и затих в громком молчании. Ситара и Джотсана держали её теперь крепче, Вимал смотрел с каким-то новым выражением лица.       ― Мы сделаем это сегодня, ― сказала Индира. Её голос звучал ровно, безэмоционально. Словно проговаривала прощальную речь по мёртвому ребёнку. Она смотрела на Балу, вспоминала её рождение, быстрый топот ножек, заливчатый смех, то, как Бала брала за руку Джотсану, вкладывала в её маленькую ручку пальцы ещё более маленького Камала и водила их по саду, ― вспоминала и не могла поверить, что в очередной раз вынуждена разбить сердце своей дочери. Сейчас Индира снова жалела о том, что заперла Балу в тот день. ― И ты, Рабия-Бала Басу, либо пойдёшь по собственной воле, добром, и пройдёшь обряд как подобает великородной госпоже, либо будешь брыкаться, визжать и устроишь для членов Дюжины представление. Но и в том, и в другом случае тебя сегодня свяжут этим ритуалом.       ― У тебя входит в привычку рушить мою жизнь, ― проговорила Бала.       Больше она ничего не сказала. Тяжёлый всхлип вырвался из горла, и слёзы градом покатились по её лицу. Джотсана прижала сестру к себе, а Ситара гладила по плечу. Камал утешающе прижался к её спине.       Вимал смотрел на Балу молча.       ― У вас три минуты, чтобы подготовиться, ― отрезал Девдас и поспешно вышел.       Индира помялась на месте, но, поняв, что её присутствие ничего не изменит, а, возможно, даже сделает хуже, тоже не спеша вышла.       Прошла минута, и, когда Бала стала успокаиваться, Вимал взял слово.       ― Бала, ― спокойно и размеренно позвал он. Бала подняла голову. Её макияж был стёрт слезами, и Вимал, достав из кармана идеально чистый платок, подошёл к ней и под тремя настороженными взглядами как можно бережнее оттёр чёрные разводы с её щёк. ― Выбора нет, нам придётся это сделать. Но для тебя ничего не изменится. Живи так, как жила до этого, а может ― даже свободнее. Если уж теперь твоя жизнь зависит от меня, делай всё, что пожелаешь, всё, на что не могла осмелиться раньше. Индира ни слова тебе не скажет и пальцем не тронет.       Он протянул руку и сжал её плечо в утешающем и подбадривающем жесте, а потом покровительственно поцеловал в лоб. Бала почувствовала, как медленно высыхают слёзы на глазах, согретые тёплым чужим дыханием, на пару секунд коснувшимся век.       ― Спасибо, ― хрипло пробормотала она, но лицо Вимала её испугало.       Она никогда прежде не видела у него такого бесстрастного лица.       Вимал кивнул и, потянув за собой Камала, оставил Балу с Ситарой и Джотсаной. За пару минут они привели Балу в порядок, и, когда она вышла к алтарю под монотонные молитвы Дюжины, никто бы не смог сказать, что она на самом деле чувствовала. «Холодная и бессердечная, ― твердила она себе. ― Холодная и бессердечная».       И, пожалуй, только Секар Шарма, знавший её настоящую, мог представить, что она пережила и переживает прямо сейчас и чего ей это стоило. Его губы двигались не в такт словам других, а говорили что-то своё. Возможно — слова поддержки, возможно — слова молитвы на удачу и помощь, а может, он проклинал всех тех, из-за кого Бала сейчас здесь в этом положении. Даже великую Махакали.       «Без любви эта связь будет не так уж и сильна, ― отстранённо размышляла Бала, пока Девдас о чём-то там молился. ― Скорее физическая, чем душевная. И всё равно ― с ним я буду намного ближе, чем с кем-либо ещё теперь».       На секунду сердце у неё остановилось, а потом какой-то странный страх, более сильный, чем тревога, более сильный, чем горе, забился в груди. Обряд прошёл как во сне, но Бала даже была этому рада.       Сначала им обоим сделали порез вдоль линии жизни, огибая большой палец. Там выступила тёмно-алая густая кровь. Бала дёрнула руку в сторону, когда Индира попыталась прикоснуться к ней, и сама прислонила свою ладонь к ладони Вимала, соприкасаясь ранами.       Бале показалось, будто температура её тела повысилась на пару градусов… Стало жарковато.       ― Энергии смешиваются, ― молился Девдас. ― Часть энергии в нём, часть энергии в ней.       «Матерь, вели ему заткнуться», ― подумала Бала.       Девдас перерезал запястья своему брату, Бала на глазах Дюжины прижалась к порезу губами и сделала несколько глотков. Как и в своём сне, она почувствовала, как кровь стекает по горлу, в желудок, жжётся, словно она проглотила кипяток. Когда она отстранилась, ожидалось, что Вимал поцелует её, но он лишь стёр свою кровь с её губ и прикоснулся губами к её окровавленной ладони. Бала благодарно улыбнулась и, дрожащая, испуганная, вдруг бесконечно одинокая, крепко ухватилась за его локоть.       И теперь уже не во сне, а наяву Бала Басу почувствовала, как проглоченная кровь Вимала Дубея начала шевелиться внутри и гореть ещё сильнее.