Когда цветет сирень

К тому моменту, как была объявлена дата свадьбы, дни неумолимо двигались к Папамочани Экадаши. Индира и Девдас, казалось, специально подбирали события так, чтобы у Дюжины даже малейшего повода не было для оскорбления. Хотя стоило быть честными — кто посмел бы? Кровный ритуал Балы и Вимала они связали с началом нового цикла жертвоприношений, торжество в честь помолвки шло перед священным праздником. Главам семьи ведающих и правящих можно было только поаплодировать — сделано толково.       «Впрочем, чего иного от них можно было ждать? ― мрачно размышлял Камал, сидя за столом и уныло ковыряясь в своей тарелке. ― Сработано потрясающе, жаль, что против своих же».       Казалось, после заключения кровного обряда между Балой и Вималом из особняка Басу выпили половину красок. Ушла какая-то радость, яркость, всё словно покрылось пылью. Камал всё списывал на ссору между сестрой и матерью. Хотя насколько это можно было назвать ссорой — они просто не разговаривали друг с другом. Точнее, разговаривали, но не больше, чем того требовали обязательства. Бала полностью отказалась от помощи матери в организации торжества в честь помолвки и занималась этим сама. Ситара, Ума и, разумеется, Джотсана с Каширой и Фиген помогали ей.       Сирша Тхакур тоже участвовала в каких-то делах, и, кажется, это немало задевало мать. Что сестра ушедшего, предавшего мужа помогает дочери готовиться к свадьбе, а родную мать Бала видеть не хочет.       «Ну вот ведь, она прекрасно понимает результат своих действий, ― продолжал размышлять Камал. ― Понимает, что они с Девдасом делают, как это влияет на Балу. Прекрасно знает, что это их ссорит. Так зачем она это делает?»       На самом деле, наверное, лучше, чтобы Индира и Бала ругались. Громко, с удовольствием, с криками и истериками. Женщины Басу были неумолимы в своей ярости, но, когда огонь выходит, дышать становится легче. А тут словно бензин каждый день по капле на тлеющие угли — и вот думай, взлетит всё в воздух или нет.       Камал, молчаливо принявший сторону Балы, с матерью всё-таки старался не конфликтовать. Это в отношении старшей дочери Индира чувствовала вину и сдерживала себя, а если младшие что-то попробуют сейчас возразить — достанется, и немало. Джотсана вон тоже сидела помалкивала, задумчиво глядя в свою тарелку.       ― Во сколько сегодня вернётся Бала? ― вдруг спросила Индира.       Камал вздрогнул. Голос матери прошёлся по всем костям, как электрический ток. Джотсана тоже чуть дёрнулась.       Бала с утра уехала в колледж. Она сейчас использовала любую возможность, чтобы проводить дома как можно меньше времени, даже зачастую не оставалась на завтрак, сразу уезжая по каким-нибудь делам. На все слова матери реагировала спокойно, но холодно, не начинала первой разговор и вообще старалась делать вид, что её в этом доме не существует.       ― Поздно, она собиралась договориться о более ранней сдаче экзаменов, ― нейтрально проговорила Джотсана. ― Чтобы быть более свободной. А ещё она хочет больше времени с Вималом провести перед помолвкой и свадьбой. Им, в конце концов, жизнь вместе жить.       Индира удивлённо приподняла бровь. Камал тоже посмотрел на сестру, но не столько удивлённо, сколько недовольно. Бала говорила им, что действительно собиралась проводить с Вималом больше времени… А ещё говорила о том, что ощущает странную тягу к нему. Точнее, тяга была более чем понятной — в конце концов, связующий обряд работал исправно.       ― Хочу постоянно видеть его, ― негромко, словно признавалась в страшном преступлении, сказала Бала уже после того, как они вернулись из Клифаграми, но Джотсана и Камал всё ещё боялись оставлять её одну, и только недавно Джотсана или Кашира перестали ночевать с ней. Вот в один из таких вечеров, когда Камал до последнего сидел в покоях сестры, Бала это и сказала. ― Я хочу слышать его голос, хочу ощущать запах. Хочу прикасаться к нему. Чтобы он был у меня на глазах постоянно. Я просто с невероятным трудом удерживаю себя от того, чтобы поехать к нему. ― Бала хмыкнула. ― Может, надо было зацепиться за предложение Вимала и переехать? Мне кажется, мне так было бы спокойнее.       Она прикрыла глаза. Бала словно говорила сама с собой, не особо волнуясь, слушают ли её Джотсана и Камал. Вероятно, ей было тяжело самой себе признаваться в этом. Ведь она не знала Вимала. Кем он был для неё? Так, единокровный дядя, которого она периодически видит на общих собраниях Дюжины и семейных праздниках. Кто-то, не особо отличимый от Девдаса. И, пожалуй, до всего этого Девдас имел даже большее значение, потому что когда-нибудь с ним или с его сыном Бале бы пришлось иметь дело, управляя Дюжиной и всей Бенгалией. А Вимал… так, второй наследный сын, брат матери, друг Джотсаны. Зачем он нужен был Бале?       А сейчас он вдруг стал всем, что Бала хотела в жизни. Тем, кого Бала хотела…       Но она держалась. Камал знал это наверняка. Бала была слишком гордой, а вся ситуация — слишком унизительной, чтобы она позволила себе поддаться этой связи, что теперь бурлила в её венах вместе с кровью Вимала. С одной стороны, ей хотелось поддаться тяге, быть с Вималом, возможно, вывести этим мать из себя. Но гордость не позволяла ей, не позволяла.       Но совсем отказаться от общения с ним она не могла. Вот и встречалась с ним во время подготовки к помолвке и свадьбе. Приянка Банерджи, посмеиваясь, рассказывала Джотсане о том, как в Дюжине шепчутся: уж больно много участия младший Дубей принимает в подготовке к своей свадьбе, не должно так быть. Всё-таки есть старший брат. Неужели так хочет стать мужем правящей?       Джотсана ничего на это не отвечала. Между ней, Камалом и Тхакурами летала только одна мысль: не власть Вимал хотел, а Балу. Одно, конечно, не исключало другого, и всё-таки… Всё-таки…       Индира хмуро поджала губы, но, к облегчению Камала, не стала ничего говорить. Джотсана как-то умудрялась не спорить с матерью, большинство вещей пропускать мимо себя, особенно если они касались её самой. Обида за младшего брата и старшую сестру всегда была более яркой и дерзкой, но тут против выступала Бала. Она всегда выступала против, чтобы брат и сестра ругались с матерью из-за неё.       ― Старшие постоянно скандалят с родителями, ― довольно беспечно отмахивалась она. ― Что у Дубеев, что у нас. Не стоит ещё и вам портить с ней отношения. ― В этот момент Бала, как правило, криво усмехалась. ― Пусть у неё останется хоть кто-то, в кого она сможет верить и кому доверять.       Хотя ничего особенного Бала и не имела в виду, Джотсана всегда опускала глаза, когда сестра говорила нечто подобное. Словно она несла ответственность за то, что была второй дочерью Басу, — если мать перестанет доверять старшей, всегда будет Джотсана. Словно она лично виновата в том, что была второй…       Камал, конечно, хотел поступить по-другому. Он хотел кричать, ссориться, возмущаться. Хотел отстаивать Балу с той же страстностью, с какой она всегда боролась за них с Джотсаной.       Но сегодня ни у Камала, ни у Джотсаны не было особого желания спорить с матерью. Индира что-то проговорила, но ни сын, ни дочь не обратили на неё особого внимания, и старшая Басу не стала допрашиваться. Понимала, что даже если дети что-то скрывают, то ничего не скажут.       А скрывать было что. Главным образом — Джотсане.       ― Я хочу с ним встретиться, ― негромко проговорила она этим утром, когда Бала собиралась в колледж.       Сестра надела нейтральное английское платье, похожее на платье из коллекции New Look, но чуть перешитое. Длинное, с прямой юбкой, покатой линией плеч и плавным декольте, с корсетом, подчёркивающим изящность фигуры, с чуть узкими рукавами. Мать не одобряла, когда на людях Бала появлялась в английской одежде. Она точно не одобрила бы это платье. Джотсане казалось, что, если ситуация накалится ещё немного, Бала на собственную помолвку наденет короткое платье с пышной юбкой и глубоким декольте.       «Впрочем, Вимал явно оценит такой маленький акт протеста», ― подумала Джотсана, окидывая взглядом тонкую талию сестры, её длинные изящные руки.       Бала, которая до того крутила ремешок на талии, прикидывая, хорошо он смотрится или взять другой, перевела непонимающий взгляд на сестру.       «Её платье зелёное, ― вдруг заметила Джотсана то, на что пару секунд назад не обращала внимания. ― Цвет, обозначающий мир и счастье, спокойствие ума. Цвет природы, успокаивающий и одновременно радующий глаз. Оберег… Бедная, как она пытается помочь себе хотя бы в этой мелочи».       ― С кем? ― не поняла Бала. ― С Вималом?       ― Нет. ― Джотсана фыркнула и даже негромко посмеялась, качнув головой. ― Вимал сам постоянно пытается встретиться, чтобы узнать, каким таким подарком он может привлечь твоё внимание ещё больше и получить твоё расположение.       Бала хмыкнула, но по тому, как легонько потемнела от румянца её и так смуглая кожа, Джотсана поняла, что была услышана. А главное — правильно понята. Вимал и вправду стал ещё больше общаться со своей подругой, и почти все разговоры сводились к Бале. Джотсана понимала это и совсем не обижалась. Уж точно не до обид было тогда, когда и её сестра, и её друг переживали такой непростой период.       ― Я говорю… ― Джотсана чуть сжала широкий рукав сари тонкими пальцами и с трудом подняла взгляд от юбки платья сестры на её янтарные глаза. ― Я говорю о Джеймсе. О том англичанине. Если бы ты могла…       ― Он шотландец, ― машинально поправила Бала. Она сама не обратила бы на это внимание, но уж больно часто сам Джем поправлял «принцессу». Но, едва сказав это, Бала тут же подняла голову, и глаза её сверкнули. ― Подожди, ты…       ― Мне приснился сон, ― вдруг негромко проговорила Джотсана. Бала подошла к ней и села рядом, крепко взяв за запястье. ― Короткий, но я его запомнила. Мне снилось, что я в храме, в зале Лакшми. Я хотела подойти и помолиться, как вдруг увидела, что около алтаря стоит незнакомец. Высокая фигура в красном плаще. Я подошла ближе и взяла его за плечо. Это был Джем. ― Джотсана отчётливо смутилась, говоря это, но Бала лишь по-доброму улыбнулась и не стала перебивать. Однако взгляд сестры вдруг стал сосредоточенным и задумчивым. ― У него на лбу было вырезано какое-то слово. Не помню, что именно. Я потрогала эти буквы, и он мне что-то сказал. Я сказала «да», и он наклонился, чтобы поцеловать меня. А изображение Сарасвати за его спиной вдруг стало изображением Кали с вытянутой левой рукой, и я проснулась.       И в этот момент Кали простёрла к Бале нижнюю правую руку, создавая защитный жест, прогоняющий страх, а верхней левой рукой благословила к исполнению всех желаний.       Бала моргнула, прогоняя вдруг резко ставшее перед глазами воспоминание о том, какое видение посетило её там, у Вимала дома. Кали защищала и благословляла её. Но в этом сне в отношении Джотсаны высказала только благословение. «Сплошные сны, ― чуть устало подумала Бала. ― Сначала я, теперь Джотсана… Но, видимо, защищать их будет необходимо мне, не Матери».       ― Сон вроде как хороший, ― наконец сказала она, поняв, что сестра ждёт хоть какой-то реакции и довольно взволнованно вглядывается в её лицо. ― Матерь не разгневалась, и…       ― Меня на самом деле больше обеспокоило слово, высеченное у него на лбу, ― сказала Джотсана шёпотом и подалась ближе к сестре. Бала почувствовала мягкий запах её жасминовых духов, а тёмно-карие глаза смотрели прямо. ― Я знаю, что ты поддержишь любое моё решение, но у меня сложилось ощущение, что я должна сказать тебе об этом сне не только из-за меня.       ― Что это было за слово? ― чуть удивлённо проговорила Бала, но на самом-то деле особого удивления не испытывала.       Ну серьёзно, что могло её удивить? За последние месяцы помолвки она несколько раз входила в контакт с Махакали, видела странные сны и ещё больше ощущала наяву. В её доме царил полный раздор и разлад. Брату также снились странные сны. В её жизни появился англичанин, у которого сияла чакра, который был призван защитить Балу от чего-то. Так что удивительного в том, что и сестра начала видеть какие-то сны? Бала скорее удивилась бы, не произойди этого.       «Мы все внуки Раджа Дубея, ― подумала Бала вдруг. ― Ребёнок Девдаса, к примеру, будет более ведающим, чем мы, но ненамного. Каждый из нас — и я, и Джотсана, и Камал — может стать ведающим, если откажется от власти».              Но от осознания этого было только хуже. Басу видят пророческие сны, когда Махакали хочет передать что-то лично своим дочерям. Дубеи постоянно пребывают на грани с тонким миром. Бале совсем не хотелось оказаться так же близко к той стороне, постоянно слышать Махакали. Её двоюродная бабушка, Сарасвати, неподготовленная, весьма страдала от этой связи до замужества с Тхакуром. Только Эрит Тхакур и смог заглушить этот голос и облегчить Сарасвати Басу жизнь.       Джотсана на вопрос сестры лишь угрюмо поджала губы.       ― Я не помню точно, оно было на санскрите, ― призналась она с лёгким стыдом. ― Я попробую написать его тебе, если вспомню, но воспоминания размыты.       ― Я не требую от тебя ничего, что ты…       ― Я требую от себя! ― горячо возразила Джотсана, и в её глазах Бала увидела то же упрямство, что часто посещало и её саму. ― Должна…       Сестра чуть выдохнула, не поясняя, для чего и почему она должна от себя что-то требовать, но этого и не было нужно. Каждая из них могла подумать о чём-то своём, и это всё равно было бы правильно.       ― Но когда я поцеловала его, там, в храме, в моём сне… ― продолжила Джотсана уже другую тему, ― я почувствовала, что так правильно, ― решительно добавила она. ― Что это моё место. Даже не столько в храме, да не прогневается на меня Лакшми, сколько рядом с ним.       Бала чуть отвела взгляд, чтобы подумать, что именно она может сказать, и увидела, что за время их разговора в комнате появилась кошка. Кальяни развалилась на тахте, лениво облизывая лапы, с интересом поглядывая на сестёр Басу и медленно моргнув, когда Бала обратила на неё внимание.       «Моя «благоприятная свадьба», ― хмыкнула Бала, и ей всерьёз стало весело от того, что кошка появилась именно тогда, когда речь зашла о тайном свидании Джотсаны. ― Не рассказывай маме, ладно?»       Кальяни моргнула еще раз. Бала вспомнила, что где-то читала, будто кошки могут через моргание проявлять свою любовь. Если кошка медленно закрывает глаза и затем открывает их, это считается знаком доверия и любви. И неожиданно она поняла, что можно сказать.       ― Лакшми — богиня удачи и счастья, воплощение красоты, а её сын — бог любви, ― проговорила Бала, но не стала останавливаться на этом. Джотсана, вероятно, и сама об этом думала. ― Если она покровительствует тебе, значит, ты на правильном пути, а то, что потом её лицо становится лицом Махакали, означает, что и Тёмная мать благословляет тебя. И если там был Джем, который целовал тебя, значит, ты можешь как минимум попробовать встретиться с ним. Конечно, важно вспомнить, что за слово было у него на лбу, но я думаю, что всё сложится хорошо. Кроме того, красный цвет — довольно хороший знак.       ― Но он не наш, ― негромко проговорила Джотсана. ― Мама никогда не позволит.       ― Я позволю, ― вдруг жёстко и решительно произнесла Бала. ― Я горой встану за тебя, какое бы решение ты ни приняла. Я — будущая глава рода, львица. Я сделаю всё, чтобы члены моей семьи были счастливы.       Джотсана посмотрела в глаза Бале, и вдруг ей показалось, что что-то мелькнуло там, за янтарным цветом глаз сестры. Какая-то красноватая неясная дымка. Джотсана сделала вдох, ощущая странный привкус во рту и жжение в носу, но, слишком озадаченная происходящим, лишь нейтрально кивнула.       ― Я не хочу позорить ни тебя, ни маму этой встречей, ― призналась она. ― И всё-таки хочу, чтобы эта встреча была.       ― Ты умная, серьёзная, разумная девушка. ― Бала чуть пожала плечами. ― А Джем показался мне довольно порядочным. Кроме того, он из хорошей семьи, воспитан. Не думаю, что, если ты захочешь уйти или отказать ему, он станет удерживать тебя силой. Так что, мне спросить его о встрече? ― И Бала посмотрела на Джотсану своими янтарными, внимательными, властными глазами.       Джотсана дала себе пару секунд на размышление. Вспомнила, как хорошо ей было во сне, как спокойно. Как приятно держал её в своих объятьях Джеймс и как ласково целовал. И кивнула.       ― Да. Спроси его. Скажи, что я хочу встретиться.       И вот сегодня Бала обещала узнать, что думает шотландец о встрече с младшей Басу. Конечно, до того он сам интересовался, возможно ли небольшое свидание с Джотсаной, но стоило убедиться. Поэтому Джотсана и была особенно задумчива, а Камал, чувствуя, что поддержки ждать неоткуда, не пререкался с матерью больше обычного. Обед прошёл в тишине.       Возможно, так было даже лучше.

***

Джем наблюдал за ней весь день, и хотя Бала должна была с ним поговорить о Джотсане, но от такого внимания чувствовала раздражение. Она старалась отвлечься от этого цепкого, внимательного взгляда, который, казалось, следовал за ней даже тогда, когда Бала сидела в других аудиториях. Практическая часть заданий у них опять совпала, и Джем, быстро справившись со своими, сидел и наблюдал за Балой.              «Мёдом ему, что ли, намазано, на меня смотреть?» ― раздражённо подумала Бала, но всё-таки постаралась сосредоточиться на своём задании.       В этот раз нужно было не только отреставрировать страницу из книги, но и подробно записать проведённые химические реакции. Бала увлеклась этим делом и на несколько минут забыла о пристальном внимании Джеймса. Работа ложилась легко, и Бала почувствовала, как её отпускают тяжёлые волнения и переживания. Даже кровь Вимала, которая кипела в ней с дня обряда не переставая, словно охладела немного.       Знакомые простые действия. Очистить от пыли и грязи большой щёточкой, протереть чуть влажной махровой тряпкой. Потом нанести на страницу немного воды, чтобы убрать загрязнения скальпелем. Самая неприятная часть реставрации, но Бала почувствовала, как появляется улыбка на губах. Промыть страницу в воде и провести пробу химических реактивов. Страницу можно было обелить ещё, и Бала приступила к этому, поминутно оглядываясь на конспекты, чтобы сделать правильную запись.       Джем почти сразу сдал своё собственное задание, после чего вышел, и Бала смогла работать спокойнее. Она, конечно, не ожидала, что просто так отделается. Кроме того, надо было сказать о решении Джотсаны, но внимание Джема было каким-то… Каким-то… Как у Эдмунда Лайтвуда, но только по-другому. Словно Джем знал то, чего не знала Бала.       Как и ожидалось, когда она вышла из колледжа, Джем вместе с Эдмундом уже были в том месте, где они обычно встречались. Джем сидел на скамейке, скинув пиджак и закатав рукава, пил что-то из стеклянной бутылки и жмурился от яркого солнца. Эдмунд сидел прямо на траве и что-то говорил новому другу. Ну, по крайней мере, Бале казалось, что они неплохо ладят.       ― О, вот и наша принцесса! ― хмыкнул Эдмунд. Он вообще довольно быстро подцепил это обращение от Джеймса и не особо стеснялся использовать его. ― Как твои уроки, госпожа Басу?       ― Уж явно лучше, чем твоя работа, ― фыркнула Бала, садясь рядом с Джемом и весьма неэлегантно закидывая ноги на скамейку, прикрывая их подолом платья. ― Ты вообще работаешь, кстати? Только и делаешь, что ошиваешься тут с нами.       Лайтвуд чуть кривовато улыбнулся.       ― Наш обаятельный Морт сидит не высовываясь из своего номера, переживая, что ваша индийская аристократия порешает его, ― спокойно ответил Эдмунд, словно не намекал на то, как жёстко может расправиться с неугодным послом Дюжина. ― Оттого и меня часто отсылает — боится, что я могу быть в заговоре с вами. Но меня это не особо волнует, лишь бы посол вернулся живым, а он в апреле уже уезжает. Так что, пожалуйста, принцесса, не подставляйте меня.              ― Да он вроде и не мешает особо, ― хмыкнула Бала. ― Поэтому не переживай за своего посла.       ― Постараюсь, ― хмыкнул Эдмунд. ― И кроме того, у меня каждый день перерывы по четыре часа. Я разделяю. И вот за два часа успеваю с вами потусоваться. А если больше времени проходит — то даже лучше.       ― А что в апреле? ― с интересом спросил Джем и, порывшись в своей сумке, которая будто с каждым учебным днём и новой встречей становилась всё больше, достал какие-то голубые квадратики и протянул один Бале. ― Это карамельное печенье или, как называют их у нас в Шотландии, песочное печенье миллионера. А я решил добавить голубой глазури на основе мяты и яблок. Красный цвет же бесит тебя.       Бала фыркнула, но благодарно взяла печенье, а потом Джем протянул его Эдмунду.       ― Ты сам приготовил? ― с улыбкой спросила Бала.       ― Да, ― с такой же улыбкой кивнул Джем. ― Какой я архитектор, если не смогу простое печенье «построить»?       Они втроём рассмеялись, и Бала почувствовала, как легко ей на душе. Она ощущала себя в безопасности и, как бы странно это ни звучало, так, словно у неё был старший брат. У Басу никогда такого не случалось, но, пожалуй, именно так и ощущалось присутствие Джема. Старший брат или любой другой покровительствующий мужчина, связанный именно кровным родством. Тот, кому ничего не надо, который защищает просто потому, что ты член его семьи.       Пару минут они просто ели печенье и запивали его чаем из термоса Эдмунда, а Джем пил прохладную воду с лимоном.       ― В этой вашей Индии бывает прохладно? ― выдохнул Лайтвуд. ― Сколько здесь нахожусь, сплошная жара.       ― Правильно, сейчас уже почти середина весны, ― улыбнулась Бала, меняя положение ног и расправляя юбку. ― Тут ты можешь надеяться только на кратковременные дожди, но у нас сезон пышного цветения, и температура будет оставаться очень тёплой. А в мае и летом начинается по-настоящему жаркий и душный период. Так что на прохладу можешь надеяться только с октября по февраль.       ― И то их «прохлада» — это от десяти до двадцати пяти градусов Цельсия, ― чуть улыбнулся Джеймс. ― Сухо, солнечно, низкая влажность.       ― То есть я переживу самое жуткое жаркое время, а потом вернусь в прохладную Англию? ― Эдмунд поморщился, когда солнечный луч попал ему в глаза. ― Даже обидно. Приехать, что ли, к вам после этого задания?       ― А мне никто так и не ответил, что там в апреле, ― нетерпеливо проговорил Джем, потягивая Бале оставшееся печенье.       Девушка взяла его, с улыбкой кивнув Джеймсу. Эдмунд посмотрел на Балу, которая с преувеличенным интересом жевала печенье, и неловко прочистил горло.       ― Посла пригласили на праздник в честь помолвки, ― нейтрально проговорил он, ― и на свадьбу в апреле. Но, насколько я понял, он не собирается идти, и приглашение чисто из вежливости.       Цепкий взгляд Джема тут же обратился к Бале. Он ничего не стал спрашивать, но Бала уже сама доела печенье и медленно кивнула.       ― Поэтому ты расстроенная такая? ― негромко проговорил Джем. ― Всё… слишком быстро?       ― Я не расстроена, ― негромко, но твёрдо произнесла Бала. ― Мне уже расстраиваться из-за этого… как-то поздно.       ― Но и особо счастливой ты себя не чувствуешь, ― понял Джем.       Бала ничего не сказала. Просто кивнула. Эдмунд смотрел на неё, задумчиво почёсывая горло. Бала старалась не смотреть в ответ, но и сегодня ей везло больше обычного — чакра едва заметно мерцала, однако это можно было списать на блики от солнечного света. И хотя он ещё ничего не сказал, Бала вдруг представила, что услышит в следующие пару секунд. Она не знала, что он скажет, о чём, но вдруг поняла, что это будет звучать как клятва верности или что-то похожее.       ― Хочешь, я с ним что-нибудь сделаю? ― легко спросил Эдмунд. Джем поперхнулся водой. ― Не знаю, импотентом или вроде того. Убить могу, если особо надо.       ― Ты же понимаешь, что, как принцесса, она выходит явно не за простого индийца? ― предостерегающе проговорил Джем. ― И ты сейчас угрожаешь убить какого-нибудь главу рода или наследного сына одной из двенадцати семей. Представляешь, что за это с тобой сделают? Совсем за жизнь свою не боишься?       ― Нет, ― вдруг совершенно спокойно сказал Эдмунд и улыбнулся. ― Кроме того, кто откажется умереть как-нибудь интересно, если всё равно когда-нибудь умрём? Это только госпожа наша будет перерождаться в Сансаре, да?       Он с лёгкой улыбкой оглянулся на Балу, но та с какой-то мрачной задумчивостью смотрела на свои туфли.       ― Он второй наследный сын, ― негромко проговорила она, ― и его смерть явно не сделает мне лучше. ― Она потёрла ладонь, на которой ещё пару дней назад красовался длинный шрам от ритуального пореза. ― Но я рада твоей готовности помочь мне, ― улыбнулась она чуть рассеянно.       Бале показалось, что после этих слов мерцание на его шее стало ярче и через пару секунд погасло. Эдмунд перестал чесать горло и убрал руку, чуть кивнув, показывая, что понял её.       Джем потёр подбородок и посмотрел на Балу внимательнее. Он недавно явно брился, и гладкое лицо делало его моложе. Он обрезал свой хвост, сделав аккуратную, но мужественную стрижку. Тёмно-зелёные глаза смотрели внимательно и анализирующе. Она всё забывала, что Джем на самом деле был психологом и, вероятно, читал её как открытую книгу. Бала уже подумала, что тот собирался что-то сказать, но тут Эдмунд глянул на большие часы на здании колледжа и, опустившись на траву, вытянулся во весь свой рост, потягиваясь.       ― Вот вы заговорили про работу, госпожа Басу, и мне пора идти, ― вздохнул он и бодро поднялся. Затем повернулся спиной к друзьям. ― Испачкался?       ― Ты бы ещё больше на земле валялся, ― фыркнула Бала, но встала и отряхнула тёмную рубашку Эдмунда. ― А ты придёшь на помолвку? ― вдруг негромко спросила она.       Эдмунд повернулся к ней лицом и улыбнулся.       ― Конечно. Иначе ты без меня совсем заскучаешь со своим женихом.       Бала чуть улыбнулась, и Эдмунд, прежде чем уйти, бегло приобнял её за плечи. Потом, так же быстро отстранившись, пожал руку Джеймсу. Кинув на Балу какой-то задумчивый взгляд, он ушёл. Джеймс и Басу проводили его взглядом, словно вместо телохранителя английского посла видели кого-то иного… И видели одно и то же.       ― А он, кажется, говорил серьёзно.       Бала хмыкнула, стряхнув травинки с юбки и сев обратно.       ― Про убийство моего жениха или про то, что не особо жить хочет?              ― Про то и другое.       ― Да, мне тоже так показалось, ― выдохнула Бала. В другое время она обязательно бы озаботилась настроением своего английского друга и, вероятно, сделает это чуть позже, но тут просто устало посмотрела на Джеймса. ― Ты же психолог, разве не должен по-дружески поговорить с ним?       ― Я же работал с маньяками и психопатами.       ― Он только что предложил убить моего жениха, если ты забыл. Кажется, именно твой клиент.       Джеймс и Бала рассмеялись. Джем протянул ей бутылку с водой, и Бала сделала глоток. Тут же чуть поморщилась.       ― Что здесь? ― спросила она. ― Кроме лимона что-то ещё.       «Не хватало ещё, чтобы я случайно отравилась», ― с мрачным весельем подумала Бала.       Джем пожал плечами.       ― Лимон и лаванда, ― сказал он.       Бала, быстро прикинув, что ничего опасного от этого сочетания не будет, сделала ещё глоток. И заметила, как Джеймс внимательно смотрит на неё.       ― Я на самом деле с тобой посоветоваться хотел, ― негромко проговорил Джеймс. ― Ты же… как это правильно сказать… особо верующая, приобщённая к религиозным тайнам. Не знаю, у кого ещё спросить, чтобы не показать себя идиотом.       Бала резко обернулась. Она не поняла, почему, что её заставило это сделать, но судорожно начала искать кого-то за спиной. Не найдя никого, она начала оглядываться, пытаясь понять, откуда это странное ощущение. Ощущение слежки. Она уже испытывала что-то подобное тогда, когда… Когда же это было?..       «Когда мы с Вималом попали в толпу, ― вспомнила Басу. ― Тогда был точно такой же взгляд».       Этот взгляд снова прошёлся по ней, обжигая, цепкий и горячий. Бале показалось, что он стал будто физическим и вцепился в неё, как раскалённые иглы или крюки. Бала поморщилась, словно эти крюки начали тянуть её в сторону. Она даже посмотрела на свои руки, чтобы убедиться, что ничего такого не было и в помине.       ― Бала? ― Джеймс обеспокоенно прикоснулся кончиками пальцев к её плечу. ― Всё хорошо?       Ему, вероятно, было из-за чего нервничать. Он не в первый раз оказывался наедине с госпожой Дюжины, прикасался, позволял себе общаться с ней как с другом и, вероятно, мог несколько переживать за свою безопасность. Но Бала понадеялась, что это не так и что никто за ней не наблюдает. Или, в крайнем случае, что Джеймсу не достанется за всё их общение.       ― Да, мне просто… Просто стало нехорошо, ― проговорила она. ― Затошнило и голова закружилась, ― добавила она. ― Наверняка из-за приближающейся помолвки, ― негромко сказала она неожиданно, и Джеймс наклонился, чтобы лучше расслышать. ― Столько всего свалилось, вот я и нервничаю. Как ещё в обморок не падаю только?       ― Побольше пей воды с лимоном и лавандой, добавляй мяту, расслабляет нервы, ― посоветовал Джеймс. ― Или на крайний случай разбавляй вино водой. Не особо вкусно, но хорошо успокаивает.       ― Тогда вместо нервной невесты мой жених получит ещё и невесту с алкогольной зависимостью, ― хмыкнула Бала. ― Но ладно, не надо про меня, и так все наши разговоры с тобой и Эдмундом сводятся ко мне. Что ты хотел?       ― Кхм, да, точно, ― негромко проговорил Джеймс и снова наклонился чуть ближе. ― В общем, мне приснился сон…       Бала рассмеялась. Очень не хотела этого делать, но, едва услышала про сон, не смогла сдержаться. Смех её раздался резко, как удар тяжёлой мраморной статуэтки о кафельный пол. Он вырвался из горла Балы словно бесконтрольный порыв ветра, заполнил пространство вокруг. Он смешивался с нервной дрожью, как струны старой скрипки, натянутые до предела, готовые вот-вот порваться.       Словно откуда-то из глубины души, он вырывался наружу, будил в себе самые тёмные уголки. Хриплый, прерывистый звук, который начинал звенеть в ушах, путая радость с безумием. Каждый новый приступ лишь увеличивал его неконтролируемую силу, раскручивая и разрывая невидимые нити, связывающие разум и тело. Губы и глаза Басу дрожали. Выступили слёзы, смех становился хриплым и тонким, а затем снова нарастал, как волна, готовая захватить всех вокруг. И так же резко он прервался. Бала молча вытерла уголки глаз от слёз и сделала глубокий вдох.       ― Отсмеялась? ― коротко спросил Джеймс.       ― Извини, пожалуйста, ― покачала головой Бала, смотря на недоумённый и вроде даже слегка испуганный взгляд Джема. Его охватывали смешанные чувства: от удивления до тревоги. И совсем немного он, вероятно, ощущал себя оскорблённым. ― Извини, ― ещё раз сказала она. ― Я не хотела смеяться, но… У меня сестра сегодня тоже видела сон. И я вижу, и мой брат. И, когда ты сказал, что у тебя тоже сон, я не… сдержалась.       ― Тебе точно надо вино пить, может, даже неразбавленное, ― пробормотал Джем.       ― Извини, извини.       ― Ладно, ― выдохнул Джеймс. ― Будь я на твоём месте, тоже, наверное, то плакал, то смеялся бы. Так вот, мой сон… ― Он посмотрел на Балу и, убедившись, что второго приступа истерического смеха не последует, продолжил: ― Я был вроде как в вашем храме или в чём-то таком, в какой-то красной мантии. Смотрел на изображение какой-то женщины с золотистой кожей, четырьмя руками, стоящей на цветке лотоса. Я чувствовал, как больно мне было, я словно весь горел, а потом на алтаре передо мной появилась чаша с какими-то цветами. Я начал их есть. Помню, там был лимон и лаванда, и ещё какая-то трава. А потом пришла твоя сестра, и мы…              ― Поцеловались, ― спокойно закончила Бала, чуть улыбнувшись смущённому Джему. ― Не поверишь, сестре приснилось сегодня то же самое. ― Но прежде, чем Джеймс успел бы что-то спросить или хотя бы проявить удивление, Бала резко подалась вперёд и вцепилась ногтями в его ладонь. ― А что ты ей сказал?       ― Не понял?       ― Во сне ты ей что-то сказал, ― сбивчиво проговорила Бала. ― Джотсана говорила, что ответила тебе «да», но не помнит, что ты у неё спросил. Ты помнишь?       Джеймс обеспокоенно вглядывался в янтарные глаза Балы, которые скользили по его лицу, словно там мог появиться ответ… Точно так же, как во сне на лбу у него было вырезано какое-то слово. Джем чуть нахмурился, видимо теперь сомневаясь больше в психологической стабильности госпожи Басу, нежели в сознательности и психическом здоровье Эдмунда Лайтвуда.       ― Я… Я думаю… ― начал он, чуть сбитый с толку таким цепким взглядом, но, прокашлявшись, продолжил увереннее: ― Думаю, что я спросил нечто вроде «А это ты мне простишь?» или «А если сделаю это, простишь?». Нечто такое. Не могу сказать точно, я говорил на санскрите. ― Он хмыкнул. ― Во сне я знаю его хорошо, а наяву могу с трудом поздороваться.       ― А что за слово было написано у тебя на лбу, ты не знаешь?       ― Нет, я же не видел себя.       Бала вглядывалась в тёмно-зелёные глаза Джеймса, словно хотела сама проникнуть в сон и увидеть это слово. Как и многое во все эти дни, она не понимала, зачем и что ей знать, но она хотела это узнать. Словно она играла в какую-то сложную игру-головоломку и собирала разные детали, которые могли и не понадобиться, но казались важными сейчас.       К большому облегчению, все вокруг неё относились к этой её… странности довольно спокойно. Отвечали на вопросы и не задавали лишних. Словно всерьёз боялись, что она повредится умом до свадьбы.       ― Ладно, ― наконец, выдохнула Бала. ― Ладно…       ― А ты сказала, твоя сестра видела такой же сон? ― с нетерпением проговорил Джем, и Бала вспомнила, о чём говорила с Джотсаной утром.       В этот раз она внимательнее осмотрелась. Никого не было, и Бала позволила себе лёгкую улыбку.       ― Тебе и Джотсане снилось, что вы встретились в храме Лакшми. Она наша богиня удачи. А ещё она обещала своему супругу, что, где бы он ни был в трёх мирах, всегда будет рядом с ним. Джотсана посчитала это хорошим знаком. Ты ей нравишься, и она хочет узнать, есть ли у тебя ещё желание встретиться.       Брови Джема взлетели высоко вверх, и от удивления он чуть приоткрыл рот. Пару секунд он словно пытался понять, смеётся ли над ним Бала или говорит всерьёз, но её мягкая покровительственная улыбка сказала о том, что вопрос не шутка.       ― Конечно, я хочу с ней встретиться, ― поспешно проговорил он. ― У нас с ней, вон, парные сны, это не иначе как судьба. ― Джем прокашлялся. ― Я купил дом в Сантошпур. Это, кажется, на другой стороне города, нежели ваши дома.       ― Да, мы живём ближе к лесам и горам, а ты — ближе к промышленному центру, ― кивнула Бала. ― Хотя в твоём районе много парков и аллей. И ты вот так сразу приглашаешь Джотсану домой?       ― Нет! ― Джеймс едва ли не подпрыгнул на месте от столь возмутительного предположения. ― Бала, я сейчас с трудом верю, что твоя сестра вообще согласилась на это, а ты это одобряешь, и ты думаешь, что я сразу сделаю подобное предложение?       ― Вообще-то будет лучше, если вас увидит как можно меньше людей, ― сказала она и задумалась. ― У нас есть братья. И кто-то из них может быть неподалёку или ожидать в доме, чтобы быть уверенным, что с Джотсаной всё будет хорошо.       ― Бала, ― негромко проговорил Джем, ― я никогда не стал бы вредить твоей сестре. Ни ей, ни тебе, ни кому-то из тех, кто тебе дорог.       Его глаза блеснули странным светом. Бала благодарно улыбнулась и вдруг, движимая странным порывом, потянулась к Джеймсу и обняла его. Её лоб прижался к его плечу, а ладони легонько опустились на лопатки. Джем колебался секунду, а потом так же легко обнял Балу в ответ. Его щека прижалась к тёмной макушке, и он замер, прикрыв глаза.       ― Спасибо, что сделала это для меня, ― сказал он шёпотом и больше не заговаривал.       Балу ещё никогда не обнимали… так. Чуть наклонившись вперёд, Джем расправил плечи — его фигура, сильная и защищающая, внушала уверенность и спокойствие. Их объятья были словно поток света, заполнивший пространство. Джем обнимал её сильно, но бережно, — так, словно она была хрупким стеклянным шаром, который можно легко разбить, и в то же время как если бы она была его самой драгоценной утратой.       Они соединились в этих крепких объятьях, как цветы, выросшие из одного корня. Она чувствовала его тепло, его защиту, и на мгновение все тревоги мира остались позади. В объятиях она слышала ритм его сердца — ровный, уверенный, как колыбельная, которую пели детям, чтобы успокоить в самые тёмные времена.       В эти секунды, когда их сердца бились в унисон, она знала: несмотря на расстояние и время, ничто не сможет разрушить ту невидимую нить, что так неожиданно связала их души. Они просидели так ещё несколько мгновений, позволяя этому ощущению растаять между ними. В этих объятьях, полных тепла и взаимопонимания, они нашли что-то новое для себя, нашли тот заветный момент, где можно было забыть о заботах и просто быть теми, кто лучше всего понимали друг друга в мире, полном изменений.       Пожалуй, будь у Балы старший брат, они могли обниматься с ним так.       Бала вернулась домой значительно позже, чем планировала, но странно успокоенная, умиротворённая теми минутами с Джеймсом. Она бесконечно любила и Камала, и Джотсану, но ни на секунду не забывала, что с ними она была именно старшей сестрой. Конечно, был ещё Харшид, но… Но у него были свои младшие сёстры. А Бала была старшей в своей семье. Никто не поддерживал её так, как это мог бы сделать старший брат.       «Было бы славно, родись у меня первым сын, а второй — дочь, ― размышляла она, переобуваясь в мягкие домашние туфли. ― Чтобы хоть одна Басу испытала радость, что у неё есть старший брат…»       На лестнице она столкнулась со служанкой. Та тут же присела в низком поклоне, прижалась спиной к стене, чтобы не столкнуться с госпожой, и замерла, так и не подняв головы. Её длинный тугой чёрный хвост соскользнул со спины на плечо, и Бала её узнала. «Не хвост, а верёвка для создания петли», ― подумала она и тогда вспомнила имя служанки.       ― Мадху, принеси мне вино в комнату, ― холодно велела она, и служанка вздрогнула.       ― Да, госпожа, ― негромко произнесла Мадху, не поднимая головы.       Бала переоделась, разобрала сумку. Прикинула, сколько ещё заданий ей надо сделать, чтобы спокойно готовиться к свадьбе, и ощутила сожаление. Как она хотела учиться, как хотела заниматься этим! Конечно, Вимал вряд ли запретит ей, но так обидно, что первые годы учёбы пройдут в подготовке к свадьбе, в поспешной сдаче экзаменов, которые у неё принимают только из-за статуса и фамилии. К её счастью, преподаватели давали много заданий, оценивали довольно справедливо, но Бала всё равно ощущала, как перед ней неуловимо, но прогибаются.       «А чего ты хотела? ― горько спрашивала она саму себя, переодеваясь. ― Ты же Басу. Хорошо хоть, у них хватает совести быть честными со мной, а то, как они прогибаются… А кто не прогибается под Басу в Бенгалии? Да и во всей Индии».       Мадху почти бесшумно зашла в комнату, разлила вино и, низко склонившись, исчезла. Бала схватила бокал с красной жидкостью почти не глядя, и тут же услышала предостерегающее низкое «мяу». Она перевела взгляд и увидела, как ощетинилась спящая до того на тахте кошка. Она встала на все четыре лапы, шипела, и шерсть у неё на спине встала дыбом. Бала нахмурилась.       ― Ты чего, красавица? ― Басу чуть хмыкнула. ― Вино не любишь?       Кальяни издала пронзительный, почти визгливый крик и, на секунду привстав на задние лапы, замахала в воздухе выпущенными когтями. Она смотрела на Балу почти чёрными глазами, так расширились её зрачки. Бала пару секунд колебалась, а потом под пронзительный кошачий крик сделала один большой глоток.       ― Извини, дорогая, но я на трезвую голову скоро перестану это выносить, ― с лёгкой улыбкой проговорила Бала. ― Но я только одни бокал, хорошо?       Она собиралась сделать ещё глоток и, пожалуй, вправду ограничиться сегодня одним бокалом, но тут кошка вскочила на стол рядом с Балой и со всей силой ударила её когтями по руке. Бала вскрикнула, и стакан выпал из рук. Он со звоном разбился, и кроваво-красное вино растеклось под ногами.       ― Кальяни! ― взвизгнула Бала. ― Проклятье, что ты!..       Басу посмотрела на кошку, собираясь высказать всё, что она думает о питомице, но замолчала. Та глядела на неё огромными чёрными глазами. Шерсть на длинном пушистом хвосте стояла дыбом, из-за чего хвост больше напоминал метёлку, которая гневно била кошку по бокам. Уши повернулись назад и прижались к голове, а усы притянулись к морде так, что казались плоскими на щеках.       Это была кошка, просто кошка. Глаза у неё были жёлтыми, да и вся она, пусть и казалась крупной, породистой — странно, что бездомная, — была просто кошкой. И всё-таки Бала не стала ничего говорить. Она посмотрела на Кальяни, которая упрямо смотрела в ответ, злобно подёргивая хвостом, смотрела в её глаза полностью заполненными расширенными зрачками.       ― Ну, ладно, ― наконец, негромко проговорила она. ― Как хочешь. Но я делаю это лишь потому, что ты точно такая же кошка, как и лев. Понимаешь, да?       Бала посмотрела под ноги и выдохнула. Она открыла дверь в коридор и, не глядя, крикнула:       ― Стакан разбился, уберите! ― И прикрыла дверь.       Через пару секунд в комнату вошла Кашира. За ней проскользнула другая служанка, которую Бала не узнала. Она поставила на стол целый бокал, а потом наклонилась, чтобы убрать осколки. Кашира почти по-хозяйски осмотрелась и, зацепившись взглядом за порез на руке Балы, чуть нахмурилась. Посмотрела на кошку.       ― Надо быть аккуратнее, занесёт тебе ещё что-нибудь, ― недовольно покачала головой Тхакур. ― Я обработаю порез.       ― Спасибо, Кашира. ― Бала кивнула на стол. ― Во втором ящике бинты и обеззараживающая жидкость.       Кашира качнула головой и подошла к столу. Вторая служанка, закончив убирать осколки и вытирать пятна, вышла, всё-таки не поднимая голову. Кашира, достав всё необходимое, подошла к Бале, которая села на кровать и протянула руку кузине. Кашира цокнула.       ― Ты испачкала юбку.       Бала посмотрела на юбку, на которой темнела пара маленьких пятнышек, и махнула головой.       ― Неважно. ― Бала помолчала, пока Кашира обрабатывала руку и перетягивала бинтом. И вдруг Басу рассмеялась. ― Крови не так много, как если бы мне вскрыли вены или перерезали горло.       Это была какая-то странная, иррациональная, безумная мысль, которую, возможно, даже не стоило озвучивать — мало, что ли, за неё все близкие и друзья переживают? Но Бала сказала, и ей показалось это даже смешным.       ― Рабия-Бала! ― возмущённо проговорила Кашира и неожиданно зло посмотрела на кузину. Настолько зло, что Бала перестала улыбаться и даже как-то стушевалась. ― Даже шутить про это не думай, ― уже спокойнее произнесла Кашира, завязывая бинт. ― Никто из нас не сможет жить без тебя.       Бала открыла рот, собираясь что-то ответить, хотя не особо понимая, что на это можно сказать, но посмотрела на Каширу и закрыла рот. «Что-то слишком часто я закрываю рот», ― подумала она невесело, но наконец медленно кивнула. Уж больно веско прозвучали её слова. Было в них что-то, кроме страха потерять сестру, покровительницу. Что-то более личное…       Кашира посмотрела на неё своими большими карими глазами, как у ребёнка, и сжала здоровую руку Балы своей.       ― Бала, я…       Бала не знала, что Кашира собиралась ей сказать, но, вероятно, ей и не суждено было это выяснить. Дверь открылась, и, легонько шурша полами длинного тёмно-фиолетового сари, вошла Индира Басу. Кашира встала, чуть склонила голову в знак уважения и одним незаметным полушагом оказалась за спиной своей госпожи. Бала посмотрела на мать, но вставать не стала.       Мать казалась уставшей. Бледная и осунувшаяся, с синяками под глазами. Особенно это выделялось на фоне яркого сари и золотых украшений. Она уложила волосы в изящную причёску, но Бала не позволила себя обмануть. Мать устала. Она не хотела быть здесь. И неясно — здесь, в этой комнате, именно сейчас, или в целом устала от всего происходящего.       ― Бала, ― спокойно, без лишних церемоний произнесла Индира, и Бала заметила, как от такого неожиданного тона чуть дёрнулась Кашира. ― Не хотела отвлекать, но мне надо поговорить с тобой. Кашира, оставь нас, пожалуйста.       ― Да, госпожа Басу, ― кивнула Кашира, но прежде, чем направиться к двери, посмотрела на Балу.       Та медленно, как её кошка, кивнула, и Тхакур направилась к выходу более уверенно. Она плавно обошла Индиру, вставшую рядом с дверью, и, чуть склонив голову на прощание, вышла, тихо прикрыв за собой. Бала отсела ближе к своим подушкам и неуверенно кивнула на освободившуюся часть кровати. Не знала точно, какой разговор захочет вести мать. Вроде, по тону, просто хотела поговорить, может, извиниться, а может, и официальный разговор заведёт.       Знать бы только о чём.       Но характер Басу, униженная гордость, оскорблённое самолюбие и болящее от всего происходящего сердце заставило Балу приподнять подбородок       ― Если ты решила вновь сообщить новость, которая заставит мою жизнь треснуть ещё раз, то, пожалуй, я занята.       Старшая госпожа Басу предпочла сделать вид, что дочь ничего не говорила. Индира прошла и села рядом на кровать. Намного ближе, чем когда вела все разговоры до того. Бала посмотрела на мать внимательнее и вдруг с удивлением увидела, что на макушке у неё среди всегда тёмно-каштановых волос сверкало серебро. Седина. Первая седина в волосах её матери — в тридцать восемь лет. Возможно, не так уж и рано, но она точно могла появиться позднее. Её не было до того самого дня — несмотря ни на что, именно до него.       ― Бала, я… ― Мать выдохнула и начала говорить неуверенно. Настолько неуверенно, что Бала даже не сразу поняла, о чём говорит с ней Индира. Настолько матери был несвойственен такой тон. ― Я хотела перед тобой извиниться.       Несмотря на то, что у матери было более чем достаточно причин извиняться перед ней, Бала удивлённо нахмурилась. Индира… извинялась?       ― Я очень мало объясняла тебе, что происходит, ― продолжила она так же смущённо и неуверенно. ― Я была так напугана, что почему-то решила, что ты и без моих объяснений обойдёшься. Ты всегда была умной и послушной, и я… Я ошиблась. Я должна была тебе всё рассказать.       Бала нахмурилась. Теперь она поняла, с какой интонацией говорила мать. Она не была уверена в том, что собиралась сказать сейчас, но тем не менее считала себя обязанной сказать. Бала напряглась.              ― Что рассказать?       Индира прочистила горло и нервно, совсем как Джотсана этим утром, сцепила пальцы на юбке сари. «Волнуется», ― подумала Бала, и это неожиданно напугало её. Индира боится. Это уже о многом говорило.       ― Бала, ты… ― Мать смутилась. ― Если бы не всё это, за кого ты хотела бы выйти замуж? ― совсем тихо спросила она. ― И хотела бы вообще? Я ответила себе «нет», но, может, я ошиблась?       «О нет», ― успела подумать Бала. Нет, нет, только не это. Бала не хотела об этом говорить. Она и в целом не любила обсуждать это с кем бы то ни было, с большим нежеланием делилась этим с братом и сестрой. И уж точно не с мамой это обсуждать, не с той, из-за кого Бала и оказалась в этой ситуации. Косвенно, но из-за матери…       Но не было похоже, что Индира уйдёт без ответа, что она не получит в итоге то, за чем пришла, поэтому пришлось отвечать.       ― Не ошиблась, ― произнесла Бала. ― Я любила Секара, мама. ― Она усмехнулась и с удовольствием заметила, как невольно дрогнула мать. ― Конечно, хочется найти кого-то, чтобы любить, быть любимой… Но я не думаю, что нашла бы, и не хочу искать. Я обожглась один раз. Второй… ― Она сделала паузу и посмотрела на свои ладони. Её линии судьбы теперь пересекал длинный шрам. ― Я хочу сохранить своё сердце. Брак с Вималом будет не худшим, я надеюсь.       Мать встрепенулась и взяла Балу за руку, как раз за ту, где только-только зажил шрам. Бала вздрогнула. Она вообще не хотела, чтобы кто-то брался за эту руку, касался этого шрама. Камал, Джотсана и Кашира, поняв это, предусмотрительно не прикасались к этой руке сестры. Но Индира не знала. А даже если знала — ей явно было всё равно.       ― Бала… ― негромко проговорила мать, ― брака с Вималом может не быть.       Бала не позволила себе даже подумать о таком и мрачно усмехнулась. «Надеюсь, мать не настолько чувствует себя виноватой, чтобы умом повредиться», ― подумала она, а вслух довольно сварливо сообщила:       ― После того, что вы с Девдасом устроили? У меня-то и выбора нет.       Хватка матери стала крепче. Она посмотрела прямо в глаза дочери, и Бала даже при всём желании не смогла отвести взгляд.       ― Девдас скажет Вималу то же самое, что и я сейчас скажу тебе, ― произнесла Индира. ― Ты знаешь, что Басу и Дубеи не женились из-за предсказания о том, что от такого союза родится мессия. Ребёнок, благословенный нашей Махакали для исполнения её воли.       Индира сделала глубокий вдох, словно набираясь смелости продолжить разговор. Бала уже поняла, куда всё идёт, и почувствовала, как краска отхлынула от лица и ей словно стало холодно.       ― Ваш брак должен привести мессию в этот мир, ― сказала Индира как-то довольно заученно, но тут же поправила себя: ― Семейный брахман Дубеев думает, что речь о вашем будущем ребёнке. Ребёнок, рождённый вроде меня, не может быть мессией, хоть я и смешанной крови, потому что неофициально дочь Дубея. ― Индира кисло улыбнулась. ― Чтобы привести в этот мир мессию, вы с Вималом должны быть связаны. Не только кровно, как дядя и племянница, но и как два супруга. Обряд крови ― единственный вариант сделать это. Но…       Она замолчала. Глаза Балы беспокойно заскользили по усталому лицу матери. Индира смотрела на неё и всё больше чувствовала свою вину. В том-то и была проблема. Прекрасно зная, какой характер у дочери, Индира не могла спокойно смотреть на неё, видя боль и разочарование и понимая, что Бала в своих чувствах права. Индира предавала собственную наследницу. Но признаться в том, что поступала неправильно, Индира не могла. Её упрямство находило на упрямство Балы, и конфликты никак не утихали.       Не такая Бала была, не такая. Чтобы молчать и покоряться. Да и не было в роду Басу таких дочерей. Индира с большим трудом признала перед самой собой, как мучительно дочери было делать это прежде — лить елей матери в уши, кротко сносить любые выходки старших членов семьи, смиряться с немыслимым положением. Она обладала совершенно иным характером, а Индира пыталась вылепить из неё совсем другого человека, и большой удачей было то, что до самого последнего момента в ней побеждала дочь, любящая и прощающая.              Победи в Бале хоть раз даже не наследница Басу — просто человек, — и Индира с Девдасом бы давно уже попрощались с этим светом. Кто, кроме дочери, простил бы такие издевательства и унижения, такое незаслуженное падение в самую грязь, в то, что ниже и ничтожнее самой грязи? Даже у дочери было право не прощать подобное.       А уж сама Индира не выдержала бы и пару недель такой принудительной покорности. Она в своё время не простила кровному отцу то, как он отказался от неё, то, как Радж Дубей не стал публично признавать её своей дочерью. Всего лишь. И никакая кровь здесь была ни при чём — никто не имел права отнимать у человека его суть, его право, его природу. А Бала даже в этой удручающей ситуации умудрялась оставаться верной дочерью. Насколько — другой вопрос, но она всё ещё не мыслила пойти против матери, хотя теперь достаточно поводов и возможностей взять всё в свои руки. Индира никогда не отказывала Бале в тщеславии, жажде власти, привязанности к титулам, но это было её право, она получила их по факту рождения.       В конце концов, где бы дом Басу был без всех этих качеств у старших дочерей?       ― Но что? ― властно спросила Бала, и Индира поняла, что задумалась слишком крепко.       Сказать то, что она сказала дальше, было сложно. Но Индира взяла себя в руки и выдала почти на одном дыхании:       ― Роди от него ребёнка. Роди как можно быстрее. И замуж можешь не выходить.       Следующей реакции она не удивилась. Не слишком хорошо представляла, станет ли дочь кричать и рычать, как львица, или зашипит, точно разгневанная ядовитая змея, но тем не менее Индира не удивилась, когда Бала резко откинула её руку и вскочила.       Она вытянулась, точно струна, её янтарные глаза засверкали. Лицо, до того спокойное, словно выточенное из мрамора, исказилось ничем не прикрытой яростью и даже бешенством. Тонкие пальцы сжались в кулаки с такой силой, что побелели. Индира с мрачным весельем подумала, не представляет ли Бала в своих руках материнскую шею.       Вся её фигура сжалась, как у львицы перед броском. Она прикрыла рот, явно собираясь что-то сказать, но вместо этого из её горла вырвался только судорожный выдох. Казалось, гнев вокруг неё заискрился, словно Бала физически горела. Ярость казалась материальной, похожей на бурю, на волну, готовую накрыть и смести всё на своём пути.       ― Ты с ума сошла? ― зашипела Бала, но на второй фразе сорвалась на крик: ― Кого ты из меня хочешь сделать?! Вы с Девдасом решили…       Бала нависла над матерью, но в этот раз Индира посмотрела на неё строго. Таким взглядом, который обычно заставлял детей замолкнуть и прислушаться. На Камала и Джотсану это всё ещё действовало, но на Балу — куда хуже. Сейчас это заставило замолчать, но Индире показалось, что только из-за того, что дочь была слишком ошарашена тем, что та пыталась ей объяснить.       ― Сядь и послушай меня! ― жёстко, негромко проговорила Индира. Бала всё-таки продолжила нависать над ней, яростно и злобно, но, по крайней мере, не стала кричать дальше. Индира сделала вдох и попыталась объяснить ещё раз. ― После обряда крови он ― такая же часть тебя, как и ты ― его. Он не имеет права быть высокомерным и жестоким по отношению к тебе, поэтому я… Я надеюсь на его хорошее отношение к тебе. Но, несмотря ни на что, ты можешь отказаться от брака с ним. Ты вряд ли выйдешь за кого-то другого, если так случится, но ты старшая дочь Басу. Твоего положения это не отменяет. И Вимал не сможет… Не сможет отказаться от него.       Бала судорожно провела ладонью по тёмным волосам, видимо стараясь справиться с яростью. Ей понадобилось около десяти секунд, глубокий вдох — и тогда она смогла спокойно признаться:       ― Я не понимаю.       ― Я немного путано объясняю. ― Индира чуть улыбнулась, но улыбка получилась нервной. ― Ваш ребёнок будет смешанной крови. Скорее всего, он и станет мессией. Я думаю, что он погубит нас, а Девдас ― что спасёт, но такова воля Богини, и мы не имеем права идти против неё. Однако твоя жизнь не обязательно должна кончаться. Если ты родишь ребёнка от Вимала вне брака, но с этой кровной связью, то у него и у Дюжины не будет иного варианта, как признать его вашим общим наследником. Будет мальчик ― будет Дубеем, будет девочка ― будет Басу. Но это будет, скорее всего, мессия вне зависимости от пола. Но чтобы ребёнок считался законным, брак вам уже не нужен. Вы связаны. И ребёнок будет вашим общим, признанным и матерью, и отцом. После его рождения ты будешь свободна. Будешь госпожой, Махарани Дюжины.       Бала без сил опустилась на кровать, стараясь осознать, что сейчас ей сказала мать. Индира дала ей время, а потом неуверенно протянула руку и взяла дочь за ладонь.       ― Но как же моя честь? ― негромко проговорила Бала, ощущая себя так, словно замерзает. ― Честь, о которой вы столько твердите? Порядок, правила. Радха Басу удержалась на этом месте, но кто сказал, что Дюжина будет так же милосердна ко мне?       Тревога окутала её, как тяжёлое туманное облако, неприветливо замершее над горизонтом. Её холодные пальцы обвивали сердце Балы, сжимая так сильно, что каждый новый вдох давался с трудом. Внутри всё напряглось, как пружина, готовая в любой момент резко выпрямиться, оставляя на душе неприятное ощущение неопределённости.       ― Если родишь мессию, кто позволит себе оскорбить его мать? Кто посмеет идти против Басу? Никто не хочет потерять своё сердце… ― сказала Индира. ― Камала и Джотсана преданы тебе. Тхакуры тоже. Шарма всегда на твоей стороне. Рай в родстве с Дубеями и не посмеют идти против ребёнка Вимала. Кроме того, то, что ты сделала для Умы… ― Мать чуть помолчала. ― Остальные не посмеют возразить. Эта история не должна заканчиваться браком и твоей неволей. Останься Басу, но роди мессию.       Бала, до того молча смотревшая прямо перед собой, перевела взгляд на мать. «По крайней мере, она не вырывает руку», ― подумал Индира.       ― А как жить дальше с этой кровной связью?       Это была одна из немногих трезвых мыслей. Другие метались, как птичьи стаи в небе перед бурей, — то одна, то другая, пулей пролетали мимо, не оставляя ни следа, ни возможностей для спокойствия. Каждая из них тянула за собой вопрос: «А что дальше?», рисуя картины возможных вариантов, как разрушится вся её жизнь. Этим мыслям не было конца, и в их хаосе Бала терялась, уносимая в бескрайнее море страхов и сомнений.       Но пару толковых вопросов Бала всё-таки смогла выдать.       ― Её можно заглушить, ― тут же сообщила Индира, радуясь, что дочь справилась с эмоциями и начала соображать. ― Сын Мохана Прасада знает, как это сделать, а Тхакуры ради тебя проведут любой обряд. А после… как родишь от Вимала, выбирай любого мужчину, ― вдруг выдала Индира. ― Я больше мешать не стану. Даже англичанина приму.       Бала тихо хихикнула. Она чуть не напомнила о том, что могла уже быть в браке с любимым мужчиной, но посчитала, что сейчас это не к месту. Вместо этого выцепила из вороха мыслей другой вопрос:       ― Чем тебя так не устраивает Вимал?       Индира сжала губы.       ― Дело не в Вимале. Дело в тебе. Ты можешь не верить, но я так хочу, чтобы ты была счастлива. ― Она вздохнула и наконец смогла сказать то, что должна была сказать год назад: ― Секар просто для этого не создан. Он был не создан для тебя.       На секунду тревога отступила. Короткая передышка позволила Бале возмутиться уже знакомыми словами:       ― Я любила его! А он любил меня! Неужели этого мало?!       ― Иногда этого слишком мало, ― сказала Индира и перевернула ладонь дочери, чтобы посмотреть на линии её жизни.       Бала вспомнила, как мать делала это в тот вечер, когда она собралась сбежать с Секаром и провести с ним тот же обряд, которым её связали с Вималом.       У них был план. Провести обряд крови, тот самый, что сейчас связывал Балу и Вимала, и консумировать брак, а через пару дней он бы женился на Уме обычным браком. Харшид был согласен провести такую свадьбу, а Ума была согласна стать второй женой. Ни один, ни второй брак не считался бы полноценным, но они бы не препятствовали друг другу. Об этом знали четыре человека: Бала, Секар, Ума и Харшид. Басу даже брату и сестре не сказала. Но Индира, посмотрев на руки дочери, молча встала, вышла из её комнаты, закрыла дверь на ключ и не выпускала Балу до того самого дня, как Секар женился на Уме Рай. Уже позднее Секар узнал, что она не пришла не по своей воле.       «И вот я всё-таки связана кровным браком, и моя собственная мать убеждает меня в том, что полноценным этот брак можно и не делать», ― мелькнула горькая мысль.       Индира выдохнула, отпустила руки дочери и встала. Бала не нашла в себе сил подняться следом.       ― Подумай о том, что я сказала, ― довольно тепло проговорила мать и неожиданно погладила Балу по голове, как в детстве. ― Не переживай. Всё получится, если мы того захотим. Я всё ещё не думаю, что поступила нечестно по отношению к тебе и к твоему плану с Секаром. Ты не смогла бы быть первой женой, ты должна была быть единственной. Секар должен был бы проводить ночи и с Умой, что бы вы ни обещали друг другу, и твоё сердце было бы разбито. Ты не смогла бы смириться с этой болью, Секар ― с тем, что причиняет её тебе, а Ума винила бы себя за то, что стоит между вами, даже не по своей воле. Вы втроём были бы несчастны. ― Бала ничего не ответила, и Индира продолжила: ― В другой ситуации Вимал бы казался мне неплохим мужем… Но я хочу, чтобы было по-твоему. Насколько это возможно. Ребёнок нужен, Бала. Но только тебе решать, когда и как его родить. Теперь делай так, как хочешь.       Бала посмотрела на свои ладони. Ничего особенного, как мать, она не увидела. Просто линии и шрам, который пересекал их на одной руке. Никакой судьбы.       ― А если я рожу ребёнка… Рожу мальчика… и больше не захочу детей? ― тихо проговорила она.       Индира равнодушно пожала плечами. Бала не стала выяснять, правда ли матери было всё равно или она делала вид, желая поддержать старшую дочь.       ― Будешь править Дюжиной, а наследницей Басу сделаешь Джотсану, её дочь или дочь Камала. Если ты готова к такому варианту. ― Она хмыкнула. ― А можешь родить дочь от Вимала или любого другого мужчины. Или сделать наследницей внучку, когда твой сын вырастет и женится. Можешь сделать всё, на что хватит сил.       Бала посмотрела на мать в упор. Осмотрела внимательно, словно видела первый раз в жизни. Ей понадобилось много сил, чтобы сделать вдох и сделать шаг к примирению.              ― Я даже не знаю, была ли ты права или нет… ― сказала она. ― Я хочу верить, что поступила бы правильно, расскажи ты мне всё сразу, но, как ты уже сказала, я собиралась быть первой женой в двойном браке, невзирая на своё положение и обязательства. Так что ты, наверное, была права, сделав всё втайне от меня. ― Признавать это было тяжело, но Бала почувствовала, что это было необходимо. ― Прости меня. Я наговорила тебе ужасных слов.       Индира улыбнулась. Бале показалось, что она ей не особо поверила. Мать подошла и чуть обняла Балу за плечи.       ― Моя доченька… Если бы не тайный план, ты в своих словах была бы абсолютно права. А может, права и сейчас, ― выдохнула она. ― Я просто хочу, чтобы ты знала: я всегда действую на ваше благо. Благо моих детей… ― Индира помолчала, а потом, отстранившись, посмотрела на Балу сверху-вниз. ― Подумай о том, что я тебе сегодня сказала. И сделай так, как хочешь. Я приму любое твоё решение.       Индира вышла. Бала ещё около минуты сидела на кровати, а потом, не слушая надрывный вопль кошки, которая за время разговора матери и дочери переместилась на балкон, подошла к бутылке вина и, наполнив новый бокал до краёв, выпила его почти залпом. Потом сделала так ещё раз.       Вокруг неё словно замерло время. Звуки стали глухими, как будто окружающий мир отдалился, оставив Балу наедине с внутренней верой. Сердце колотилось так быстро, что казалось, вот-вот вырвется из груди и побежит прочь, оставляя Балу одну, беззащитную и измученную. Каждый шорох, каждый малейший звук вызывал всплеск тревожного возбуждения. Ноги будто приклеились к полу, неподвижные, словно Бала оказалась в ловушке, а страх обострил все чувства. Ей казалось, что ледяной ветер скользит по коже, как предвестник надвигающейся бури. В животе сжимался тяжёлый ком, не давая покоя.       Бала положила на него ладонь и заметила, что рука с бокалом трясётся. Кальяни, вскочив на стол, попыталась ударить Балу ещё раз, но девушка сделала шаг назад, и кошка не смогла дотянуться. Бала чувствовала, как вокруг неё растягивалась невидимая сеть, связывающая с тревогой, пришедшей из тьмы. Она завладела Балой, и, хотя та понимала, что это всего лишь иллюзия, с каждой минутой становилось всё труднее разорвать эту цепь. Каждый удар сердца напоминал, что Бала несвободна, что тревога — это непрошеный гость, который упрямо цеплялся за её душу, заставляя вздрагивать в ожидании непонятного.       «Что дальше? ― подумала Бала. ― Что мне делать дальше?»       Она не знала. Она ощущала себя ещё более преданной, ещё более униженной, хотя казалось, что больше быть не могло. Что же делать… Что же делать…       Но вдруг Бала ощутила: где-то в глубине души оставалась надежда. Тихий огонёк, который шептал: «Это пройдёт. Всё всегда проходит». Голос Вимала Дубея в её сознании вдруг сказал: «Завтра будет новый день. Боль утихнет. Всё проходит, Бала. Время всё уносит. Я тебя от всего защищу».       И хотя Бала верила ему, вдруг показалось, что она навсегда останется здесь, в этом состоянии тревоги, и никогда не найдёт ни тихого покоя, ни пути к освобождению.