Когда цветет сирень

Это было вполне ожидаемо, но Камал всё равно криво усмехнулся, когда мама сообщила — празднование Папамочани Экадаши пройдёт в доме у Вимала Дубея и будет связано с праздником в честь официальной помолвки. Как правило, такие праздники поочерёдно проводились то в доме Басу, то в доме главы семьи Дубей, или же в зависимости от почитаемого божества. Например, все праздники Тридеви — Сарасвати, Лакшми и Парвати — отмечались только в доме семьи Басу, а праздники мужских божеств — в доме Дубея.       И традиционно это был дом главы семьи, старших братьев. Младшие, как правило, жили неподалёку, в своих поместьях, но там, разумеется, праздники не проводились. Только если по особым случаям.              Пожалуй, помолвка Вимала с его племянницей могла считаться «особым случаем».       Бала чувствовала себя дурно. Не из-за разговора с матерью и не из-за помолвки, а просто сама по себе. Её постоянно подташнивало, она много и долго спала — Кашире приходилось её буквально вытаскивать из кровати, и, только оказываясь на ногах, Бала просыпалась.       Когда она пожаловалась на это Джему — и весьма кратко рассказала о разговоре с матерью, скрыв истинный смысл её слов под то, что от неё в этом браке ждут поскорее наследницу для семьи Басу, — Джем, минуту подумав, без всякого энтузиазма предположил, что на фоне длительного стресса у неё могла развиться фантомная беременность.       ― Но это маловероятно, ― тут же добавил он, заметив вытянувшееся и побледневшее лицо Балы. ― Просто сначала ты очень много и долго переживаешь, нервничаешь, нервничаешь, и апогеем всего этого стресса становится разговор о наследниках. Подсознательно твоя психика может решить, что…       ― Я поняла, поняла, ― поспешно проговорила Бала. ― Не думаю, что со мной всё так плохо. Просто… нервы.              ― Да, конечно, ― сказал Джеймс поспешно, кивнув. ― То есть и это нехорошо, но я так просто… предположил.       ― Я рада, что ты пытаешься мне помочь, ― серьёзно кивнула Бала, надеясь, что Джеймс правильно понял её интонацию.       В любом случае, Джеймс кивнул ей, улыбнувшись, и Бала снова увидела в его глазах странный малиновый отблеск. Бала не поняла, что это было, и не смогла вспомнить, видела ли это раньше или нет. Она медленно моргнула, прогоняя видение.       Бала думала обо всём этом, сидя дома после учёбы и этого дневного разговора с Джемом.       «Интересно, не сойду ли я с ума от того, сколько всего переживаю и сколько всего вижу, ― мрачно подумала Бала. ― Или, вернее сказать, сколько всего стараюсь не замечать». Но в очередной раз придя к выводу, что слишком уж много ей придётся распутывать при попытке понять происходящее, Бала ощутила лишь головную боль и отмахнулась от этих мыслей.       Оставалось лишь надеяться, что это не выйдет ей боком и она всерьёз не закончит где-нибудь со вскрытыми венами или перерезанным горлом. Мысли об этом неожиданно снова вызвали смех. Бала хихикнула, и Джеймс опасливо покосился на неё, но Басу покачала головой.       Папамочани Экадаши праздновали в этом году двадцать пятого марта. А десятого и одиннадцатого апреля должны были пройти свадьбы и связанные с ними торжества. Астролог специально высчитывал эти две даты, складывал последние две цифры года рождения Вимала и Балы, потом высчитывали индекс этих дат. Десятого апреля, по дате рождения Вимала, индекс получился «1» — цифра в нумерологии олицетворяла начало, силу и уникальность, символ новизны, инноваций и лидерства. Кроме того, что особенно понравилось Индире, цифра означала единство и целостность.       Датой Балы было одиннадцатое апреля с индексом «2» — ассоциировалась в нумерологии с гармонией, балансом и дуализмом, символизировала взаимодействие, сотрудничество, представляла собой соединение мужского и женского начал, воплощая принципы партнёрства и брака, и всё в таком духе. Правда, апрельский месяц не рекомендовался для скоропалительных свадеб, но, когда астролог попытался намекнуть на это, его не услышали — в конце концов, когда брак благословляла Махакали, не всё ли равно, в каком месяце его заключат?       По сути, всё, что оставалось сделать к свадьбе, — разослать приглашения и сшить Бале свадебное сари. Это отложили на последний момент, потому что… Потому что никакой свадьбы ещё могло и не быть.       Бала тяжело выдохнула. Ей всё никак не хватало сил собраться и подумать о том, что теперь делать. Последовать совету матери, родить от Вимала ребёнка вне брака и жить себе дальше спокойно, заглушив эту связь? Это казалось безумным предположением, но Бала понимала, что если она согласится на этот вариант, то Девдас и Индира быстро вывернут правду в свою сторону и Дюжина ими ещё и восхищаться будет. Бала родит ребёнка, вероятно — мессию, будет его матерью, почитаемой и уважаемой. Вимал так и останется просто кем-то, чьё лицо Бала запомнила, — отцом её ребёнка, но не больше. Как мать мессии, благословлённая Тёмной Матерью, Бала сможет делать всё, что захочет. Даже выйти замуж за англичанина. Даже… взять себе женатого мужчину.       А если она станет женой Вимала… Что изменится? Произойдёт то же самое, только Бала будет связана с одним конкретным мужчиной. Правда, в таком случае она может родить девочку и та станет главой семьи Басу. Её сын, если родится раньше сына Девдаса, станет главой рода Дубеев. А если он или она будет мессией — влияние Балы и её супруга станет не сравнимым ни с чем. У неё будет вся власть, которую только можно представить. Конечно, нельзя будет скидывать со счетов Вимала — с ним придётся поделиться, но Бала никогда не отличалась особым властолюбием и вполне могла пережить рядом с собой верного партнёра.       Кроме того — их связь. Едва подумав об этом, Бала ощутила, как по всем нервам на секунду пробежался ток, сравнимый с чем-то, напоминающим возбуждение. Она почти привыкла к этому, но, когда забывалась и ловила себя на мысли о Вимале, всё время ощущала нечто подобное. Отголоски той связи, что была между ними. Ведь эта связь означала не только то, что они будут чувствовать друг друга эмоционально и где-то даже физически, но и то, что они хорошо подойдут друг другу.       Бала не знала, что делать. И тот, и другой вариант сулили ей определённые почести и сложности — тоже. Но решение стоило принять. Папамочани Экадаши через два дня. Собственная свадьба — через восемнадцать дней, чуть больше двух недель. И у неё оставалось мало времени, чтобы сказать своё слово, либо помолвка пройдёт как помолвка и закончится свадьбой, либо объявят о новом решении. И у Балы оставалось два дня.       По чести, стоило поговорить с Вималом. Когда пять дней назад Индира рассказала ей план, Девдас рассказал то же самое Вималу. И ни Бала с Вималом, ни он с ней не попытались связаться, как-то обсудить ситуацию. Вимал не приезжал в резиденцию Басу, и Бала не приезжала к нему в дом, и Вимал даже с Джотсаной не разговаривал все эти дни. И Бала понимала, что первый шаг должна сделать она.       В конце концов, именно Бале придётся рожать этого самого наследника. Ложиться в постель с человеком, которого она не особо знала и совсем точно не любила, вероятно, даже не один раз, носить от него ребёнка. Если Вимал решил, что принимать это решение должна только она, — это было очень достойно, благородно. Но что-то Бале подсказывало, что Вимал просто был в ярости. Возможно, женитьба на наследнице Басу его и прельщала, но вряд ли его устраивало, что его судьбу вот так крутят то в одну сторону, то в другую. У Балы сложилось впечатление, что Вимал совсем не тот, кто позволит так с собой обращаться, особенно — старшему брату и сестре. Особенно брату.       Так что Бала не знала, как правильно поступить. Совсем не знала. А без чёткого решения, без чёткой линии защиты идти к Вималу было бессмысленно. Втягивать Камала и Джотсану больше, чем они уже были втянуты в дела старшей сестры, не хотелось. Бала собиралась, конечно, рассказать им о планах матери и Девдаса, о предложении просто родить ребёнка, но после — когда сама примет решение. А пока… Пока оставалось это сделать.       Но тем не менее поговорить хотелось, обсудить с кем-то. Что иронично, поговорить она могла только с Джеймсом — человеком, который понимал её не так, как мог бы понять Камал или Харшид, но это было и его плюсом. Он не осуждал, потому что не понимал всего происходящего, он просто мог сочувствовать Бале. Даже если немного смущался, что у него тем не менее был и свой личный интерес. Он хотел увидеться с Джотсаной.       У неё оставалось два дня. Лучшим вариантом было поехать к Вималу прямо сейчас, сказать, что она решила… Но вот что она решила? Хочет ли она быть женой Вимала? Он будет и сильным союзником, и… Бала тяжело выдохнула, прикрыв глаза. Она опять начала думать об одном и том же по сотому кругу и в итоге приходила к одному и тому же выводу — надо сообщить Вималу о своём решении, но для начала это решение надо принять; а чтобы принять решение, стоит определиться: хочет ли она видеть Вимала своим мужем или нет, или…       И вот так по кругу.       Бала тихо надрывно хихикнула, прикрыв рот рукой. В дверь её комнаты постучались. Бала провела с силой по лицу ладонью, стараясь скинуть хотя бы на секунду тяжесть своих дум, и сделала долгий вдох и выдох. Поймала своё отражение в настольном зеркале, и, хотя не показалась себе «в порядке», держать за дверью визитёра не хотелось. Это были либо брат с сестрой, либо кузены. Вероятно, Кашира могла прийти её проверить.       ― Войдите, ― громко сказала Бала.       Дверь чуть приоткрылась, мелькнули рыжие волосы. Тёмные карие глаза чуть испуганно уставились на Балу, и та рассеянно улыбнулась.       ― Держу весь дом в страхе?       ― Есть немного. ― Кашира слабо улыбнулась, вошла, закрыла за собой и коротко поклонилась. ― Моя госпожа. Я пришла, чтобы узнать, как ты себя чувствуешь.       Бала кисло улыбнулась.       ― Слухи быстро разносятся, да?       ― Джотсана и Камал сказали мне, ― возразила Кашира. ― Госпожа Индира и этим была недовольна, но, Бала, я клянусь своей жизнью, что…       ― Ничего страшного. Я рада, что ты знаешь. ― Бала тяжело выдохнула. ― Я не знаю, что мне с этим делать, ― призналась она совсем тихо.       Признаваться в этом было тяжело, особенно кому-то другому, не только себе. Кашира, подойдя бесшумно, почти крадучись, словно самая настоящая кошка — или тигрица, — присела рядом и взглянула на госпожу внимательно и цепко.       ― С Вималом?       ― И со всем, что происходит вокруг.       Язык двигался тяжело, словно Бала была пьяна. Она вдруг обнаружила, что какая-то её часть, очень и очень сильная, не хочет об этом говорить. Но что-то внутри робко шептало — сказать надо. Обязательно. Прямо сейчас.       ― Я так устала… ― сказала Бала, и это было совсем не то, что она на самом деле хотела сказать.       Поняв это, она поморщилась, но найти ещё сил для того, чтобы снова открыть рот, у неё не получилось.       Кашира смотрела на неё ещё какое-то время, а потом вдруг встала. Прошлась по комнате, заглянула в гардеробную, вышла на балкон. Потом снова вернулась и начала вдруг внюхиваться в каждую склянку духов, благовоний, даже подошла к небольшим цветам, что стояли около выхода на балкон, и внимательно их осмотрела. Это так удивило Басу, что она даже не сразу сообразила, что нужно спросить.       ― Что… Что ты делаешь?       ― Есть что-то, что ты пьёшь каждый день? ― спросила Кашира, словно не услышала вопрос Балы. ― Может, один и тот же чай утром? Или что-то на ночь для спокойного сна?       Бала хмыкнула.       ― Пью вино красное. А что?       Долгую минуту Тхакур молчала, смотрела по сторонам, словно стараясь найти то, что её так волновало.       ― Здесь… запах, ― наконец сказала Кашира, но не особо уверенно. Она снова закрутила головой, её рыжая причудливая коса покачивалась, а карие глаза сверкали, как у тигрицы на охоте. ― Я не могу вспомнить, что это за запах. Но я, как и брат, занималась ботаникой. Я помню этот запах, но не могу вспомнить, что это за трава.       Бала чуть нахмурилась. Она вдруг вспомнила, какой усталой и сонной чувствовала себя в последние дни, как тяжело ей было открывать глаза по утрам, какой невнимательной она становилось. Чёрт, да ей даже было сложно принять одно довольно простое решение, она всё ходила по кругу с этими размышлениями о Вимале и что с ним делать. Да, Бала в целом не склонна принимать невзвешенные, необдуманные решения, но сколько дней уже прошло? Помолвка совсем близко, а она всё думала и думала. Кроме того, странно, что она не могла спокойно рассуждать о некоторых вещах. Её более совершенно не волновало появление Раджа Дубея в их жизнях так неожиданно, про то странное появление отца она совсем забыла, и даже Эдмунд её не волновал. Ничего… Хотя этого было так много.       ― Я принесу тебе воду с лимоном, мятой и лавандой, ― сказала Кашира строго. ― Выпьешь при мне, а потом поговорим. И я прикажу… Нет, я сама буду приносить тебе воду каждый вечер и каждый вечер ты будешь пить это, так, чтобы я видела.       ― Если ты считаешь нужным, ― растерянно проговорила Бала, удивлённая такой строгостью младшей кузины.       Кашира, конечно, была далеко не из робких. Тхакуры не славились своей горячностью или яростью, как Басу или Дубеи, но вполне себе оправдывали фамильное животное — белого тигра.       Кашира была ровесницей Камала, и всё-таки у Балы не возникло желания с ней поспорить. Заметив, что весьма озадачила свою госпожу, Кашира неловко улыбнулась:       ― Звучит глупо, но на самом деле такое сочетание хорошо нейтрализует травяные яды. Ну, и сладким чем-нибудь заешь.       Бала хихикнула.       ― Да уж, сладкое мне сейчас не помешает.       Кашира вышла. Бала тяжело провела рукой по лицу и заметила, как пальцы чуть подрагивают. Она не могла собраться с мыслями, подумать о чём-то всерьёз, и это ей отчётливо не нравилось. Хотелось верить, что она сможет справиться с этим благодаря Кашире, что ясность ума к ней вернётся.       Пришла Кашира и дала ей выпить воды. Неожиданно, но довольно простой освежающий состав неприятно защипал в горле. Бала поморщилась. Кашира наблюдала за ней, ничего не говоря, а потом молча положила руку на плечо. Бала ожидала, что она скажет что-то вроде «ты не одна», или «ты можешь мне всё рассказать», или «вместе мы справимся», но Тхакур ничего говорить не стала. Просто молчала. И не спускала руку с плеча своей госпожи.       ― Я не знаю той жизни, ― вдруг сказала Бала совсем неожиданно и после этого не смогла закрыть рот. ― Не знаю, как быть матерью ребёнка, не знаю, как быть женой. Меня этому не учили. Я знаю, как править, как оберегать семью, но не как быть членом своей собственной. ― Поняв, что выразилась неправильно, она исправилась: ― Быть хозяйкой своей семьи, рядом со своим мужем и своими детьми. То, что мне так или иначе придётся это узнать, доводит меня до нервных срывов.       ― И то, что ты не могла сделать этот выбор сама, не так ли? ― спросила Кашира проникновенно.       Бала даже не стала удивляться её проницательности. Просто кивнула. Кашира прекрасно знала, что происходило и сейчас, и раньше, и понимала, почему Бала отложила для себя роль жены и матери на такую дальнюю перспективу, что и неясно — планировала ли она вообще выходить замуж. Как женщина — была обязана, как наследница семьи Басу — не особо. Индира явно простила бы дочери такой выбор, ведь, благо, были ещё Джотсана и Камал, которые могли обеспечить род своими наследницами. Младшие Басу, понимая такой расклад и настроение сестры, даже не противились. Джотсана росла не в пример мягче и спокойнее сестры и хорошо представляла своё будущее, а Камал, казалось, ради сестёр при необходимости и сам мог родить дочку или сына.       ― Знаешь… ― вдруг начала Кашира. Неуверенно замолчала, подбирая слова, а потом взбодрилась. ― Ты знаешь, что Фиген очень любит шоколад?       Бала посмотрела на Каширу с настолько непонимающим выражением лица, что та хихикнула.       ― Ей повезло с генетикой, которая не позволяет расплыться во все стороны. Когда Фиген была моего возраста, наедалась им до тошноты. Мама и папа говорили, что ей было так плохо, что она плакала из-за болей, но день-два — и всё повторялось. Не знаю, что могло бы произойти, но в какой-то момент Фиген решила: всё, хватит! И с тех пор она не ест почти ничего сладкого. ― Кашира сделала короткий вдох, будто Бала захочет прервать её странный рассказ, но Басу слушала внимательно, даже если не понимала, к чему ведёт кузина. ― И ведь… Фиген настоящая сладкоежка. Знаешь, не говори ей, что я тебе рассказала, но ей иногда ещё даже снится, как она объедается сладким. И во сне она счастлива. Но просыпаясь, она понимает, что приняла верное решение. Шоколад ей снится, но она будет счастливее в настоящем без него. И с этим можно жить.       Кашира замолчала. Около минуты молчала и Бала, а потом неуверенно качнула головой.       ― Дело не в Секаре.       ― Конечно, нет, ― легко согласилась Кашира. ― А в том, какой след оставило всё произошедшее в тебе. Ты не готова быть женой и матерью другого мужчины. Ты боишься, и это нормально.       Когда Кашира произнесла это слово, Бала замерла.       Она была Басу. Была львицей. Она не знала, что такое страх… Или убедила себя в этом. Не многое в жизни могло напугать её на самом деле. Да, жизнь в Индии была подвержена строгим правилам, но Дюжина позволяла себе намного больше, чем другие, а потому что-то, чего боялись обычные люди, Бале было недоступно. Боялась ли она, что может опозорить семью? Тоже нет, ведь она гордо несла свой статус и скорее временами волновалась, нежели испытывала страх. А когда нечто напоминающее страх шевелилось в отношении Камала, Джотсана, Каширы — семьи, — Бала очень быстро начинала злиться и яриться.       Она не боялась ничего в жизни. Даже смерти. И неужели…       ― Но ты же не будешь одна, ― продолжила Кашира, и хотя Бала в этот момент ожидала услышать её имя, имя Камала и Джотсаны, Кашира произнесла другое: ― Вимал далеко не тот мужчина, которого мы хотели бы видеть рядом с тобой. Но, возможно, он тот, кто должен быть с тобой. После всего, может, только он и может быть твоим мужем или хотя бы твоим партнёром. А если что…       ― Вы переломаете ему ноги, ― с лёгкой улыбкой проговорила Бала. ― Да, я знаю. Мама, Джотсана и Камал ему уже об этом сказали.       ― Пусть не расслабляется. Я, Харшид, Фиген и отец с Сиршей скажем ему это на помолвке.              Бала рассмеялась. Она сняла руку Каширы со своего плеча и благодарно сжала. Оторвала взгляд от пола и подняла на неё взгляд, собираясь сказать, как благодарна за то, что кузина возится тут с ней, успокаивает, поддерживает… И не смогла.       В центре грудины у Каширы с лёгким золотистым сиянием распускались тонкие нити. Бала недоуменно моргнула, как и в случае с Эдмундом Лайтвудом решив, что это игра света… Но ничего не пропало. Сияние было не таким ярким, как у Эдмунда, а распустившиеся нити казались не такими чёткими, словно и вправду обычные солнечные зайчики… Но Бала уже поняла, что это было.       ― Что? ― Кашира чуть смущённо опустила взгляд на свою грудь, оглядела подол светло-лиловой юбки. Живя в доме Басу, она перенимала не только стиль, но и цвета своей госпожи, носила лиловый, светло-фиолетовый, сиреневый. ― Я испачкалась?       «Нет, ― хотела сказать Бала. ― Ничего, всё хорошо».       Но открыла рот и сказала другое:       ― Анахата.       Только сейчас она почему-то догадалась, что это были не нити вовсе — а лепестки, лепестки лотоса. Вот же недогадливая! Столько говорила о сияющих чакрах и не вспомнила, что со санскрита «чакра» буквально переводится как «лотос». Всё «нити», «нити»… Но почти сразу поняла, почему допустила такую неточность. Чакра могла сиять, если человек долго и упорно молился. Редко, но такое было видно и обычным людям, религиозным. Но когда на месте чакры распускался лотос — это было особенным знакомом. Верующий не просто молился, медитировал на эту чакру, но приобрёл часть бога. На небольшую каплю своей крови, но стал божественным.       Едва Бала сказала это, Кашира без ошибки взглянула прямо на свою грудь. Как дочь брахманов, она прекрасно знала: Анахата, расположенная в центре грудины чакра, полагается местом пребывания дживатмана, духовного, вечно живого существа, отдельной души. Понимала Кашира и другое — медитация на Анахату делала человека ясновидящим и яснослышащим, знающим прошлое и будущее, способным путешествовать по воздуху, бессмертным, превосходящим всех мудростью и благородством поступков, тем, чьи чувства всегда под контролем, а ум полностью поглощён осознанием Брахмана.       Считалось, что, наравне с чакрой муладхарой, медитация на них свойственна мужчинам, и даже больше — брахманам, и вроде как женщины даже не могли достигнуть отдельного сияния в этих чакрах.              Кашира была представительницей брахманического рода, знатной госпожой, но всё-таки совсем юной девушкой, которая к серьёзным практикам и не допускалась. Бала не хотела умалять её веру и набожность, но всё-таки… Всё-таки…       Когда Бала и Кашира снова посмотрели друг на друга, в глазах кузины Басу увидела те же сомнения. Она моргнула, посмотрела на анахату ещё раз. Сияние было слабым, но оно было. Бала не могла его развидеть, даже если очень хотела. Даже если так, возможно, было лучше.       ― Я не хотела этого говорить, ― негромко проговорила Бала. ― Я хотела… Я хотела соврать. Сказать, что всё хорошо. Но я… Я не смогла.       Кашира посмотрела на рабочий стол Басу. На полке со священными книгами выделялась яркая, новая книга «Успокоение». Книга о смирении, успокоении, преображении души, обретении вечного покоя…       ― Ты знаешь, во время работой над книгой автор пил отвары из лаванды и лимона, ― сказала Кашира. ― Лаванда, как верится, изгоняет злых духов, а лимон очищает разум от скверных и тяжёлых мыслей. ― Кашира вздохнула, покачала головой, а потом крепко сжала руку Балы и негромко произнесла: ― Когда тебе принесут ещё вина — оставь бутылку, я посмотрю, может, в него что-то добавили. И принесу тебе благовония, которые помогут освободиться твоим мыслям. Никому не говори, что пьёшь воду с лимоном и лавандой. Через пару дней поговорим снова.       Бала слабо улыбнулась.       ― Как повелит моя госпожа.       Кашира рассмеялась, но было видно, что ей не особо весело. Она дождалась, когда Бала допьёт воду, которую она принесла, потом взяла стакан, встала и уже собиралась было уходить, но снова посмотрела на всё ещё растерянную Балу.       ― Тебе будет легко ещё часа два. Лучше поезжай к Вималу, поговори с ним. ― Полные губы Каширы чуть сжались. ― Я не особо хочу толкать тебя к нему, но он может быть тебе полезным. И я верю, что он будет на твоей стороне.       И она вышла. «Боги, она же не старше Камала, ― подумала Бала. ― Но какая мудрая и уверенная…» Подумав о Кашире, она улыбнулась. И с удивлением обнаружила, что никакого беспокойства из-за сияющей чакры у кузины не испытывала. Словно так и было нужно, словно Бала всегда знала, что у Каширы сияет анахата, просто перестала себя обманывать.       Сначала Бала не хотела никуда ехать. Ну, посоветовала ей Кашира съездить к Вималу, и что с того? Что она ему скажет? Просто будет сидеть напротив него, как дурочка, хлопать глазами? Нет, так точно не годится… «А с другой стороны, сколько ещё я буду решаться на разговор? ― подумала Бала неожиданно, и эта мысль отдалась лёгкой болью в виске. ― Я думаю только о том, что я хочу ему сказать, и совсем не думаю, что он может тоже захотеть мне что-то сказать». Хотя Вимал вроде и не особо хотел с ней связываться…       Думая об этом, размышляя, Бала задумчиво облизала губы, ощущая чуть кисловато-горьковатый привкус, оставшийся от воды, и вдруг встрепенулась.       ― Ну, хватит! ― произнесла она уже вслух. ― Сидеть тут, бояться и жалеть себя… Поеду — и во всём разберёмся!       Волнуясь, что уверенность начнёт оставлять её где-то по пути, интуитивно чувствуя, в чём причина её храбрости, она попросила Каширу принести ей ещё воды с лимоном. Тхакур повиновалась без лишних вопросов и только ненавязчиво поинтересовалась, нужно ли составить госпоже компанию. Бала ответила отказом, и Кашира не стала настаивать.       Уверенность не покидала Балу ни когда она садилась в машину, ни когда ехала к дому своего жениха. И даже ни когда перед ней открылись ворота и она аккуратно — и будто бы даже нарочно медленно — припарковалась. Дверь перед ней галантно открылась, и встречавший ее прислужник тут же отошел с пути.       ― Госпожа Басу. ― Мужчина глубоко поклонился, стараясь не отрывать взгляда от носков её туфлей. Бала вспомнила его голос и тёмную склонённую макушку с коротко подстриженными волосами, но, ожидаемо, ни имя, ни лицо в её памяти не отразилось. ― Для нас честь видеть вас! Мы совершенно не ожидали вашего визита, но я сейчас же велю подготовить угощения и…       ― Ничего не нужно, ― прервала Бала. ― Я хочу поговорить с Вималом, проводите меня к нему.              Прислужник замялся. На пару секунд, но Бала это заметила. Она нахмурилась, когда мужчина аккуратно ответил:       ― Господин в последнее время пребывает в дурном расположении духа и велел его не беспокоить. ― И тут же быстро заговорил: ― Я сообщу, что вы приехали, оказали нам радость, а вы пока…       ― Я сказала, чтобы ты немедленно проводил меня к господину Дубею. Я что, асуры побери, заикаюсь?       Мужчина побледнел и, казалось, едва ли не сложился пополам в ещё более глубоком поклоне.       ― Как госпоже угодно. Прошу, следуйте за мной.       Но звучало это как: «Я вас предупредил, если вы с господином подерётесь, я не виноват». Бала предпочла об этом не думать. Она представляла, как строг мог быть Вимал со своими приближёнными, и тем более прекрасно знала — приказы господ не обсуждаются. Поэтому, когда случалась ситуация вроде этой, когда твой господин говорил одно, а визитёр, являясь выше по положению, требовал другое, — крайними всегда оказывались слуги. Вроде приказ есть приказ, а и высокородным отказать нельзя. Понимал это и принимающий, а поскольку тому, кто выше тебя находится в иерархии, высказывать нельзя, отрывались всегда на прислужниках. Ведь есть повод — не выполнил приказ своего господина.       У дверей, ведущих в гостиную, мужчина чуть помедлил. Вероятно, хотел предложить подождать господина тут, но, вспомнив, с какой нетерпимостью отреагировала на его слова Басу раньше, не посмел задерживаться и повёл её вверх по лестнице. Они миновали кабинет, примыкающую к нему комнату для официальных приёмов и подошли к спальне Вимала. Бала чуть смутилась.       ― Я сообщу господину… ― начал было он, но Бала отмахнулась.       ― Можешь быть свободен. ― И решительно направилась к уже знакомой комнате.       Вимал сидел в кресле спиной к ней. Одна рука свободно спускалась вниз, а в другой он что-то держал. Если его эмоциональное состояние хоть немного походило на состояние Балы, то, вероятнее всего, там было вино. Бала бы и сейчас не отказалась.       ― Я велел меня не беспокоить, ― обманчиво мягко проговорил Вимал, и Бала хорошо узнала этот тон.       Таким говорила мать, когда её терпение было на исходе и могло исчезнуть в любую секунду, а каждый, как назло, норовил проверить крепость остатков терпения.       Так она начинала говорить, когда следующий, кто попадался ей, — просто оказывался под горячей рукой. На секунду Балой овладел мрачный интерес: а может эта ярость накрыть и её? Но природная гордость Басу не позволила даже задуматься о том, чтобы на неё начали рычать, как на рабыню, и Бала гордо приосанилась.       ― Ох, прошу простить, но жених что-то не радовал меня своим присутствием в последние дни.       Вимал встал и посмотрел на неё. Взгляд его казался уже чуть рассеянным, бокал был почти пустым. Тем не менее Вимал твёрдо стоял на ногах, его взгляд прошёлся по невесте, и он чуть усмехнулся.       ― Как, собственно, и моя драгоценная госпожа не освещала мою жизнь своими визитами.       Говорил он вполне чётко и внятно, Балу это порадовало. Ей совсем не хотелось возиться с пьяным женихом, тем более — вести с ним серьёзный разговор. Но Вимал выглядел вменяемо, вероятно, он только закончил работу, сел, чтобы расслабиться, а тут она. Он явно не был особо счастливым от её появления, но Бале было всё равно.       ― Я пришла поговорить, ― решительно заявила она, подходя к креслу, где до того располагался её жених, и села.       Она удержалась от того, чтобы посмотреть в сторону, на небольшую, почти неприметную дверь, которая вела в спальню Вимала. Здесь, в этой части комнаты, он, вероятно, принимал особо близких людей, но Бала вдруг задумалась, был ли здесь кто-нибудь когда-нибудь кроме неё и Камала. Близких друзей, вроде Джотсаны, Вимал вполне мог встречать в малой гостиной, предназначенной для таких встреч, брата и невестку, прибывших на какой-нибудь визит, — в большой гостиной комнате, а официальные встречи проводить в своём кабинете. Бала мало знала о личной жизни своего жениха, но почему-то решила, что было так, как ей подумалось.       Кто знает, может, так работала связь крови между ними. Заставляла понимать второго человека лучше, чувствовать его.       Здесь почти не было мебели, кроме большого круглого стола, за которым стояло двенадцать стульев, и этих четырёх кресел перед небольшим столом. Своё кресло Вимал отвернул от окна, но, когда своевольная невеста заняла понравившееся, не спеша развернул его обратно.       Он, почти не стесняясь, проследил за тем, как элегантно Бала села в кресло. Ещё раз осмотрел её с головы до ног, но Бала с честью выдержала этот взгляд и позволила ему смотреть. Она не особо наряжалась, но всё-таки надела платье, не костюм. Фиолетовое платье было сшито из тончайшего шёлка с пышной юбкой, глубоким вырезом, закрытой спиной, узкой талией, образованной сборками и шнуровкой сзади, и чудесными полупрозрачными рукавами, держащимися, как казалось Бале, на честном слове. Бала сочетала его с замшевыми штанами, но это лишь больше интриговало, по скоромному взгляду Вимала. Фиолетовый цвет плохо сочетался с чем-то, кроме золота, поэтому Бале пришлось уступить своей нетерпимости и украсить шею золотым ожерельем. Кольцо со львом так и покоилось на её руке, а из браслетов Бала — иронично — надела только подаренный на помолвку, с цветами.       Вимал смотрел на неё, и, очевидно, ему нравилось, что он видел. Бала отнеслась к этому спокойно. Она привыкла к тому, что на неё смотрят, и за все эти недели привыкла ко взгляду Вимала.       И она словно начинала его неплохо понимать, потому что, когда он заговорил дальше, она почти не удивилась.       ― Правда? А я думал — за наследником.       «Фу», ― подумала Бала и чуть не сказала вслух. Тем не менее она не сдержалась и поморщилась. Вимал хмыкнул, лицо его потемнело, и Бала вдруг подумала, какой контраст они составляют. Она — львица, в этом новом платье, в котором нет ни тени воинственности. Платье чувственной и уязвимой знатной дамы, которая далека от политики и борьбы. Львица, ха — одно слово. И Вимал в своём кафтане из плотной тёмно-зелёной ткани, в тунике с длинными рукавами, украшенной вышивкой.       Бала вдруг ощутила себя бабочкой, которая села на это большое окно и которой Вимал, при всём желании, мог переломать крылья.       «Хорошо, что пока что у него не возникло такого желания», ― снова подумала Бала.       ― Нет, ― сказала Бала, но тут же исправилась: ― То есть… Мы можем поговорить как два взрослых человека? ― обречённо выдохнула Бала.       У неё оставалось не так много сил, а Вимал словно не хотел идти ей навстречу. Но тут жених хмыкнул. Он залпом допил то, что осталось в его бокале, небрежно поставил его на широкий подоконник и так же небрежно сел в своё кресло. Нагнулся вперёд, будто желая быть ближе к невесте, и оперся локтями на колени.       ― С радостью, ― сказал он, но Бала в этот раз интонацию не совсем поняла. ― Ты пришла потому, что у тебя есть идея или какой-то план, или будем импровизировать?       Его глаза хищно блеснули, и какое-то нервное окончание Балы отдалось на эту ещё не понятную ей эмоцию. Уголки её губ нервно дёрнулись. Очень хотелось сказать Вималу, что у неё есть план, но никакого плана не было.       ― Понятия не имею, ― честно сказала Бала, прикрыв глаза, нервно выдохнув и потерев лоб. ― Что ты думаешь об этом?       Вимал молчал пару секунд.       ― Ты не представляешь, в какой я ярости, ― негромко, совсем шёпотом произнёс Вимал, но, право, лучше бы он закричал.       Бала резко распахнула глаза и посмотрела на Вимала. Он смотрел на неё, глаза его казались чёрными от ярости, а тон кожи показался бледнее, чем обычно. Бала пригляделась и увидела, что его мелко трясёт, его пальцы нервно подрагивают. Бала поняла, что он не врёт. Он был в ярости. И сейчас часть этой ярости глухо заворошилась в её нервных окончаниях.       ― Почему? ― спросила она совершенно искренне.       Она не понимала, почему Вимал был в ярости. Не понимала…       Вимал хмыкнул. Прядь тёмных волос упала ему на лоб, и он небрежно убрал её двумя пальцами. Тускло сверкнуло серебряное кольцо с тигром. Бала посмотрела на него, и собственное фамильное кольцо словно стало тяжелее.       ― Серьёзно не понимаешь? ― спросил он негромко. Бала молчала, и Вимал продолжил сам: ― Меня вырвали из моей спокойной, размеренной жизни, из-за какого предсказания хотят женить на собственной племяннице, которая от этого явно не в восторге, потом проводят над нами обряд крови, чем изрядно нервируют мою и так нервную невесту, доводя её до нервного срыва, а потом объявляют, что нам и жениться-то не нужно, только сделать ребёнка. ― Вимал злобно выдохнул. ― Когда мне Девдас это всё объяснял, я думал, что не просто ударю — возьму нож и воткну в горло.       Бала хмыкнула и тут же прикрыла рот.       ― Да, в кратком пересказе это звучит ещё более отвратительно, ― сказала она, и Дубей согласно кивнул. Бала нервно сцепила пальцы. ― Вимал, нам надо принять решение.       Вимал встал, налил себе ещё вина. Наполнил второй бокал, который до того мирно стоял на подносе рядом с вином, и протянул невесте. Бала взяла, но не собиралась пить. Понадеялась, что руки дрожат не особо сильно.       ― И какое? ― спросил Вимал иронично. ― Бала, ты…       ― Ты хочешь на мне жениться? ― вдруг спросила она негромко, но даже такой тон заставил Вимала замолчать. Поняв, что вопрос прозвучал странно, Бала сделала нервный глоток, чуть не подавившись вином, но эта короткая заминка помогла ей сформулировать мысль. ― Я имею в виду, не в целом, а просто как… Если так стоит вопрос. ― Бала снова сделал нервный глоток. ― Может, сделать со мной ребёнка и забыть про меня будет для тебя лучшим вариантом.       Бала сама рассматривала такой вариант. В первую очередь — в пользе для самой себя. Просто зачать ребёнка от Вимала, а потом… Она не знала, что потом. Бала не представляла себя матерью, и было горько признавать, что она, скорее всего, просто отдала бы своего ребёнка Индире, Джотсане или, может быть, Тхакурам. Особенно если бы родился мессией. Но зато мать бы отстала — родила наследника, вероятно, мессию, служит своей семье. И это после всего, что произошло. Ну, чем не прекрасный вариант?       Но чего хотел сам Вимал? Какой вариант он видел для себя? Бала вдруг поняла, что хочет это знать, хочет со всей искренностью, с которой хотела бы узнать о своём брате или другом близком родственнике… А возможно, ей просто хотелось верить, что она не одна мучается такими вопросами.       Как поступить? Как правильно? Как лучше для себя?       Вимал снова осмотрел её с головы до ног.       ― Если у тебя родится мой ребёнок, я уже не смогу про тебя забыть, не находишь? ― спросил он, пытаясь звучать развязно, но у него не получилось. Дубей был сосредоточен и внимателен. ― Особенно если верить брату и сестре, если это будет мессия. ― Вимал выдохнул и качнул головой, глядя в глаза Балы с явным усилием. ― Почему нет? ― произнёс он совсем тихо, и Бала не сразу расслышала и поняла, что он говорит о женитьбе на ней. ― Ты умная, красивая, молодая женщина. Хорошо образована, знатна. Брак с тобой явно будет как минимум приятным и хорошим. Если вопрос стоит так, я более чем рад жениться на тебе. Но дело не во мне, а в тебе.       ― Знаешь, с твоим почти неприкрытым желанием заиметь больше власти ты очень много обо мне думаешь, ― хмыкнула Бала, не сдержавшись.       Это тоже было правдой, и об этом надо было поговорить. Понять, что Вимал в ней видит, видит ли её саму, или она — только способ получить власть. Тогда Вимал может стать опасным для Балы. Власть, когда ты её жаждешь и не можешь получить, а потом она приходит в твои руки, кружит голову. Ты предаёшь и губишь, чтобы удержать её. Дубеи именно так сместили Тхакуров. Ещё до Девдаса и Вимала, до Раджа и Рама, Тхакуры стояли рядом с Басу, занимали то место видящих, что сейчас было у красных тигров. Дубеи вели чистую, бедную, аскетичную жизнь, пока не решили стать выше. По семейной легенде, тогдашний глава семьи как-то подставил семью Тхакур, и их сместили. Тхакуры, пусть и являясь невиновными, покорно уступили, решив сохранить гордость и не унижаться оправданиями.       У Балы не было гарантии, что, появись такая возможность, Вимал не избавится от собственной жены, которая стояла между ним и властью.       Особенно если Бала родит мессию. Вимал, как отец, будет иметь невероятно высокое положение. Лишь немногим ниже Балы. И если с ней что-то случится…       ― Потому что ты и есть власть, ― ответил Вимал, и Бала чуть дёрнула плечом — так неожиданно раздался его голос. ― Единственная, какую я могу получить. Так разве не будет разумным мне стать твоим другом и партнёром?       Она смотрела на него, в глубину его зелёных глаз, пытаясь понять, может ли этот человек напротив неё причинить вред, и, видимо, слишком затянула с ответом. В глазах Вимала появилось беспокойство.       ― Бала.       Бала нервно сцепила пальцы. Хотелось, конечно, поговорить об этом. Будет ли она в безопасности с Вималом? Будет ли он хорошим супругом хотя бы в этом… Но ведь они связаны? Не значит ли это, что Бала может рассчитывать на безопасность со стороны жениха? Ведь кровная связь — не просто клятва, которой можно пренебречь. Это договор, это связь. Бала слышала истории, когда один из связанных умирал, но ни разу — когда кто-то из связанных причинял вред другому. Эта ритуальная практика связи на крови насчитывала столетия, и, если бы такой прецедент существовал, был бы описан. Кроме того, долгое время Дюжину сопровождал аватар Шивы. Если бы при нём кто-то посмел так пренебречь кровной связью, он бы не позволил Дюжине забыть об этом. Да и кроме того, связанные посвящали себя Богине, и, если ритуал удался, Матерь благословила. Она бы явно не позволила просто так пренебречь своим благословением. Объявила бы о нарушении громко и больно.       Но, с другой стороны, то, что такого никогда не случалось, ещё не значило, что такое не могло произойти сейчас. Бале вовсе не хотелось становиться таким прецедентом.       Она открыла рот, чтобы сказать об этом. На языке отдался кислый привкус лимона, но ни свежести мяты, ни горьковатого цветочного вкуса лаванды, как это было при разговоре с Каширой. И она сказала не то, что собиралась:       ― Я не знаю, как… как сложится жизнь. Я не знаю, как быть женой, матерью, хозяйкой своего дома.       Сказав это, она почти не удивилась. Кашира была права: кто-то травит и странным образом туманит её разум. Заставляет говорить не то, что хотела Бала, мешает думать, анализировать, принимать решение. Делает главную наследницу Дюжины слабой и слепой, точно новорождённый львёнок.       Вимал протянул руку и ободряюще похлопал невесту по ладони. Его прикосновения отдались знакомым лёгким покалыванием, но Бала с удивлением обнаружила, что это на самом деле было довольно приятно.       ― А я не знаю, как быть мужем и отцом, ― неожиданно очень оптимистично заявил Вимал, и Бала улыбнулась. ― Мы идём наравне, госпожа моя.       Повинуясь внутреннему порыву, Бала перевернула свою ладонь, на которой так и лежали пальцы Вимала, но прежде, чем Дубей успел убрать руку, порывисто схватила её. Вимал на секунду замер, но вырывать руку не стал. Расслабился. Бала поняла, что и его пощекотало ощущение соприкосновения их кожи.       ― Ты думаешь, у нас получится? Стать хорошей… семьёй, ― негромко спросила она, нервным жестом поглаживая большим пальцем его ладонь.       Вимал посмотрел в её глаза. Внимательно, словно понимая, что говорит она что-то не то. Что хочет сказать другое. Пару секунд молчал, ожидая, что она исправится, но Бала ничего не говорила, и Вимал ответил на её вопрос:       ― У нас есть причины стать, и возможность тоже есть. Не думаешь? ― Его пальцы сжались на её ладони в ответ, и Басу с удивлением обнаружила, что эти тонкие разряды не исчезли, просто теперь шли потоком, и она их не замечала. ― Бала, я не буду идти против тебя, если стану твоим супругом. Никаких тайн и секретов. Клянусь тебе. Но взамен мне нужно всё, что ты можешь дать мне. ― Глаза Вимала потемнели. ― И в первую очередь — это ты сама.       Бала-Рабия Басу на диво хороша собой. Неописуемое ликование поглощало Дубея — он знал, что эта красота принадлежит только ему. Жадность выжигала на его душе изящные узоры, заключало сердце в клетку, заставляя его там метаться и биться о раскалённые стальные прутья.       ― Я смогу быть верной женой… ― начала она почти шёпотом, но Вимал чуть поморщился и покачал головой.       ― Я говорю не об этом. Ты сама знаешь. ― Его негромкий голос превратился в почти шипение. ― Если будешь править — буду править с тобой. Я буду твоим мужем, а не тем приложением, которые обычно бывают в таком союзе у Басу.       Получилось жёстко и бескомпромиссно, но Бала видела, что Вимал не переживал об этом. Задаваясь вопросом, какой Вимал настоящий — обходительный и честный, коим он был рядом с ней, или жёсткий и бескомпромиссный, каким представлялся другим, — она как-то не думала о том, что оба эти Вимала — настоящие. Что Вимал Дубей именно такой: и тот, и другой. И Бале придётся учиться жить с обеими его частями.       ― Нас с тобой на крови связали, ― напомнила она. ― Мне уже в любом случае придётся с тобой делиться властью. И быть с тобой тоже.       Она захотела прикрыть глаза на секунду, но не смогла. Под его тяжёлым взглядом становилось неуютно, да и пауза затягивалась и уже начинала казаться неудобной. Бала хотела извиниться, сама не ведая, за что. Она прислушивалась, как кровь шумит в ушах, как быстро бьётся её сердце.       Вимал вдруг отпустил её руку и сделал шаг назад. Глаза его оставались тёмными.       ― Так…       ― Брак даст нам больше, ― решительно заявила Бала.              На расстоянии это заявление казалось более официальным. Возможно, поэтому Вимал отпустил её.       «Теперь, когда он прикоснётся ко мне в следующий раз, это будет иметь совершенно другое значение», ― вдруг подумала Бала.       Вимал неожиданно дерзко усмехнулся, его глаза довольно сверкнули. Бала чувствовала с нарастающей тревогой: что-то приближалось; но ей ни капли не хотелось узнать что.       ― Точно больше.       ― Тогда — договорились? ― Бала придвинулась ближе, всё ещё тщетно пытаясь скрыть румянец, и сжала губы в тонкую полоску. Потом подняла решительные глаза, и Вимала вдруг пробил мороз. Львица. Да уж, он частенько забывал, с кем имеет дело. ― Супруги и партнёры. На стороне друг друга.       Вимал улыбнулся. И ядовито, и скручиваясь от боли. Как будто безумно.       ― Да. Без предательств.       Вимал протянул ей руку. Бала, чуть колеблясь, протянула свою, и горячие, сильные пальцы Вимала сомкнулись вокруг её, холодных и чуть подрагивающих. Тёплая волна накрыла её с головы до ног, Бала крупно вздрогнула. Интуитивно она попыталась избавиться от странного ощущения, вырвать руку, но Вимал вдруг не позволил. Он удержал руку Балы и чуть потянул на себя. Бала сделала шаг к своему жениху. Лёгкий, точно предупреждающий, разряд тока проскочил меж их тел, но сейчас волноваться об этом было, мягко говоря, не к месту.       Сначала вдруг стало больно. Разряды нарастали и вдруг стали лупить беспощадно. Бала вздрогнула, но не стала отстраняться. Вимал сжал пальцы крепче, и Бала вдруг даже начала находить в этой боли некое подобие удовольствия — особенное, непонятное, но сладкое, сносящее голову не хуже опиума.       И это ощущение внезапно позволило Бале открыть рот и начать говорить то, что она хотела. Она точно знала, что в этот раз получится, но Вимал вдруг заговорил сам.       ― Я не предам тебя, ― произнёс Вимал, глядя невесте в глаза. ― Не обижу. И не позволю никому причинить тебе вред. ― Последнее слово либо вышло у него спутанным, либо Бала его так услышала. Ей показалось, что Вимал был готов зарычать. ― Я буду защищать тебя. Я клянусь тебе, Бала.       ― Да, ― выдохнула она. ― Да.       Вимал кивнул. На секунду его взгляд скользнул к её губам, и Бала поняла, что он сейчас сделает. Порывисто выдохнула…       Вимал наклонился и поцеловал её. Бале показалось, что пространство вокруг них полыхнуло огнём — красным и рыжим, жёлтым и голубым. Басу крупно вздрогнула и на секунду захотела отстраниться, но так и не сделала этого. Это было странное ощущение. Вимал целовал её, скользил губами по её рту, горячо выдыхал в чуть приоткрытые губы, и Бала не знала, было ли это приятным, хотела ли она этого… Но вдруг подумала, что это было правильно. По-настоящему правильно. Словно Бала сама не знала, что ей чего-то не хватало, но вот это «что-то» появилось в её жизни, и она стала немного счастливее.       «Наверное, так и работает связь, ― подумала она. ― Делает всё приятнее, терпимее… Делает всё правильным. Я ощущаю его как часть себя, которую потеряла и не заметила».       А ведь эта часть была так важна.       Вимал либо хорошо понимал, что она испытывает и о чём думает, либо был достаточно терпеливым. Он не отстранился, продолжая целовать её, и только едва заметно хмыкнул, когда Бала подалась вперёд, чтобы поцеловать его в ответ. Его руки продолжали крепко держать её. Бала ощущала, как разряды между ними уже не просто бьют, а пульсируют непрекращающимся потоком.       Когда она расслабилась — на пробу, всё ещё неуверенно, робко — и приоткрыла губы, Вимал сжал её руки крепче. Чужие зубы требовательно прихватили нижнюю губу, заставив разжать челюсть, язык скользнул в рот, углубляя поцелуй, и Бала сумела только застонать, чувствуя, как мужская рука потянула её к себе, крепче прижимая к широкой груди. Лишённая возможности двигаться, совершенно разбитая и запутавшаяся в происходящем, Бала вдруг поймала себя на мысли, как приятно было ощущать жар мужского тела, находящегося совсем рядом. Она сходила с ума от запаха, угнездившегося в лёгких, и не могла найти в себе силы не то что сопротивляться — она и пальцем пошевелить не могла, равнодушно отметив краем сознания, как разжимается ослабевшая ладонь.       Вимал рядом ощущался правильно. Уместно. Словно так и нужно было.       Вимал целовал её всё глубже и глубже, притягивая к себе так близко, будто старался поглотить. Бала на несколько секунд потерялась, запуталась, где кончался он и начиналась она, поскольку Вимал крал каждый вздох из её лёгких, пробуя её на вкус так, словно мог умереть, если остановится.       Когда он отстранился, ласково коснулся её губ языком, проскользнул своими губами и мягко отвёл голову, Бала ощутила себя неуютно. Ей хотелось, чтобы Вимал оставался так же близко, как и до того, и неважно, целовал он её или нет.       Дубей посмотрел на Балу с явным удовольствием, но в глубине его зелёных глаз, около зрачка, затаилось недоверие. Или — настороженность. Бала не смогла понять всю глубину его эмоций, но Вимал явно был в замешательстве.       Вероятно, он испытывал то же самое, что и она. Чувствовал себя так же. Просто оказался более решительным, чем невеста, и поддался собственному желанию. Бала перехватила одну из его рук, сжала, и по тому, как вздрогнул Вимал, поняла, что сильный электрический разряд прошёлся и по его телу.       ― Больно, ― негромко проговорила Бала.       Вимал прикоснулся пальцами к её нижней губе.       ― Я знаю, ― просто произнёс он, разглядывая её лицо. ― Не переживай. Так будет не всегда.       ― Надеюсь. Ведь мы решили пожениться.       Вимал громко фыркнул. Они успели посмотреть друг другу в глаза и увидеть в них свои отражения — такие далёкие, невинные и настоящие — прежде, чем Вимал наклонился и поцеловал её снова.       Прошло по меньшей мере минуты три, прежде чем Вимал отпустил её. Пальцы Балы мелко тряслись от внезапно перекрытой вибрации, и по тому, как Вимал поспешно завёл руки за спину, Басу поняла, что он испытывал те же затруднения, что и она. Просто, как и любой другой мужчина, предпочёл скрыть свою уязвимость.       ― Я хотел сделать тебе предложение, ― произнёс он, и, если бы голос его не хрипел, Бала бы поверила, что он в порядке.       Тем не менее она нашла в себе силы на ироничное хмыканье.       ― Кажется, уже сделал, ты забыл?       ― О, госпожа моя, я предлагаю тебе кое-что… Как ты говорила? Очень неординарное и очень скандальное. ― Вимал усмехнулся. ― Хороший вариант взбесить Индиру. И потрепать нервы Девдасу.       Бала медленно моргнула. Чтобы принять решение, ей понадобилось не больше шести секунд.       Потом она улыбнулась.

***

Бала решила больше не сопротивляться этому. Зачем?       «Кашира мне поможет, ― думала она. ― То, что я подавляю свои желания, свои порывы, приносит лишь вред мне. Эти порывы, эти странные, неразумные решения — это и есть то, что правильно».       Как, например, было с тем решением встретиться с Тёмной Матерью, рискнув своей жизнью, или когда она приняла решение доверять Эдмунду Лайтвуду и Джеймсу Стюарту, когда подумала, что Джем может стать хорошей партией для Джотсаны. Решения эти были нелогичными, неправильными и непонятными, но они были верными. Единственно верными. Бала не знала, как это объяснить, кроме как природными инстинктами. Высоким проявлением интуиции.       Конечно, что-то внутри противилось, возмущалось, руки едва не выворачивали руль в другую сторону, но Бала в последний момент останавливала себя. Она должна была поехать именно туда, в этот момент, сейчас. Пришлось сделать небольшой круг — дома Дюжины располагались не особо близко к реке, но, когда Балу повело туда, она пересилила и свою усталость, и какое-то физическое нежелание туда ехать.       Она должна была быть там. Просто должна была.       Река Хугли была одним из рукавов Ганги. Несмотря на то, что на Калькутту уже опускался вечер, Хугли словно только-только пробуждалась ото сна. Мягкий свет заката отражался в её спокойных водах, создавая игру сияний и теней. Вода медленно текла, мягко колеблясь, словно с лёгкостью унося с собой воспоминания тысячелетий. Берега реки обрамляла зелень, которая нежно обнимала её, как заботливая рука матери, а высокие пальмы, устремляясь к небу, танцевали в ритме ветерка. Хугли была на удивление спокойна, хотя обычно подвергалась влиянию приливов.       Бала вышла из машины, чуть прошла и даже не успела задаться вопросом, как уже увидела его. Он сидел на склоне недостроенной набережной, поглядывая на воду. Пиджак был небрежно сброшен рядом, и Балу это почему-то зацепило. Она колебалась секунду, неуверенная, что пришла сюда именно ради него, но в конце концов решила, что никого другого искать смысла не было.       Что-то в горле у неё сжалось и разжалось. Бала прикоснулась к нему кончиками пальцев, выдохнула и улыбнулась. Постаралась придать своему голосу бодрости:       ― Там довольно глубоко, так что советую тебе быть осторожным.       Эдмунд Лайтвуд развернулся и посмотрел на неё. Басу поразило, сколько грусти было в его серых глазах. Бала с удивлением заметила, что он был весь мокрым, словно только вылез из воды.       ― А… Госпожа Рабия-Бала Басу, ― отозвался он каким-то странным тоном и отвернулся обратно. ― Не поверите, только вот о вас вспоминал.       Он замолчал, явно не собираясь ничего объяснять. Бала чуть поколебалась, потом сняла туфли, неуверенная, что устоит в них на склоне, подобрала пышную юбку, и не спеша стала спускаться. Эдмунд даже не вздрогнул, когда она села рядом.       Пару минут они просто молчали. Эдмунд смотрел на реку, Бала смотрела на него. Его горло едва заметно мерцало, но уже не так ярко, как до того. Вопреки ожиданию, Бала поймала себя на мысли, что она не испугана этим. Можно было подумать, что Эдмунду угрожает опасность, раз сияющая чакра вдруг потухла, но Бала усмотрела в этом другое.       Её внимание привлекли. Вероятно, сама Матерь указала ей на Эдмунда Лайтвуда. И теперь, когда Бала знала его, общалась с ним, его чакра чуть померкла. Может, даже ради безопасности — вдруг ещё кто-то заметит.       ― Хотел поплавать? ― спросила Бала наконец, смущённая его молчанием. ― Ты выбрал не слишком удачное место, тут часто…       ― Тонут люди, да, я знаю, ― безразлично проговорил Эдмунд, не обращая внимания, как весьма неаристократично вытаращилась на него госпожа Басу. ― Я выбрал именно такое место, хотел… чтобы всё получилось натурально. Я же, на самом деле, довольно буйный — могу выпить, буянить. Держу своё место только из-за того, что хороший… воин. ― Эдмунд выдал это слово с той же интонацией, что и до того, и Бала его не поняла, но слово «воин» отдалось чем-то непонятным между бровей. ― Я участвовал в некоторых вооруженных конфликтах, у меня есть много наград. Поэтому такое поведение мне прощают. Я собирался напиться.       Эдмунд замолчал. Бала задумалась, сколько ему лет, если он уже успел побывать на войнах, но эта мысль быстро прошла, как неважная, и на смену ей пришла другая.       Если так подумать, Эдмунд не в первый раз говорил о том, что собирается что-то с собой сделать.       ― Хочешь, я с ним что-нибудь сделаю? ― легко спросил Эдмунд. Джем поперхнулся водой. ― Не знаю, импотентом или вроде того. Убить могу, если особо надо.       ― Ты же понимаешь, что, как принцесса, она выходит явно не за простого индийца? ― предостерегающе проговорил Джем. ― И ты сейчас угрожаешь убить какого-нибудь главу рода или наследного сына одной из двенадцати семей. Представляешь, что за это с тобой сделают? Совсем за жизнь свою не боишься?       ― Нет, ― вдруг совершенно спокойно сказал Эдмунд и улыбнулся. ― Кроме того, кто откажется умереть как-нибудь интересно, если всё равно когда-нибудь умрём? Это только госпожа наша будет перерождаться в Сансаре, да?       И то, что об этом думал Джем.       ― А он, кажется, говорил серьёзно.       ― Про убийство моего жениха или про то, что не особо жить хочет?       ― Про то и другое.       ― Почему? ― решительно и твёрдо спросила она.       Что-то внутри заговорило материнским голосом, что в вооружённых конфликтах, о которых говорил Эдмунд, он мог участвовать и против индийцев, и Бала, как госпожа Дюжины, должна была уточнить это в первую очередь, и если он ответит положительно — сама утопить его должна. Конечно, Лайтвуд мог и соврать — кто в лицо скажет будущей Махарани, что убивал её сородичей?       «Хотя он бы и такое сказал мне в лицо, ― подумала Бала. ― И не солгал бы».       Эдмунд пожал плечами, но Бала видела, что он знал. У него был ответ.       Она не стала давить, давая Эдмунду возможность обдумать всё и решить, что он хочет сказать, а что — нет.       ― Ты бы знала, госпожа, как я ненавижу эту работу, ― негромко проговорил он, выдохнув. ― Я не хотел работать телохранителем при всех этих напыщенных политиках. Но после войны это единственное, что я умею. Сражаться, быть наготове… Убивать кого-то. ― Лайтвуд коротко усмехнулся. ― Иногда кажется, что я для этого и рождён.       Он потёр нос, словно хотел сдержать слёзы, но, вопреки этому впечатлению, лишь усмехнулся.       ― Почему не бросишь всё? ― негромко проговорила Бала. ― Эта работа не родовое проклятье, можно и выбрать что-то другое. Поискать.       ― Хотел, ― честно проговорил Эдмунд. ― Я начал работать сразу после окончания конфликта, войны, и, когда перегорел, хотел пойти… не знаю куда, но куда угодно. На завод, может. Но когда собрался — заболела мать, отец вернулся с войны с ранениями. У меня есть младшая сестра, никаких других родственников, и пришлось стать опорой семьи, а на моей должности хорошо платят. ― Он снова помолчал, и Бале показалось, что он на секунду задумался, зачем вообще рассказывает это всё едва знакомой девушке, но вот секунда прошла, и Лайтвуд продолжил: ― Когда устал и решил уйти, поочерёдно умерли мать, отец. Надо было вставать на ноги с сестрой, и я остался. Время идёт, денег больше не платят… Я собрался покинуть пост перед этой поездкой, но выяснилось, что… Что сестра беременна.       Эдмунд шумно выдохнул, уронив лицо на ладони.       Бала ожидала, что он продолжит, но Эдмунд всё молчал и молчал. Бала неуверенно протянула руку и коснулась кончиками пальцев плеча Эдмунда.       ― Но топиться-то зачем?       ― Моя жизнь застрахована, ― глухо произнёс Эдмунд, не поднимая головы. ― Если я умру тут, любой смертью, моя сестра получит огромные деньги и моё отделение ещё будет содержать племянника до его совершеннолетия, или несколько дольше, если он будет учиться. А там он вырастит и сможет сам содержать нашу семью.       ― Разве живой ты не принесёшь им больше пользы?       ― Я устал, Бала. ― Эдмунд поднял голову, всё так же глядя на воду, не на госпожу Басу. ― Устал от всего этого, это… не то место, где я должен быть. Я чувствовал себя здесь уместно первую пару лет, а потом словно чего-то жду, жду… И ничего не происходит. ― Он медленно, словно неуверенно, повернул голову и посмотрел своими серыми, чуть красноватыми от невыплеснутых эмоций глазами в большие карие глаза Балы. ― Я устал. Я не там, где я должен быть. И не знаю, как туда прийти.       Он закрыл рот, видимо сказав всё, что хотел. Бала поймала себя на том, что лёгкое касание превратилось в то, что она крепко сжала плечо Эдмунда. Возможно, даже слишком крепко, потому что она чувствовала, как её ногти с силой входят в ткань рубашки и сжимают кожу. Ему могло быть больно, но он словно и сам не обращал внимания.       Долгую минуту она смотрела ему в глаза, не находя слов. А потом… Потом рот открылся сам, и собственный голос показался Бале чужим и потусторонним:       ― Никогда больше не смей так делать.       Эдмунд чуть нахмурился.       ― Госпожа Бала…       Она сжала руку крепче и с такой силой, что услышала треск ткани.       ― Никогда! ― прорычала она. Никогда не думала, что может говорить подобным образом. ― Никогда не смей лишать себя жизни, ты не можешь так поступить. Ты ещё не нашёл своё место, ты ещё ничего не знаешь. Ты…       «Ты мой», ― чуть не сказала она, но эти слова потухли на губах. Фраза прозвучала бы странно. И вместе с тем — Бала не могла не подумать о том, какой правильной она могла бы оказаться. Бала собиралась подумать об этом ещё раз чуть позже, а пока…       ― Никогда не смей больше так поступать, ― сказала она, и её тёмные глаза блеснули.       Пару секунд Эдмунд Лайтвуд вглядывался в эти глаза, в эти странные, мистические, нечеловеческие глаза. А потом медленно кивнул.       ― Как прикажет моя госпожа, ― сказал он совершенно новым тоном.       Бала отпустила руку, заметив, что действительно его поцарапала. Кровь Эдмунда маленькими пятнышками появилась на его светлой рубашке и едва заметным мазком осталась на кончиках ногтей Басу. Она машинально потёрла пальцы.       Бала ещё не знала, но между ней и Эдмундом Лайтвудом только что был заключён договор.

***

Бала вернулась домой значительно позже, чем рассчитывала. Она хотела съездить к Вималу тайно и вернуться ещё до ужина, чтобы мать, занятая своими секретными планами или чем там ещё, не обратила внимания. Но из-за встречи с Эдмундом Лайтвудом она сильно сбилась с плана, и, когда зашла в дом, мать уже стояла у подножья лестницы, властно сложив руки на груди. Бала на секунду дрогнула, а потом, гордо приподняв голову, уверенно направилась к Индире.       То, как стремительно сначала побледнела, потом покраснела, широко распахнув глаза, мать, сильно сжав губы, заставило Балу дерзко улыбнуться.       ― Матушка! ― Бала чуть замедлилась, чтобы низко поклониться. ― Я опоздала к ужину, прости.       Ещё две секунды Индира не понимала, что она должна спросить в первую очередь. Бала порадовалась тому, что не только мать может её шокировать, но и она её. Хоть какая-то справедливость в сплошном бесправии Балы Басу.       ― Чья эта одежда? ― зашипела Индира. ― Где ты была, асур тебя раздери?       На секунду Бала заколебалась. Мать никогда не ругалась при детях, никогда не ругалась на них. А тут — такие выражения. Но застоялая злость и обида взбурлила в её львиной крови, и Бала приосанилась.       ― Я была со своим женихом, ― игриво проговорила Басу.       Это был план Вимала. Простой, на самом деле, очень простой, но от этого не менее эффективный. Он дал Бале свою длинную куртку, и, когда Бала уезжала от него, она криво перевязала платье, распустила волосы и чуть стёрла макияж. Одежда Вимала висела на ней мешковато и будто бы интимно.       «И как только Эдмунд не обратил внимания на мой внешний вид?» ― подумала она в праздном любопытстве. Или, может, обратил, но ему было все равно, и он принял бы ее в любом виде.       ― Бала, ― зашипела мать.       Бала уже поравнялась с ней и нахмурилась.       ― Что «Бала»? Что я такого сделала? Ты сама хотела наследника, может, я за ним и ездила.       «Фу», ― сказал голос Вимала в её голове, и Бала с трудом подавила усмешку.       Индира заметно дёрнулась от этих слов. Бала взяла это на заметку, но была слишком уставшей, чтобы думать о матери. Ясно, что их с братом собственный план не особо устраивал главу семьи Басу и что совсем не такого для дочери Индира хотела бы… Но Бала устала. Она не хотела больше никого понимать, не хотела делать так, как было бы лучше, как было бы правильно. Возможно, завтра ей будет стыдно, но сегодня такое чувство не появилось.       ― Ты ездила к нему, ― негромко повторила Индира и внимательно посмотрела на дочь. ― Какое решение вы приняли? Вы будете вступать в брак?       «Она, вероятно, устала не меньше меня», ― подумала Бала, но её это не смягчило.       Бала улыбнулась.       ― И ты, и Девдас узнаете о нашем решении вместе со всеми на празднике, мама.       Бала ещё раз коротко поклонилась и направилась в свою комнату. Мать её не окликнула.       Индира сделала глубокий вдох, стараясь успокоиться. Она уловила какой-то странный запах, который не сразу узнала. А потом поняла. Аромат любимых духов Балы, который прекрасно сочетался с её естественным запахом, перемешался с запахом одеколона и тела Вимала.