Когда цветет сирень

Идея Фиген Тхакур провести время вместе, как одна большая семья, всё-таки исполнилась — пусть совсем не так, как они все того желали. Они собрались в большой комнате Балы и сначала пытались её успокоить, а потом долго молчали. Хотели ругаться — да только смысла нет, ничего уже не изменить. Хотели проклинать — да только и это ничего не меняло. Абсолютно ничего нельзя было изменить, поэтому они просто молча сидели вокруг Балы. Она сотрясалась в таких сильных рыданиях, что Секар и Ума только вдвоём смогли её удержать. Спустя время она устала кричать, но всё ещё лежала, свернувшись на коленях Секара Шарма, крепко обняв его, пока он укачивал её, как младенца. По её щекам текли слёзы, но уже абсолютно бесшумно.       Камал сидел на полу у постели сестры, у её ног, и его равнодушный взгляд был направлен в стену. Было невозможно понять, о чём он думает, но поминутно он будто вздрагивал от ярости, и глаза его становились такими дикими и бешеными, как у льва перед броском. Как у льва, который видел врага, обидевшего его львицу. Джотсана стояла у изголовья, нервно сцепив руки. В отличие от брата она не пылала яростью, но тёмная тень набегала на её лицо. Послушание и воспитание боролись в ней с безграничной преданностью к Бале, и, судя по всему, преданность побеждала. Кашира Тхакур стояла рядом белее мела, из-за чего её рыжие волосы казались почти ярко-алыми. Она хмурилась, о чём-то думая, и её пальцы всё тянулись к грудине, будто что-то сидело внутри, шевелилось и требовало, требовало. Но ощущение это накатывало и отпускало, и Кашира снова могла лишь злиться. Её старшая сестра Фиген Тхакур, тёмная, смуглая как тень, сидела за спиной Умы и смотрела в окно. Секар обнимал Балу. Ума гладила её по талии и поминутно касалась живота на два пальца выше пупка.       «Не праздник в честь жертвоприношения Богине, а похороны, ― хмуро подумал Камал, глядя на сестру. ― Настоящие похороны…»       Потом он посмотрел на Секара. Высокий широкоплечий юноша, на несколько лет старше Балы, узкобёдрый, загорелый, темноволосый, с орлиным носом, смуглой кожей и тонкими губами. Вот почему мать не могла допустить этого брака, почему?! Если Бала была готова стать первой, но не единственной женой, значит, смогла бы жить с этим. Почему Индире так было важно сохранить статус?! Когда в Дюжине поползли и только официально до сих пор не подтвердились слухи, что дочь Радхи на самом деле не дочь Анила Шарма, это никак не пошатнуло репутацию ни Радхи, ни семьи Басу в целом. Да и кто бы осмелился лишиться сердца? Так неужели двойственный брак стал бы проблемой?       А Секар… Ведь он так нежно любил Балу. И видно — любит до сих пор. И она его любила. И любовь их была достаточно сильна, чтобы пережить непростое время. И даже вытерпеть третьего, Уму, которая и сама в этом браке быть не хотела. «Надо было мне сразу жениться на Уме, ― вдруг подумал Камал. ― Да, она стала бы женой мальчишки, ещё ребёнка. Но я был бы уважителен к ней, и моя сестра была бы…»       Додумать он не успел. Лицо Балы исказилось, и ему показалось, что грядёт новая истерика, но тут дверь в комнату открылась. В покои Балы зашёл Вимал Дубей.       Камал содрогнулся, увидев его. Лицо Вимала было тёмным и мрачным, а собранные волосы делали его старше, почти ровесником Девдаса. Если в момент разговора с Индирой и Девдасом часами ранее глаза Вимала были ещё светлые, то сейчас казались почти чёрными, а под ними залегли такие же тёмные круги, как будто он долго не спал. На его руке запеклась кровь. Судя по всему, в отличие от раны Балы, его никто не обрабатывал. Над старшей Басу тут же хлопотала и Ума Шарма, и Фиген Тхакур. Вимал выглядел как раненый тигр; тигр, который был готов к тому, чтобы броситься на кого-то и разорвать. Загнанный зверь опасен.       Камал почувствовал, как напряглись почти все в комнате. Пошевелились, видимо видя то же, что и Камал, — дикого бешеного зверя. И вместе с тем их разум понимал, что перед ними мужчина, отныне и навеки связанный с Балой, и навредить ей он не способен. Поэтому все они озадаченно замерли, не зная, что сделать: привечать или гнать взашей. Возможно, они ждали реакции Камала или Джотсаны, но даже они не знали, как поступить. Камал вдруг с удивлением понял, что даже рад появлению Вимала.       Вимал посмотрел на Балу. Камал заметил, как раздражённо дёрнулся его рот, когда он увидел, как Бала обнимает Секара. Но, видимо, он был слишком уставшим, чтобы что-то решать или анализировать. Он сделал какое-то странное движение рукой и устало поморщился.       ― Уходите. Я останусь с ней.       ― Нет! ― в один голос, но не очень громко возразили Секар, Ума и Кашира.       Харшид и Фиген напряглись.       Камал заметил, как Вимал нервно сцепил зубы, словно всерьёз с трудом удерживаясь от того, чтобы напасть на кого-то. Неожиданно хорошо изучив дядю и будущего зятя за эти недели, Камал видел, что Вимал на пределе. И то, как Секар обвил плечи Балы, поддерживая её, Дубею совсем не нравилось. Дело было даже не в ревности, а в том, что живы были эти связующие нити между ними, только что возникшие, ещё, вероятно, вибрирующие и тянущие. Секар обнимал не столько Балу как личность, сколько нечто, что составляло теперь нерушимую часть Вимала. Нечто, что принадлежало Вималу не просто по его выдумке или желанию, а по воле могущественных людей и с одобрения матери.       Этот обряд рождал дикое, первобытное желание обладать, защищать и иметь. Находиться рядом. И если со временем они могли бы научиться это контролировать, то сейчас все чувства были обострены. Как… рана на руке Вимала. Со временем она заживёт и не будет болеть. Но сейчас она ныла и горела.       ― Да, ― вдруг сказал Камал, первый поднимаясь. ― Пойдёмте. Оставим их.       ― Камал… ― растерянно проговорила Ума и лишь крепче сжала руки на талии Балы.       Басу посмотрел на сестру. Бала не стала плакать снова, она просто смотрела на Вимала, а он смотрел на неё.       ― Пойдёмте, ― повторил Камал.       ― Идите, ― вдруг хрипло от долгого плача и молчания проговорила Бала. ― Я останусь с ним. ― Она села в кровати, опираясь на дрожащие руки, и посмотрела на Секара. ― Всё будет хорошо.       И её губы дрогнули в слабой улыбке.       Секар не мог отказать Бале ни в чём. И в этом тоже. С тяжёлым вздохом он кивнул. Поднял руку, словно хотел коснуться её волос и привычно поцеловать в лоб — он часто делал так и до, и после их отношений, — но вовремя понял, что такой жест будет не к месту. Поэтому он просто кивнул и встал. Протянул руку жене, и Ума, тоже помедлив, зацепилась за неё и поднялась. Камал отряхнул одежду и повелительно оглядел Тхакуров и собственную сестру. Фиген тёмным силуэтом слезла с кровати, поддерживающе коснулась открытого плеча Балы кончиками пальцев. Харшид и Кашира тоже сошли с места. Джотсана задержалась дольше остальных, но Камал окликнул её, и девушка отошла от кровати сестры. Бала так и не сводила глаз с Вимала, а он не переставал смотреть на неё. Но то, как каждый из присутствующих хлестнул по нему взглядом, безмолвно предупреждая: «Только попробуй навредить ей», он почувствовал. Усмехнулся.       Камал выходил последним. Он задержался на пару секунд, прикрыв дверь, но так, чтобы видеть, что происходит. Вимал подошёл к Бале и сел рядом с ней. Взял её лицо в свои ладони и ласково погладил большими пальцами по щекам. Бала посмотрела на него, и в её глазах появилось нечто напоминающее надежду.       ― Бала, я знаю, что тебе больно, ― негромко произнёс Вимал, и Камал немало удивился. Он ожидал, что Дубей будет говорить о том, что нужно самим иметь власть, что нужно взять поводья в свои руки, что необходимо занять места глав своих семей. Басу почти ожидал этого. А Вимал пришёл только ради того, чтобы… утешить её? ― Больно и унизительно. И сейчас кажется, что это никогда не пройдёт. Но завтра будет новый день. Боль утихнет. Всё проходит, Бала. Время всё уносит.       ― Мне страшно, Вимал, ― едва слышно проговорила Бала.       Вимал опёрся спиной о изголовье кровати и с лёгким сомнением потянул Балу к себе. Басу помедлила, прежде чем позволить себе прижаться к жениху, и, когда её голова коснулась его плеча, резко выдохнула. Камал уже видел такое выражение лица сестры. Когда она делала выдох и всё напряжение уходило из её тела. Не только потому, что это было необходимо, а потому, что ей вдруг в моменте становилось легче. И ей стало лучше прямо сейчас.       ― Всё хорошо, Бала, ― сказал Вимал, обнимая её. ― Всё будет хорошо.       Камал закрыл дверь. Вышел из большой гостиной, которая соединяла комнаты сестры и брата Басу, и прошёл в комнату Джотсаны. Взгляд, которым его почти сразу наградил Секар, был почти ожидаемо недовольным, но Камал встретил его без страха. Он хорошо понимал чувства Шарма — нельзя так просто взять и разлюбить человека, нельзя заставить себя не ревновать, даже если любимая женщина или мужчина не твой или твоя. Хотя если Камал понимал Секара лучше, то дело было скорее в другом. В том, что Вимал, которого Шарма считал опасным для Балы, в котором видел угрозу, — этот Вимал Дубей мог помочь Бале, а Секар — нет.       Камал почти ожидал, что его решения оспорят, и не удивился, когда Секар негромко заговорил.       ― Зря мы оставили его с ней, ― без капли приязни произнёс он. ― Я ему… Я ему не доверяю.       ― Я тоже, ― поддержала Ума мужа.       Судя по мрачным взглядам Тхакуров, они были на их стороне.       ― Да ладно вам, ― фыркнул Камал, но весёлым не выглядел. Пытался сползти в эту свою куда более привычную лучину, снова веселиться, улыбаться. Словно верил, что, если какое-то время улыбаться через силу, улыбка перестанет быть натянутой и станет искренней. ― Они теперь связаны. В первые часы после такого ритуала связанные ощущают всё особо остро, и быть вдали друг от друга — мучение. Я почти ждал, что он придёт.       ― Он чужой, ― вдруг негромко сказал Харшид.       Джотсана и Камал посмотрели на него устало и раздражённо. Они не хотели обсуждать это, для них Вимал не был чужим хотя бы номинально. Единокровный брат их матери, жених их сестры. Хотели они того или нет, но Вимал входил в семью Басу и не был «чужим»… Для них. Но не для Тхакуров. И не для Шарма. Эти две семьи сейчас в первую очередь интересовало благополучие Балы и ничто иное.       ― Знаю, что не для вас, ― вдруг добавил кузен. ― Что для вас он и кровный, и фактический родственник. Но для нас он чужак. И рядом с Балой он — чужак. У меня всё естество против этого.       ― Но будет всё равно так, как я сейчас решил, ― спокойно и властно выдал Камал. Секар посмотрел на него, но ничего не сказал. ― Он теперь будет с ней. И если для Балы будет лучше оказаться рядом с ним, нежели со своей семьёй, с кем-то из нас, то будет так.       ― Но это же Вимал Дубей, ― совсем тихо проговорила Ума, и её большие глаза стали ещё больше, пальцы подрагивали.       ― И теперь он жених моей сестры, ― так же негромко проговорила Джотсана. ― Нам всем придётся с этим смириться.       ― Я более чем готов с этим смириться, и каждый из нас будет счастлив, если будет счастлива Бала, ― спокойно проговорил Секар. ― Но не в том варианте, если Дубей станет представлять угрозу. Он же твой друг, ― Шарма посмотрел на Джотсану, ― разве ты не знаешь, что он из себя представляет?       Секар говорил так, будто он знал.       Джотсана упрямо сцепила руки в замок и воинственно взглянула в глаза Секара. Хотела разозлиться, но, как и у Камала, у неё не получилось. Они слишком хорошо понимали, сколько личного сейчас было в Секаре, в его словах, в его отношении. И вместе с тем он искренне переживал за Балу — столь же искренне, как не доверял Вималу.       ― Я знаю его, ― согласилась Джотсана. ― И знаю, что он не подарок. Что он нетерпим и бескомпромиссен. И знаю, что он станет хорошим мужем для Балы, потому что ей такой и нужен.       Секар едва заметно дёрнулся. Лицо его охладело. Харшид тоже хмыкнул, явно не впечатленный характеристикой. Кашира и Фиген переглянулись, Ума задумчиво уставилась в окно. Никто не знал, что ещё сказать или сделать. Все их претензии выглядели смешно и довольно нелепо. Но ведь они рождались из-за искреннего беспокойства. Они все любили Балу, они все хотели лучшего для неё. И почему-то все были уверены, что Вимал не тот самый «лучший». Но Камал и Джотсана будто бы считали по-другому…       ― Ладно, толку сейчас уже говорить и думать? ― выдохнула Фиген, потянув себя за тёмную прядь. Словно это могло помочь ей собраться с мыслями. ― Индира и Девдас уже всё решили за нас. Выхода у нас нет. И если вы считаете, что Дубей не сделает хуже, а может, даже и лучше, то я готова… довериться.       ― Спасибо, ― улыбнулся Камал.       Фиген обожгла его взглядом.       ― Не ему. Вам. Я доверяю вам.       И все присутствующие не спеша кивнули. Секар кинул взгляд на дверь в комнату Балы, будто всерьёз раздумывая, имеет ли он право заглянуть внутрь. Но в конце концов он лишь вздохнул и, кивнув всем на прощание, взял Уму за руку и повёл за собой. Ума рассеянно всем улыбнулась и последовала за мужем без лишних слов. Тхакуры, тоже не найдя ещё слов, кивнули кузенам и поплелись к себе. Кашира едва не плакала, и Камал вдруг испытал острое желание обнять её, утешить. Он тряхнул головой, отгоняя лишние мысли. Сначала — Бала. Потом все остальные.       ― Они что-то задумали, ― вдруг сказала Джотсана. Так тихо, что Камалу пришлось податься к ней ближе, чтобы услышать. ― Что-то очень мерзкое. ― Басу сжала зубы так сильно, что Камал услышал скрежет. ― Они совсем спятили. Такие обряды нельзя проводить до свадьбы. А мама и Девдас вертят судьбами как хотят, ни стыда, ни совести не знают.       Камал удивлённо распахнул глаза. Для Джотсаны это было очень смело: заявить, что старшие в чём-то ошибаются, в чём-то они неправы. Что не прав Девдас, проводивший этот обряд брахман, что не права Индира, принимающая подобные решения. Большую часть времени она упорно гнала от себя такие мысли, но сейчас, столкнувшись с этой ужасающей реальностью, не могла думать ни о чём другом.       ― У неё входит в привычку рушить жизнь Балы, ― подвела Джотсана безрадостно и беспомощно посмотрела на Камала.       Басу поморщился.       — Это всё омерзительно, что произошло. Не благородные семьи, а цирк, вот что, ― презрительно отозвался он. ― Но какой толк теперь говорить об этом? Ничего изменить мы не можем. Настолько не можем и настолько ничего, что от этого становится больно.       Джотсана кивнула. Камал неловко потоптался на месте, понимая, что надо уходить к себе в комнату, но буквально не мог заставить себя сдвинуться. Сестра тоже стояла рядом, видимо мучаясь тем же, что и он. Камал наконец выдохнул. Он подошёл к двери и прикрыл её, и Джотсана в любопытстве подалась за ним. Вимал вытянулся на кровати, и Бала лежала на нём. В темноте комнаты было сложно понять, где кто, потому что тела Вимала и Балы было переплетены, но Камал рассмотрел, что Бала лежала на груди Вимала и он гладил её по голове, перебирая волосы. Сестра, может, и не спала, но лежала спокойно и даже не дрожала от рыданий. Тихая, как кошечка, которая всё время забирается к ней и дремлет на диване. Когда Камал приоткрыл дверь, рука Вимала чуть дрогнула в её волосах, но спустя мгновение он продолжил её поглаживать.       На заглянувшего он даже не посмотрел, видимо полный уверенности в том, что имеет право находиться там с Балой, в её постели, и касаться её.       «А впрочем, ― подумал Камал, закрывая дверь, ― и на самом деле имеет».

***

Бала не спала. Она уже давно успокоилась, но отсутствие слёз никак не отменяло душевную боль и тяжесть на сердце. Когда она прекратила вздрагивать от рыданий, она сначала обнаружила себя на коленях Секара. В любое другое время это бы утешило и успокоило, но в этот раз, к собственному ужасу, Бала не почувствовала ничего. Абсолютно ничего. Это было приятно, но точно так же ей было тепло бы в объятьях Фиген и Харшида. Когда слёзы кончались, она почувствовала, как внутри развязывается противный ком, и она начинает замерзать. Она всё норовила соскользнуть в новую пучину истерики, но что-то в Секаре останавливало. Она мельком посмотрела на его лицо, но потом снова отвернулась.       Как же ей согреться? Как же унять это саднящее чувство внутри?       Её рыдания постепенно превратились в глубокие всхлипы. Саднил живот, чуть выше пупка неприятно жгло. Бала не знала, была ли это кровь Вимала или что-то иное, она просто хотела, чтобы боль прошла. Навсегда.       А потом пришёл он. Пришёл Вимал, и Бала поняла, что никто больше не будет иметь для неё такое значение, как он в этот момент. Его зелёные глаза прошлись по ней, и Бала почувствовала себя лучше. Она не поняла почему, но ей и вправду стало легче. «Вот она, сила любви, ― отстранённо подумала Бала. ― Мужчина желает владеть мною безраздельно. Иная бы за такое душу продала».       ― Я останусь с ней, ― сказал Вимал.       «Да, ― подумала Бала. ― О да».       Когда её наконец-то оставили с Вималом, Бала неожиданно ощутила себя лучше. Он пытался ей что-то говорить, она что-то отвечала, но довольно быстро Вимал понял, что она не хотела общаться. Он просто лёг рядом с ней, и Бала обвилась вокруг, как змея. И облегчённо выдохнула. Что бы в ней ни поменялось, что бы ни пыталось найти выход, оно затихло. Возможно, кровь Вимала, стремившаяся к своему хозяину, успокоилась и такой близостью.              Её тело, ещё недавно сотрясаемое конвульсиями, постепенно обмякло. Бала сжалась, вдавливаясь щекой в его грудь, чуть поёрзала, и Вимал крепче обхватил её руками, словно пытаясь спрятать от всего мира. Тяжёлое прерывистое дыхание начало выравниваться, а на пылающих щеках появились первые высохшие дорожки слёз. Она закрыла глаза, пытаясь успокоиться и собраться с мыслями. Постепенно её хватка на его одежде ослабевала, и напряжение, сковывающее тело, начало отпускать.       Медленно, будто сквозь вату, до неё стали доноситься окружающие звуки: тиканье настенных часов, завывание ветра за окном, шелест листьев. И его голос.       ― Бала? ― негромко позвал Вимал.       ― Останься здесь, ― проговорила она хрипло. ― Останься со мной… Пожалуйста…       ― Я останусь, Бала, ― пообещал Дубей. ― Останусь.       Бала прикрыла глаза. Постепенно её дрожащие руки расслабились, а на лице проступило выражение усталости и облегчения. Сон не приходил, но Бале было хорошо и просто так. Пережитая буря эмоций отступала, уступая место ощущению внутреннего покоя. Конечно, ничего не изменилось. Её только что перед глазами всей Дюжины связали с Вималом Дубеем ещё до брака, превратили её в часть Вимала. Теперь ей надо будет доказывать, что она — всё ещё личность, всё ещё Бала Басу. Что она не часть Вимала, а самостоятельная личность. Что она… Что она больше того, во что её попытались превратить.       Зачем только, зачем? К чему была такая поспешность? Ведь Бала не сопротивлялась, Бала смирилась, она была готова к новой жизни. Была готова стать женой собственного дяди, последовать воле Великой Матери. А с ней поступили так бесчестно.       Вимал сказал, что боль утихнет. Что он будет её защищать. Но как он?..       ― От этого ты тоже меня защитишь? ― спросила она негромко.       Почему-то не задумалась, спал Вимал или нет. В любом случае ответил он мгновенно:       ― От чего?       Его пальцы не замедлились, всё так же перебирая её локоны, ласково, словно утешая ребёнка.       ― От бесчестия, ― сказала Бала едва слышно, и пальцы Вимала дрогнули на пару секунд. ― От позора. От того, что будет дальше.       Вимал молчал долгую минуту. Потом выдохнул.       ― И от этого тоже, ― клятвенно заявил он, и Бала расслабилась.       Она благодарно ткнулась лицом ему в грудь, потёрлась щекой, как ласковый котёнок, и снова притихла.       Она, вероятно, задремала, потому что, когда снова открыла глаза, Вимал уже спал. В этот раз Бала поняла это совершенно точно, потому что почувствовала. Вимал ещё не занял половину её личности — Басу слышала, что у связанных на крови один человек может полностью вытеснить личность другого, — но она улавливала его на краю собственного сознания. Невнятно, не отличая его эмоции, но ощущая его физическое состояние, как паук ощущает лёгкие трепыхания насекомого, попавшего в его паутину. Вероятно, так теперь будет всегда. Даже если Бала отстоит свою личность, она будет ощущать Вимала на периферии своего сознания всегда, словно он всегда будет касаться её самыми кончиками пальцев.       И да, скорее всего, узнай кто-то, что Вимал провёл ночь в её постели сразу после связующего обряда, Дюжина перемоет им каждую кость. Скандала уже не получится — обряд крови связывал их похлеще брака, и теперь они могли делать всё, что пожелали бы. Даже любой ребёнок Балы первым делом считался бы ребёнком и Вимала тоже. Как сказал Камал, она может теперь переехать в дом Вимала и никто не запретит им этого. Какой-нибудь теоретический официальный брак Балы с другим мужчиной мог вызвать пересуды и скандал, но ни один брахман бы теперь не одобрил такого. Так что Вимал в постели Балы нервировал бы разве только Индиру, даже Девдаса бы эта ситуация позабавила.       Бала снова прикрыла глаза. Хотелось снова заснуть, хотелось оказаться в мире, где никаких её проблем не существовало. Возможно, она была согласна на проблемы на учёбе — их она умела и даже хотела решать, очень хотела. Но всё остальное… Хотелось заснуть. Крепко. И не просыпаться.       «И желательно, чтобы Вимал остался рядом, ― вдруг подумала она. ― С ним спать будет спокойнее».       Басу удивлённо распахнула глаза. Удивительная мысль заставила её едва ли не подпрыгнуть в кровати. Вимал сонно дёрнулся, обнимая её за плечи, но так и не проснулся. Бала, чувствуя себя крайне неуютно от промелькнувшей мысли, закрыла глаза, пытаясь снова уснуть, но уже спустя минут пять поняла, что у неё ничего не получится. Спать больше не хотелось. Очнувшийся от глубокого обморока, а по-другому она свой сон назвать не могла, организм считал себя отдохнувшим и спать больше не собирался. Поэтому Бала просто лежала в объятьях Вимала и думала.       Думала обо всём сразу — и в то же время ни о чём. Лениво текли мысли об учёбе, о предстоящей свадьбе, если она вообще будет. Ведь теперь в этом нет особой нужды, для Дюжины нет более крепких уз. Но зачем всё-таки Девдасу и Индире делать нечто похожее? Индира пусть и не всегда добрая мать, но за своих львят бросается в самый огонь и готова разорвать врагов. А привязала своего старшего детёныша к тому, за чью жизнь не могла поручиться. Ведь теперь смерть Вимала неизменно влекла за собой и смерть Балы — в любом случае душевную, а может быть, и физическую. Так ведь должна быть причина для такого поступка. Думая об этом, Бала вытерла последние слёзы и попыталась улыбнуться, понимая, что худшее позади.       Вернее сказать, хуже быть уже не могло.       Бала вдруг почувствовала, как что-то обвилось вокруг её горла. Она испуганно схватилась за него и царапнула ногтями, будто желая сорвать удавку. Плавно освободившись из объятий Вимала, она села в кровати, сделав глубокий вдох, потирая шею. Она всё сначала не могла понять, почему это чувство паники, которое сжало горло, казалось таким знакомым. Исцарапанное горло, и… И…       Бала встала. Нашла свои туфли и, потратив время только на то, чтобы обуться, бесшумно вышла из комнаты. Спустилась вниз, краем глаза уловив в зеркале, что одета она как-то не так, но не задержалась, чтобы переодеться. Она не очень понимала, куда и зачем идёт, что именно её ведёт, но перед глазами мерцало что-то серебристое. Бала решила, что это луна. Когда она вышла из дома, ночное светило украшало небо огромным диском и дорожки серебрились, как ленты. Бала направилась по одной из них, продолжая держаться за горло, ощущая, как тяжело даётся вздох.       Не думая о том, что она будет говорить, если её кто-то встретит, особенно если встретит мать, Бала решительно шла вперёд. Клифаграми и мягко обнимающие её леса дышали ночной прохладой, словно живое существо. Сквозь сплетение вечнозелёных крон едва пробивались серебристые лучи луны, бросая на землю жуткие тени. Мощные стволы деревьев, покрытые причудливыми наростами и лианами, устремлялись ввысь, теряясь в густой листве.       Бала вышла из Клифаграми и на несколько секунд остановилась. Куда ей идти, куда она вообще тут собралась? Но сомнения быстро прошли, растаяли, как ночные облака, и она направилась вперёд. Поминутно раздавались крики ночных птиц, стрекот насекомых, создавая завораживающий ночной концерт. То тут, то там в темноте вспархивали крылья, время от времени в густой листве мелькали грациозные антилопы и олени, а также шорох более опасных зверей, которые не осмеливались подходить ближе к оживлённой деревне.       Бала шла вверх, миновав основную дорогу. Извилистая горная тропа устремлялась ввысь, петляя меж уступами и осыпями. Каждый новый поворот открывал взору всё более внушительные горные пейзажи, дух захватывало от величественности окружающих вершин. Камни и корни деревьев усеивали непростой путь, заставляя Басу переставлять осторожнее ноги. Гулкое эхо шагов и её прерывистого дыхания нарушало спокойную ночь со своими звуками, царившую вокруг. Воздух был насыщен ароматами влажной земли, гниющих листьев и пряных трав. Под ногами стелился плотный ковёр из опавшей листвы, усыпанный сверкающими капельками росы. Казавшиеся жуткими корни деревьев причудливо переплетались, создавая сложнейшие лабиринты.       И как-то само собой она вышла к небольшому раскидистому дереву. Когда-то в древности местные считали его святым, потому что на нём загадочным образом появился лик Махакали. Позднее поползли слухи, что это кто-то из Басу вырезал лицо Матери, чтобы увековечить её, соединить человеческое искусство и бессмертие природы, но это дерево всё равно считалось местом силы. Совершенно особым местом. И Бала была одновременно и возмущена, и не особо удивлена тем, что он выбрал именно это место. Как тянуло его.       «Как забавно, ― подумала Бала. ― Я хотела дождаться Каширы, чтобы встретиться с ним, но нашла его сама».       ― Эдмунд Лайтвуд! ― властно окликнула она, и англичанин, читавший под деревом, лениво поднял на неё взгляд.       ― Госпожа, ― спокойно кивнул он. ― Знаете, почти ожидал вас. Как ваше самочувствие?       Бала почувствовала, как покраснела, и понадеялась, что в сумраке этого не было видно. Лунная ночь казалась светлой, но в густоте деревьев собиралась тьма. Бала была немало удивлена, что пришла сюда ничего не сломав себе и сразу узнала англичанина… Его осведомлённость о её постоянных обмороках напрягала и заставляла нервничать. А вопрос немало смутил.       ― Здорова, ― коротко проговорила она, едва удержавшись от того, чтобы не вздёрнуть горделиво голову, как привыкла. ― А что вы тут делаете?       Повсюду буйно раскинулась экзотическая растительность: гигантские папоротники, роскошные орхидеи, колючие кусты. Лианы свисали с ветвей, образуя естественные арки и гирлянды. Всё вокруг казалось первозданным и нетронутым, сохранившим древнюю, таинственную атмосферу.       Эдмунд Лайтвуд смотрел на неё, не отрываясь. Не на её тело, а именно в глаза, хотя между ними было как минимум шесть метров расстояния. Бала сложила руки на груди, а Лайтвуд спокойно отложил книгу, что читал до того. Он был в простой рубашке, а сидел на какой-то ткани. Вероятно, на собственной куртке или пиджаке.       ― Ай-ай, мы снова с вами на «вы»? ― выдохнул он, чуть улыбнувшись.       Бале показалось, что это было совсем неискренне. Эдмунд словно выглядел разочарованным чем-то. Словно Бала так и не дала ответа на тот сложный вопрос, который Лайтвуд безмолвно повторял каждую их встречу.       ― Что ты тут делаешь? ― с нажимом повторила она.       Эдмунд особым образом скривил губы. Бала не сразу поняла, что он так ухмыляется, — в их прошлые встречи англичанин выглядел более расслабленным и весёлым.       ― Мне велели проследить за вашими тайными собраниями.       Бала коротко хохотнула и, неожиданно для самой себя, качнулась вперёд, ближе к Эдмунду. Смущение ушло на второй план, неожиданно стеснение перед этим человеком показалось таким же неуместным, как перед собственным братом. Словно Лайтвуд, как сам Бог Кришна, который не позволил врагам стянуть сари с царевны Друпады, оберегал её от любого позора и злословия.       ― Получается?       Лайтвуд незаинтересованно приподнял книгу, которую читал.       ― Я почти закончил читать вашего Даса.       ― И как?       Ещё два шага к нему. Глаза Лайтвуда не покидали предела её лица.       ― Последний стих впечатляет. Про какую-то дамочку, которая трахается на собачий манер и одновременно пьёт кровь из безголового мужика. А сначала у него шла довольно лиричная и сентиментальная поэзия.       — Это уже поздние его стихотворения, хотя нет уверенности, что это написал он. Зачем ты это читаешь?       Бала остановилась напротив него так, чтобы они словно смотрели друг на друга наравне, хотя Эдмунд всё ещё сидел, а Бала стояла над ним. Порыв ветра подкинул подол платья, и Бала, на секунду отвлёкшись от взгляда англичанина, бегло осмотрела себя. Она была в длинном ночном платье, видимо Ума и Кашира, или кто-то ещё, успели переодеть её, пока она билась в истерике. Украшений, кроме обручального кольца, тоже не было, а лицо не тянуло от макияжа. Её умыли и переодели, чтобы она чувствовала себя лучше, когда очнулась бы от своих истерик. И если перед Секаром и Камалом таких мыслей не возникало, и даже рядом с Вималом она об этом не задумывалась, то сейчас почувствовала себя неуместно.       Взгляд Эдмунда… нет, не раздевал её. Но она чувствовала себя так, будто женским врачом неожиданно оказался мужчина и ему нужно было сейчас обследовать её изнутри. Вот и Эдмунд Лайтвуд словно ощупывал её изнутри, просматривал мозг после того, как сам вскрыл черепную коробку «головы», и сам ввёл пальцы ей между ног, чтобы ощупать стенки матки. Без какого-либо злого умысла, только ради самой Балы, но это всё равно было неприятно.       Она ощущала это долгую минуту, прежде чем Эдмунд медленно моргнул и это ощущение пропало.       ― Я атеист, ― наконец сказал он.       Его тело словно опустело изнутри, совсем как золотые часы, в которых не было механизма. В этот вечер он казался особо уставшим, и его лицо напоминало яблоко, долго провалявшееся на земле.       Бала удивлённо изогнула бровь, обдумала его ответ, нахмурилась.       — Это не ответ на вопрос.       Эдмунд встал. Бала напряглась. Теперь он смотрел на неё чуть-чуть сверху, потому что был выше, и Басу на секунду ощутила себя неуютно. На эту секунду, на которую лицо Эдмунда скрылось от неё — он убрал книгу и поднялся, оттолкнувшись от земли руками, — она заволновалась, потому что забыла его. Но вот он снова смотрел на неё, и Басу снова расслабилась.       Эдмунд подошёл ближе, и теперь между ними было расстояние вытянутой руки. Следующий, более сильный порыв ветра приподнял её ночное платье выше и откинул волосы с плеч на спину. «Дорогая, заплети косы или как-нибудь подбери волосы», — прозвучал в голове мягкий, но настойчивый голос матери. Словно угадывая её волнение, Эдмунд не стал подходить ближе. Он мягко, устало улыбнулся, смотря с интересом, с которым дети рассматривают новые яркие книги.       ― Мне интересна ты, ― откровенно произнёс он, и Бала вздрогнула. Его слова были как осколки стекла, застрявшие в горле. Она ощутила себя как летучая мышь, что висела вниз головой, ухватившись за балку цепкими коготками. ― Тебя выдают замуж за человека старше тебя на десять лет по велению вашей мистической Богини, а ты принимаешь это с гордо поднятой головой. Я так не умею. ― Он криво усмехнулся. ― У нас в Англии совсем другие люди. Я пытаюсь понять, что в этой религии и культуре, такой важной для тебя, есть то, что делает тебя такой принцессой, госпожа Рабия-Бала. Как ты можешь смириться с этим и одновременно быть такой гордой, будто и не сломлена?       Его пальцы скользнули по её волосам коротко, самыми кончиками, и тут же исчезли, но даже такое прикосновение пустило по телу Балы разряд. Но не интимный, любовный или эротический, а будто спичкой провели и она ощутила этот жар. По лицу Эдмунда скользнула тень. Она напомнила о морозном зимнем дне над рекой. Тихая, белая, исполненная тоски, о которой нельзя говорить.       ― Я не говорила, что это из-за Богини, ― едва слышно проговорила Бала и сиротливо обхватила свои плечи.       Эдмунд даже не моргнул.       ― Уверен, что говорила, иначе мне откуда знать? ― Он чуть задумался, видимо впервые задавшись вопросом, а откуда он это знает. Как задаётся ребёнок вопросом, откуда он знает, как ходить, говорить или держать ложку. ― Кажется, ты сказала это в тот день, когда мы с Джемом помогли тебе на парковке, ― отозвался он не очень правдоподобно, но Бала предпочла ему поверить.       Может, она жёстко, очень жёстко ошибалась, но она доверяла и Эдмунду Лайтвуду, и Джеймсу Стюарту.       ― Ты не веришь, что Боги есть? ― спросила Бала, вглядываясь в лицо Эдмунда.       Он задумчиво погладил подбородок. Его лицо, казалось, было залито солнечным светом. Его глаза скользили по Бале с таким выражением, будто он говорил ей что–то очень ласковое.       ― А должен?       Бала фыркнула, как неизменно фыркала всегда, когда кто-то говорил что-то, сильно выходящее за рамки её мировоззрения. Она бы не удивилась, окажись Эдмунд католиком или протестантом, потому что чаще всего на службу английского посольства поступали люди крайне религиозные, приверженцы культуры, которые при взгляде на членов Дюжины, да и в целом на индийцев, начинают биться в яростной дрожи. «Сумасшедшие иноверцы, ― читалось в их взгляде. ― Сумасшедшие! Неверные!»       Но Эдмунд Лайтвуд, казалось, ненавидел людей выборочно. Или, наоборот, довольно узкий круг людей удостаивался чести быть не ненавидимым.       Бала чуть потёрла себя за плечи. Холодно не было, и, хотя она чувствовала себя на своём месте, какая-то часть сознания кричала ей, что она поступает неправильно. Что не должно старшей наследнице Басу, будущей Махарани, откровенничать с английским телохранителем, фактически наёмником, о почти что священных делах Дюжины в минувшие дни. Но Бала открыла рот, и слова вырвались сами:       ― Моя бабушка сама мне рассказывала, что во времена её молодости союзником Дюжины был аватар Шивы, Махадеви Рита-Шива. Это живое доказательство наших богов. И силы, что есть у Дубеев, брахманов.       Эдмунд медленно моргнул.       ― Что такое аватар?       Бала чуть смущённо поджала губы. Она привыкла говорить о таких вещах с Джеймсом, который изучал их культуру, погружался в неё, в язык, и многое знал. Возможно, поэтому с Эдмундом у неё возникало ощущение, словно она была слишком откровенной, что впускала его туда, куда не следует. И всё равно она открывала рот, говорила с ним и объясняла.       ― Аватар — это снисхождение Бога, его воплощение в материальной форме, в том числе в человеческом облике. Часть Бога в виде человека, ― ровно проговорила она с детства знакомые слова. ― Моя бабушка его видела, и многие старшие. Но он ушёл после рождения моей матери.       ― Почему?       ― Никто не знает. ― Бала равнодушно передёрнула плечом. ― В тот день он пожелал моей матери удачи и исчез.       Это была старая история, её рассказывала им не только бабушка Радха, но и дядя Ратнам Тхакур, когда разрыв не стал ещё таким очевидным. Что вскоре после военных конфликтов Англии и Бенгалии, когда Дюжину возглавляли Видия Басу и Радж Дубей, за Дюжиной присматривал Рэйтан Вайш, облик Шивы на земле. Махадева Рита-Шива, которого дядя Ратнам видел своими глазами, и творимые им чудеса. Амрита Дубей тоже рассказывала об этом своим сыновьям, но ни Индира, ни Девдас, ни Вимал не видели его. Одна из причин, почему Дюжина так покорно служила богине Кали, заключалась в присутствии настоящего божества, не так давно жившего среди них.       Пару минут между ними царила тишина.       ― Я на самом деле хотел увидеть тебя, госпожа, ― вдруг сказал Эдмунд и в этот раз уже не скрываясь прошёлся по ней взглядом. ― Я почему-то постоянно волнуюсь о тебе.       Говоря это, он отвёл взгляд и посмотрел на ночную деревню. Клифаграми едва заметно мерцала, освещенная низкими уличными фонарями, и Эдмунд вдруг вспомнил, как прилетел в Калькутту по работе вместе с этим послом-идиотом. Ему в пятый раз объясняли, как вести себя в Индии, в самой Калькутте, как вести себя с людьми из этой элитной Дюжины, но он только смотрел на город. Внизу раскинулись двести пятьдесят квадратных миль территории Калькутты — море огней после полной темноты верхушек облаков и Бенгальского залива. По работе Эдмунд нередко во многие города прилетал по ночам, но ничего подобного он ещё не видел. Здесь не было привычных правильных рядов электрических огней: Калькутта в полночь светилась бесчисленными фонарями, открытым огнём и странным неярким сиянием, напоминающим фосфоресцирующие грибы, исходившим из тысяч невидимых источников. Вместо упорядоченной городской планировки из пересекающихся прямых линий — с улицами, шоссе, автостоянками — мириады огней Калькутты имели разбросанный, хаотический вид перемешанного в беспорядочную кучу созвездия, разорванного лишь тёмным изгибом реки.       «Знаменитая Дюжина, ― подумал он тогда с немалой иронией. ― Не больше, чем список богачей, составленный от скуки».       По большей степени мнение его не изменилось, но сейчас, стоя перед главной наследницей главного рода Бенгалии и говоря ей такие явно неправильные вещи, Эдмунд чувствовал, что Калькутта становится перед ним по-настоящему особенной. Только из-за этой госпожи Рабии-Балы Басу. Но почему, он ещё не понял.       «Я явно тут задержусь», ― вдруг подумал он, и эта мысль заставила его усмехнуться.       ― Эдмунд…       ― Не подумай лишнего. ― Эдмунд усмехнулся. ― Но это просто как… Словно я всю жизнь знал тебя и теперь, когда над тобой висит огромная свинцовая туча, я хочу помочь тебе спастись от ледяного ливня.       «Я тоже, ― вдруг подумала Бала. ― Я тоже словно знаю тебя всю жизнь».       ― Эдмунд Лайтвуд, ― сказала она и замолчала. Не знала, как продолжить. ― Спасибо, ― наконец сказала она и, преисполненная самой искренней благодарностью, взяла его за запястье.       Хотела положить руку на горло, но в последний момент почему-то передумала.       ― Будь аккуратна, ― сказал он и накрыл её руку своей. ― Несколько раз, когда я видел тебя… мир словно на несколько секунд взрывался ослепительно кроваво-красными красками. А ты не тот человек, которого я бы хотел видеть раненым.       Со стороны их разговор мог показаться довольно интимным, но Бале казалось, что нет ничего естественнее этого. Так же легко и просто ей было и с Камалом, и с Джотсаной, и с кузеном и кузинами, и — она только что об этом подумала — с Секаром и Умой. С ними было естественно всё: как они касались, как и что они говорили. Даже когда Вимал увидел её в объятьях Секара, это не вызвало в ней никаких эмоций, хотя с Вималом можно было насторожиться. И сейчас большая часть её сознания и души тянулась к Эдмунду, чтобы… Чтобы…       ― Я буду, ― клятвенно пообещала она.       Бала взглянула в его серые глаза, и ей показалось, что там пылает дикий огонь.       И неожиданно это напоило её. Она пришла сюда, едва справляясь с истерикой, униженная и оскорблённая, а когда она попрощалась с Эдмундом и направилась в особняк, она чувствовала, что часть этого огня будет теперь гореть в ней. Может, не так уж и долго, но ей явно хватит времени, чтобы вернуться в постель к Вималу, проснуться завтра утром и встретиться с новой жизнью.