Когда цветет сирень

Камал не помнил, как собрался. Как оделся, как разбудил Харшида и попросил поехать с ним в то место, которое назвал Эдмунд Лайтвуд. Не помнил, как едва-едва заглянул в комнату сестёр, чтобы убедиться ― англичанин говорил не про девушек Басу. И Джотсана, и Бала спали. Первая — чуть спокойнее, вторая — как-то будто тревожно; но они обе были в своих кроватях, дышали, и, поняв это, Камал немного успокоился. Что же, по крайней мере, траур не придёт в его семью. Эгоистично, но пусть так. Басу до своей семьи всегда были эгоистами.       Харшид мало что понял из слов Камала, но, привыкший быть верным семье Басу и кузенам в том числе, пошёл с ним. Они тихо покинули дом, дошли до небольшого гаража, где Харшид пару дней назад предусмотрительно оставил свою машину ― как чувствовал, что понадобится, ― и оттуда уже поехали в указанную сторону.       Когда Камал сказал, что случилось, Харшид ему не поверил. Тхакур вытаращился на него и едва не врезался в дерево. Успел вовремя вывернуть, посмотрел на Камала, убеждаясь, что тот в порядке. Потом глянул на дорогу и тяжело сглотнул. Он выглядел так, словно его вот-вот стошнит. Харшид был немногим старше Балы: молодой мужчина, атлетично сложенный, худощавый и гибкий, даже с уже появившейся лёгкой щетиной на остром подбородке. Но в этот самый тёмный предрассветный час он, расстрёпанный и сонный, казался не старше наследницы Басу, а то и младше.       И всё-таки он взял себя в руки, чтобы служить семье, которой клялся в верности.       ― Он и вправду… Он Илу…       ― Не знаю. ― Камал поморщился. ― Он так сказал.       ― Может, англичанин пошутил? ― Тхакур нервно сжал дрожащие пальцы на руле. Было неясно, кого он больше пытался убедить в том, что всё это может быть неправдой, — себя или Камала. ― Издевается над нами?       ― Он не такой, ― был вынужден признать Камал. ― Они с Балой почти что друзья. Он не стал бы так шутить.       ― Но смог убить Илу, да? ― горько произнёс Харшид, и на это Камалу нечего было ответить.       Может, так показалось уставшему и испуганному Басу, или просто Тхакур вёл машину на какой-то запредельной скорости, но в нужном месте они оказались быстро. Камал успел сообразить, что они съехали с главной дороги, по которой обычно можно было добраться до домов членов Дюжины, и направились куда-то в сторону. Ехали недолго. Вскоре заметили другую машину и силуэт человека, сидящего на земле и курящего.       Камал буквально на ходу выпрыгнул из машины, Харшид еле успел притормозить и сам поспешно вышел. Фары осветили силуэт Эдмунда Лайтвуда. Англичанин чуть поморщился, проморгался, прищурился, пытаясь вспомнить, кто приехал вместе с Камалом. Узнав Харшида, которого или видел на помолвке Балы, или знал по её рассказам, он чуть улыбнулся.       ― Ну, вот и всё, да?       Камал быстро промчался мимо него, не обратив внимания, а вот Харшид опасливо приблизился, наблюдая за каждым движением англичанина. Тхакур не стал говорить это Камалу, да и сам подумал об этом как-то поздновато, но вдруг всё происходящее было грамотно расставленной ловушкой? Английская власть до сих пор не любила Дюжину и вряд ли оставила попытки сместить их. Убийство нескольких наследников весьма бы ослабило их общество, посеяло смуту. Англичане прикрыли бы своих не хуже, чем Дюжина в таких делах покровительствовала своим.       Камал кинулся сюда, потому что был уверен в дружбе Балы и Эдмунда Лайтвуда, которая могла быть такой же подделкой. Верный Харшид последовал за ним. Они никому ничего не сказали. И Ила, по какой-то причине находившаяся наедине с чужим мужчиной, ещё и с иноверцем и чужаком, вряд ли сделала громкое объявление о том, куда и с кем собирается.       В итоге Дюжина могла получить три трупа: девушку из семьи Шарма, единственного сына Басу и наследника брахманской семьи Тхакур.       Но англичанин посмотрел сначала на Камала, потом на Харшида. Как-то невесело улыбнулся и остался сидеть неподвижно, продолжая курить. Делал он это как-то нервно, неумело, словно и вовсе не курил никогда. Его пальцы чуть подрагивали, но волновался англичанин словно и не так сильно, как ему стоило.       Камал глянул в открытое окно машины. Пару секунд не двигался, а потом медленно выпрямился. Он был весь бледный, а потом вдруг как-то позеленел, сделал несколько быстрых шагов в сторону, и его стошнило. Харшид миновал всё ещё сидящего Эдмунда и чуть похлопал Камала по спине, поддерживая.              ― Она и вправду мертва, ― сказал Камал сипло.       ― В машине есть вода, ― сказал Эдмунд, не глядя на них.       Харшид оскалился.       ― Ты всерьёз думаешь, что мы возьмём что-то от тебя, bechara?!       ― Не знаю, что ты сказал, но прозвучало обидно, ― спокойно отозвался Эдмунд и наконец посмотрел на Харшида и Камала. ― Но убивать ещё и вас я не собираюсь. Я-то и её не хотел трогать. Так… вышло.       Харшид открыл рот, чтобы что-то ответить, закричать, но подавился словами, когда увидел… его. Англичанина. Будто впервые. Эдмунд Лайтвуд смотрел на него совершенно спокойно своими серыми глазами, а на его горле сияла чакра. Серебристые линии тянулись от центра шеи по коже, как диковинное украшение, и сияли, и сияли… Чакра. Вишуддха. Она была такой яркой, что Харшид прищурился, и глаза его заслезились. Словно в абсолютной темноте, он вдруг увидел яркий солнечный свет.       «Интересно, Бала тоже её видела? ― подумал он и тут же решил, что, скорее всего, да. Она видела этого чужака с сияющей чакрой. И приняла решение доверять ему. ― Но, с другой стороны, Бала доверяла ему до того момента, как он убил Илу…»       Убедившись, что Камал в порядке и справится с собой, Харшид набрал побольше воздуха в лёгкие, ожидая увидеть любую картину, самую жестокую расправу…. Ила Шарма лежала на заднем сиденье, спокойная, словно спящая. Все украшения, которые могли у неё быть во время этой встречи, остались на месте ― тяжёлые серьги, широкое ожерелье, тонкие браслеты. Она лежала босой, но Харшид заметил бархатные туфли на полу. Ила лежала, повернув голову на бок, её волосы были запутаны, а из одежды осталась только тонкая синяя сорочка с вышитым золотым соколом.       Харшид тяжело сглотнул и осмотрел её ещё раз. Было сложно смотреть вот так, зная, что она мертва, искать причину смерти… Харшид ожидал увидеть что угодно, любой след, рану ― но не находил ничего.       ― Как…       ― Я свернул ей шею, ― всё так же ровно, без каких-либо эмоций, проговорил Лайтвуд. ― Быстро и безболезненно, хотя вряд ли это интересовало её или важно для вас. Ведь она всё равно мертва.       ― Как вы оказались вместе? ― хрипло спросил Камал, срывая пучок мяты, растущей на обочине.       Он небрежно оттёр её о рукав и засунул в рот. Дикая мята отдалась горечью, но это было лучше, чем ощущение переваренной еды.       ― После помолвки я захотел развеяться, поехал в какой-то вроде как элитный бар у вас тут. Туда пришла Ила. Подсела, стали разговаривать о чём-то. Потом я предложил её подвезти, и по дороге мы остановились здесь и…       Эдмунд запнулся, как-то неловко посмотрел на Камала, словно смутившись, впервые за весь разговор проявляя хоть какие-то эмоции.       «Поразительно, ― подумал Харшид. ― Он совершенно спокойно рассказывал о том, как убил девушку из влиятельной Дюжины, но смущается сказать четырнадцатилетнему парню, что до того занимался с ней сексом».       ― Ясно, ― равнодушно проговорил Камал.       Он тяжело выдохнул, потёр переносицу и почему-то в этот момент показался Харшиду ужасно похожим на Балу. Дети Индиры и так походили друг на друга более, чем обычные братья и сёстры, но в моменты вроде этого казались зеркальным отражением друг друга. Отражением своей старшей сестры.       Говорить было не о чем. Это понимали и Харшид с Камалом, и сам Эдмунд Лайтвуд. Он сделал ещё пару затяжек, встал, потянулся, громко хрустнув костями спины, и посмотрел на двух, наблюдающих за ним с неясным выражением лиц.       ― Поедем к её семье? ― ровно спросил он.       Его чакра продолжала сиять, но уже потихоньку меркла.       Харшид видел при жизни Рама Дубея и, хотя тогда был ещё совсем мальчишкой, запомнил, что чакра того сияла. Чакра Муладхара довольно интимная в своём расположении, но на одной из практик, где участвовали только члены семьи Тхакур, Харшид видел сияющие лепестки малинового цвета. Сияющая чакра, расположенная в области промежности рядом с половыми органами: двумя пальцами выше ануса, двумя пальцами ниже пениса, на четыре пальца в ширину, — напоминала собой лотос с четырьмя лепестками. Во время той службы, когда дубейский брахман передавал свои знания брахманам Тхакуров, чакра то разгоралась, то затихала по мере того, как Рам начинал или заканчивал свои молитвы. И Харшид знал, что чакра загорается, когда человек медитирует и молится, в пик молитвы и концентрации ― сияет как никогда ярко, а потом постепенно тускнеет.       Но это было о медитирующих, о бенгальцах. При чём тут англичанин? Что могла значить его сияющая чакра и почему она гасла сейчас? Что всё это значило?       Харшид и Камал переглянулись. Не потому, что раздумывали над тем, что делать, а потому, что… это было странно. Англичанин тут находился не первый день, ему явно сообщали, что значит служить в Бенгалии, кто такая Дюжина, да и Эдмунд общался с Балой. Он вряд ли не знал, что за убийство Илы Шарма, члена третьей по счёту семьи в Дюжине, его не то что отдадут под суд ― его убьют. Без суда, без привлечения английской стороны. Его просто разорвут на части, уничтожат, ему вырвут сердце. Он будет умирать долго и мучительно.       И он был… спокоен. Он знал это, да. И Харшид вдруг понял, что он знал это уже в тот момент, когда осознал, что убил Илу Шарма. И, вероятно, знал это, когда убивал её.       И всё-таки он это сделал. Почему?       ― Нам придётся, ― сухо ответил Камал. Он провёл рукой по лицу, пытаясь собраться, и в следующий момент голос его прозвучал твёрже: — Это убийство члена Дюжины. Такое не прощается. И я не могу такое покрыть.       ― Я понимаю, ― серьёзно кивнул Эдмунд, и его почти погасшая чакра вновь вспыхнула так же быстро и резко, как упавшая в ночном небе звезда. ― И уважаю.       Камал кивнул. Бросил ещё один скорбный взгляд на машину, сделал глубокий вдох, видимо настраиваясь на то, что ему сейчас придётся проделать путь с трупом Илы Шарма до самого её дома, сообщить о её смерти, отдать того, кого его сестра считала почти что другом, на растерзание горюющей семьи.       «Это будет длинная ночь», ― подумал Камал.       И тут, хотя дальнейший план был более чем определён, а принятое решение — очевидно, Харшид задал вопрос, который до того лишь едва ощущался в воздухе.       ― А что случилось? ― спросил он, глядя на Эдмунда. ― Почему ты решил… Илу…       «Странно, что мы не спросили этого раньше, ― подумал Камал, и сам удивлённый внезапным вопросом. ― Не то чтобы это меняет что-то… Но Шарма разбираться не будут, а знать хотелось бы».       Лицо Эдмунда потемнело. Камал удивился. Англичанин, конечно, вряд ли убил Илу по неосторожности, и тем важнее был вопрос Харшида. Почему? Но такой реакции Камал как-то не ожидал. Эдмунд словно… злился?       ― Она сказала, что пустит слух, будто госпожа Бала состоит в связи с её братом и носит ребёнка, ― вдруг произнёс Эдмунд ледяным, полным ярости тоном. ― И только поэтому выходит замуж за своего дядю. А господин Дубей так хочет стать властителем, настоящим господином, что готов принять бастарда.       Харшид и Камал совершенно некрасиво вытаращились на англичанина. Потом переглянулись, словно хотели друг по другу узнать, не было ли у каждого проблем со слухом; и, поняв, что слышали одно и то же, снова уставились на Лайтвуда.       ― Что? ― переспросил Камал, либо действительно неуверенный в своём слухе, либо ожидающий более детальных объяснений.       Эдмунд пожал плечами так, будто говорить тут было не о чем. Возможно, и не было, но…       ― Она так сказала. И то, что ни Бала, ни Вимал счастья не увидят. И у меня… Я не знаю. ― Он тяжело выдохнул, сильно сжал переносицу, и Вишуддха на его горле снова сверкнула. ― Кровавая пелена перед глазами. Я вдруг ярко увидел, какой несчастной это сделает Балу, что она будет страдать, и… и рука поднялась сама.       Харшид посмотрел на англичанина ещё раз. Линии, сначала показавшие ему серебристыми, при долгом рассмотрении оказались какими-то дымчато-пурпурными. Харшид прищурился и смог сосчитать — их было шестнадцать. Шестнадцать линий, напоминающих лепестки лотоса, а в его основании ― область эфира в форме круга, подобная полной луне. Словно он не просто медитировал на эту чакру, а…       Эта чакра — врата пути к великому освобождению для того, кто желает достичь богатства йоги и чьи чувства очищены и контролируются. Сами боги неспособны противостоять ему, а он, в свою очередь, может…       ― Возможно ли… ― пробормотал Тхакур, и Камал с Эдмундом уставились на него так, словно он мог разрешить весь этот ужас, помочь выкарабкаться из этой беды.       Харшид соображал медленно, к собственному стыду ― непростительно медленно. Эти знания давно лежали в его разуме, как многие знания об их религии, но далеко не все использовались им. Он просматривал их, пролистывал, как книги в библиотеки, медленно, страницу за страницей. Пока наконец не нашёл нужное.       ― Слушай… ― совсем панибратски вдруг обратился к Эдмунду Харшид, словно не называл его «ублюдком» меньше десяти минут назад. Смена тона оказался такой неожиданной, что и Эдмунд, и Камал уставились на Тхакура одинаково удивлённо. ― В нашей религии есть понятие мессии.       Он замолчал, обдумывая, как лучше объяснить чужаку, что значит для них мессия. Камал нахмурился. Он сам не знал все детали того, чем Харшид собирался поделиться, но его вдруг одолели сомнения. Легенда о мессии, ожидания её, их молитвы и вера — разве не было это слишком личным, чем-то, чем лучше не делиться с чужаками? Особенно с тем, кто сотворил нечто подобное…       Но Харшид смотрел на Эдмунда с какой-то новой, совершенно неясной для Камала эмоцией, и Басу промолчал, решив не спорить со старшим, ведающим родственником.       ― Да, как и у нас, ― кивнул Эдмунд, и Харшид несколько недовольно поморщился.       ― Вроде того, но… Не совсем. ― Тхакур помолчал секунду-другую, подбирая слова, а потом продолжил: ― Мы верим, что мессия придёт от слияния двух наших самых знатных родов, плоти и крови Махакали. Это должен быть ребёнок Дубеев и Басу. А брак…       ― А на брак Балы и Вимала указала ваша главная Богиня, ― со знанием дела продолжил Эдмунд, и Камал снова задумался, насколько близка была дружба Балы с этим человеком.       «Или дело куда глубже, ― подумал Камал, но поймал себя на мысли, что думает не о любви или романтике, а о чём-то более глубоком. ― Возможно, это то, о чём хочет сказать Харшид».       ― Да. И… ― Харшид выдохнул и начал совершенно другим тоном, словно вёл проповедь: ― Есть очень древняя легенда, что вокруг мессии должна собраться особая свита, которая будет поддерживать и укреплять её. И в зависимости от того, какая эта свита, будет определено, станет ли миссия уничтожать этот мир в гневе или продлит его существование мирно, умилостив Махакали, и Дюжина, и вся Индия станет процветать. И… я не помню, кто члены свиты точно. Помню, что там должен быть брахман, целитель, потом душе… душа… душевладелица вроде. Но я вдруг вспомнил, что там был тот, кого называли «гончий».       Камал слушал внимательно. Он сам не слышал эту часть легенды о мессии. Подразумевалось, что Дюжина станет служить мессии, а та будет покровительствовать своим последователям и всей Бенгалии. В идеале. Конечно, мессия могла и погубить всё живое, оказаться гневливой и суровой. Никто не знал, от чего это зависело, а потому кто-то ждал её, ожидая могущества и благодати, а кто-то появления мессии и связанных с ней неопределённостей побаивался. Как мама, например.       ― Домашнее животное вашей мессии? ― непонимающе проговорил Эдмунд, и Харшид хмыкнул.       ― Нет. Чужой человек, не из нашего культа и даже не индиец. Ему боги даруют власть убивать всех, кто представляет угрозу для мессии, — от пришельца из другой страны до брахманов.       ― Брахманов?! ― поражённо воскликнул Камал, на это уже не сумев сдержаться. — Это великий грех!       Дюжина убивала из религиозных соображений, приносила жертвы своим богам, веря, что это поможет им ― и всем живым. И не было ничего хуже, чем напасть на высшую касту просветлённых ― брахманов. Убийство брахмана определялось как наитягчайшее преступление в Древней Индии и расценивалось как таковое в индуизме и сегодня. В Дюжине, где вся вторая главенствующая семья принадлежала к этой касте, а с первой семьёй был связан ещё один брахманический род, это и вовсе казалось святотатством.       Но Харшид вдруг возразил.       ― А если брахман идёт с ножом на мессию, желая убить её? ― жёстко проговорил он, и Камал, непонятно почему, вздрогнул. ― Ни у кого из нас рука не поднимется, но Гончий может убить его, чтобы защитить мессию, и использовать для этого любое орудие. Даже огнестрельное — хотя это грязная смерть, и мы такое не используем, ― тут же добавил он и снова посмотрел на Эдмунда. ― Гончий волен делать всё, что угодно, чтобы защитить мессию. И он видит угрозу для неё.       Эдмунд задумчиво потёр подбородок. Забыл, что держал в руках сигарету, и шикнул, когда почти догоревший окурок обожёг подбородок и пальцы. Он нервно вздрогнул, откинул его и сжал край рубашки, чуть потирая.       ― Бала — ваша мессия? ― предположил он.       ― Нет. Мессия должна только родиться, ― объяснил Харшид, а потом на одном выдохе сказал: ― Но я думаю, что ты — Гончий.       ― Я?! ― поражённо воскликнул Лайтвуд.       ― Брак Дубея и Басу, благословлённый Махакали, должен привести мессию в этот мир, ― проговорил Харшид. ― В теории, если бы Ила как-то навредила Бале, план Матери мог быть испорчен и в итоге привёл бы к тому, что Бала не родит ребёнка. Я не утверждаю, но мне кажется, что всё происходит… так. Ила представляла угрозу для будущего Балы, для рождения их ребёнка. ― Спокойный Харшид обернулся к совершенно ошарашенному Камалу: ― Представляешь, что бы началось, если бы Ила пустила подобный слух?       Камал, выросший в семье Басу, являющийся единственным львом в этом прайде, понимал, чувствовал и угадывал все эти возможные интриги не хуже сестёр. А потому сразу нарисовал картину, о которой говорил Харшид.       ― Вимал бы не женился на Бале, ― быстро понял он. ― Пусть её беременность легко было бы проверить, и Шарма…       ― Все знали, что Секар и Бала любят друг друга, ― твёрдо произнёс Харшид, и Камал крупно вздрогнул. ― И многие бы с радостью поверили, что их связь осталась после брака Шарма. Если бы Секар стал защищать Балу — а он стал бы, — все бы решили, что он защищает любовницу. Всё, что сейчас происходит, пошло бы прахом. Никакого мира, никакой гармонии. Пучина распрей, ссор и недоверия, что поглотила бы Дюжину, оказалась бы ещё хуже, чем при Видии Басу и Радже Дубее. Твоя сестра должна родить мессию, теперь это очевидно. ― Он посмотрел на Эдмунда, внимательно прислушивающегося к их словам, и его тёмные глаза блеснули каким-то странным, потусторонним светом. ― И ты — Гончий, что защищаешь её мать, а после будешь на её стороне.       Эдмунд поражённо молчал.       Он не стал говорить этого вслух, но где-то в глубине души он знал, что госпожа Рабия-Бала Басу не просто так появилась в его жизни и не просто так спасла его тогда, около реки… Но быть частью мистического плана индийской богини? Да к тому же ― такой богини, как Кали? Эдмунд сам не был особо примерным последователем англиканства, но слухи о том, чем занимается Дюжина, вызывали у него мурашки по коже. Даже у него, человека, умеющего и даже привыкшего убивать!.. Хм… Убивать…              Не об этом ли он говорил с Балой? Что ищет своё место и не может найти? Вдруг то, о чём говорил Харшид, было правдой? Вдруг место Эдмунда рядом с Балой, подле неё, вдруг его цель ― служить ей и её семье? Эдмунд почти ничего не знал о её женихе, которого видел сегодня в первый раз, но если вопрос стоял в том, чтобы служить детям Балы… А до того ― защищать Балу от каких-то опасностей…       Походило ли это на его место, на то, где он должен был оказаться? Ведь она была его госпожой…       Камал Басу устало выдохнул. Он с силой провёл рукой по лицу, о чём-то задумался, а потом неуверенно проговорил:       ― Ладно. Обо всём этом можно подумать и потом. ― Он отнял руку от лица и посмотрел сначала на кузена, потом на Эдмунда. ― Что делать с мёртвой Илой? Мы можем скрыть, что её убил Лайтвуд, но… спрятать её вот так…       Харшид крепко сжал плечо Камала, выражая поддержку, и Эдмунду захотелось вдруг сделать то же самое. Поддержать его, четырнадцатилетнего парня, который, может, и был членом важной семьи в Бенгалии, но в этот момент оказался не более чем мальчиком, которого вытащили ночью из постели, чтобы разобраться с трупом. Он нуждался в ком-то, кто мог поддержать его. И хотя рядом с ним был старший кузен, Эдмунд тоже хотел иметь на это право.       «Сначала госпожа Бала, теперь её брат, ― подумал он в каком-то мрачном веселье. ― То ли в семью хочу ещё одним ребёнком попасть, то ли усыновить их всех…»       ― Надо подумать, ― кивнул Харшид и посмотрел на Эдмунда. Снова ― не особо доверчиво, но уже с какой-то новой эмоции. Словно присматривался, оценивал. ― У тебя идей нет?       В разуме Эдмунда появился и сразу погас какой-то ироничный ответ, но он этому даже порадовался. Не стоило своим характером портить только-только установившееся хрупкое доверие, разбить которое было легче, чем ледяную корочку первых заморозков. Его всё ещё могли связать по рукам и ногам и отвести в семью убитой девушки — а уж что могли придумать за подобное члены Дюжины, которые людей приносили в жертву… Эдмунду явно не светило умереть безболезненно или хотя бы быстро, и, если быть честным, он был удивлён, что Камал и Харшид всё ещё не сделали ничего из этого.       Поэтому, хотя бы из благодарности, он действительно задумался. Работать с трупами ему приходилось, но прятать…       ― Мы встретились в баре, ― сказал он наконец. ― Она хотела уйти на второй этаж, чтобы не пересекаться с другими, но увидела меня и… видимо решила составить компанию.       Камал и Харшид переглянулись и понимающе кивнули. Вероятно, представили, о каком месте идёт речь. Харшид нахмурился и крепко задумался.       ― Уйти на второй этаж… ― повторил он.       Какая-то идея мелькнула в его тёмных глазах и постепенно начала оформляться в план. Он вернулся к машине, ещё раз осмотрел тело Илы и снова вернулся к Эдмунду и Камалу, которые молчаливо смотрели на него в ожидании хоть какого-то предложения. Харшид назвал предполагаемый адрес бара, и Эдмунд, чуть подумав, кивнул. Харшид обратился к Камалу:       ― У Балы была служанка, Прия.       ― Да, я помню, ― серьёзно кивнул Басу, и глаза его сверкнули пониманием. ― Её семья держит этот бар, да? Я помню, что Прия брала у Балы деньги в долг и потом работала несколько месяцев в счёт этого долга, чтобы её семья могла открыть этот бар.       ― Я тоже это вспомнил. Как думаешь, если мы попросим…       ― Семья Прии сделает так, как нужно, ― согласился Камал, но тут же нахмурился. ― Но что им можно сказать? Нас уже слишком много в этой тайне, посвящать ещё кого-то может стать ошибкой, в нашем случае ― фатальной. И просто так заявиться туда с… ― Он запнулся, не имея сил произнести ни слова «труп», ни «тело», и, решив, что его поймут и так, продолжил: ― Мы тоже не можем. Это вызовет вопросы.       ― Начало положено, а как быть дальше, мы придумаем, ― горячо заявил Харшид, и Камал поверил ему.

***

Он вернулся домой уже с рассветом, ощущая усталость и вину, которая резала его изнутри. Она, вина, накатывала на него, как густой холодный туман, заполняющий каждый уголок души. Обвивала сердце холодными щупальцами, заставляя дышать с трудом. Вспышки воспоминаний возникали почти каждую минуту, пронзая хуже самых ядовитых стрел. Он всё больше ощущал, как совесть давит на плечи, превращая все случившиеся события в неподъёмный груз.       Кроме того, теперь он чувствовал себя виноватым и перед служанкой сестры, Прии. Когда семья Шарма узнает, что Ила «умерла из-за несчастного случая», упала с лестницы и сломала шею в этом баре, неизвестно, что они сделают с хозяином. Камал не думал об этом, радуясь, что они смогли войти и, пока Харшид отвлекал хозяев разговорами, Эдмунд с Камалом отнесли Илу наверх. Они немного посидели на втором этаже, заказали алкоголь, но никто пить не стал. Потом Эдмунд отнёс Илу в другую комнату ― их снова просто чудом никто не увидел — и сказал, что уйдёт через окно, когда закончит. В его сноровке Камал не сомневался, но сил отвечать не было, и он просто кивнул.       Харшид присоединился к кузену чуть позже. Камал надеялся, что всё пройдёт хорошо и всё получится, как вдруг в комнату вошла девушка, держа в руках заказанную бутылку вина. Девушка улыбалась, а Камала чуть ли не затошнило.       ― Господин Басу, ― произнесла Прия, глубоко поклонившись, ― господин Тхакур. Для нас большая честь принимать вас, мы вам рады.       Прия происходила из семьи торговцев. Индира устроила её в служанки старшей дочери, но, ещё до таких резких изменений в жизни госпожи, Прия сама вышла замуж, забеременела и, как знал Камал, недавно родила ребёнка. Вроде бы девочку. Служение у семьи Басу пришлось оставить. Бала очень жалела об этом, Прия ей нравилась. Она, конечно, приглашала Прию вернуться, но было очевидно, что, пока ребёнок вырастет, пока Прия сможет его куда-то пристроить, в жизни Балы много чего изменится и служанка уже может быть ей не нужна.       Камал сглотнул тошнотворный ком и смог улыбнуться.       ― Здравствуй, Прия, ― кивнул он. Прия заулыбалась ещё шире, подходя ближе и оставляя кувшин с вином на низком столике между господами. ― Я рад тебя видеть. Как ты?       ― Благодарю, господин Басу. Я в порядке, не жалуюсь на судьбу. Извините, что я так пришла, но узнала, что вы здесь, и захотела увидеть вас. Узнать, как поживает госпожа Бала.       Слухи распространялись быстро, и Прия, вероятно, уже была наслышана о браке наследницы Басу с собственным дядей. Такая забота о бывшей госпоже тронула Камала, он чуть улыбнулся, а в сердце зашевелилось какое-то противное, мерзкое чувство. Словно он делал что-то не то. Хотя, разумеется, он и делал, но вдруг ощутил это снова, и будто бы уже не из-за Илы. Камалу объяснили план, но ничего особенного от него не требовалось, поэтому он просто решил, что будет пить вино.       ― Моя сестра в полном порядке, ― кивнул Камал, сейчас не особо желая задумываться, правда это или нет. ― Готовится к свадьбе.       Прия кивнула, всё ещё улыбаясь, а потом вдруг сказала:       ― Сегодня Великая Дюжина очень щедра к нам. До вас приходила госпожа Шарма.       Камал напрягся, а вот Харшид вдруг заинтересованно приподнял бровь.       ― Госпожа Шарма? Ила здесь?       Будучи близкой служанкой Балы, Прия знала почти всех важных членов семей Дюжины по именам, их наследников, многих видела лично. Возможно, из-за беременности, родов и забот новой жизни она могла кого-то подзабыть, поэтому ответила с лёгкой заминкой:       ― Да. Она выпила вина, посидела с каким-то мужчиной — я его не разглядела — и направилась наверх. Взяла с собой вино и больше не спускалась. Наверное, легла отдохнуть. ― Прия чуть смущённо пригладила юбку своего платья. ― Я её не беспокоила.       «Как всё хорошо складывается, ― подумал вдруг Камал. ― Не иначе как сама Кали простёрла к нам свою правую руку… Может, Лайтвуд и вправду гончий и Богиня поможет скрыть его преступление? Что такое жизнь одной девушки, даже из Дюжины, по сравнению с защитой мессии?»       Харшид кивнул. Получилось так легко и беспечно, словно он не знал, что Ила мертва уже несколько часов и теперь её просто нужно как-то «положить на место».       ― Пусть отдыхает, ― кивнул он с каким-то странным выражением, словно знал об Иле то, что Прие знать не полагалось.       Камал первым делом заволновался, что кузен сейчас раскроет их прикрытие, но Прия смутилась лишь больше. Вероятно, решила, что фраза Харшида связана с какими-то делами Дюжины, о которых уж точно не ей спрашивать.       Прия явно собиралась уходить, выполнив то, что хотела, когда Камал вдруг спросил:       ― Кто у тебя родился, мальчик или девочка?       Ему вдруг подумалось, что он спросил бы это, если бы увидел Прию просто так, пересёкся бы с ней здесь же, в этом баре, или если бы увидел на улице. Он ведь не знал точно. Простой вопрос, который показывает, что у него всё хорошо. Бала, без сомнения, спросила бы то же самое.       ― Дочка, ― с лёгкой улыбкой матери произнесла Прия. ― Я хотела как-то прийти и попросить благословение у вашей сестры для моей дочери.       ― Приходи, Бала будет тебе рада, ― кивнул Камал и смог улыбнуться. Насколько искренне получилось, он не брался судить, но, судя по выражению лица Прии и Харшида, ничем подозрительным он не выделился. ― А как назвали дочку?       ― Отец мужа назвал её в честь меня ― Прия, ― гордо сообщила девушка, и Камал улыбнулся.       ― Боги будут к ней милосердны, она станет такой же красавицей и умницей, как её мама, ― сказал он довольно дежурную фразу, но Прия, услышав это от сына первой по значимости семьи в Бенгалии, заулыбалась ещё шире, и Камал захотел сказать ей ещё что-то доброе. Что бы могла сказать Бала? ― Да будет жизнь к ней расположена так же, как и она к жизни. Я буду молиться о её благополучии Богине. Если что-то понадобится, можешь обратиться ко мне. И я, и моя госпожа-сестра будем рады помочь тебе.       Казалось, нельзя было представить, чтобы кто-то улыбался шире, ярче, добрее и признательнее, чем Прия в этот момент. И это сделало Камала на пару секунд счастливым.       ― Благодарю вас, господин! ― Она низко поклонилась. ― Сообщите мне, если вам понадобится что-то ещё. Отдыхайте, господа.       ― Спасибо, ― кивнул Харшид.       Всё складывалось хорошо ― Камал это понимал, даже если все их дальнейшие действия помнил весьма смутно. Они выждали какое-то время, убедились, что пока они не позовут ― никаких слуг на этаже для особых гостей не появится. Харшид ещё что-то говорил про удобное расположении лестницы, но Камал не запомнил. Они ушли уже под утро, сообщив, что заходили к Иле, но она крепко спала. Потом ждали в машине в стороне, и позже к ним присоединился не менее измученный и усталый Эдмунд Лайтвуд. Он не стал садиться в машину и заговорил в приоткрытое окно.       ― Всё сделал, ― сообщил он. ― Надеюсь, ваши боги будут и дальше покровительствовать вам ― своим избранным, а вместе с вами и мне. Но пока, на мой взгляд, со стороны всё получается вполне гладко. Ила была чем-то расстроена, пришла, выпила, уснула, а потом встала, захотела спуститься вниз ― и упала с лестницы.       Харшид посмотрел на него недовольным взглядом тёмных глаз и сурово и холодно заявил:       — Это не делает нас друзьями. Вся эта история и то, что мы помогли тебе.       ― Нет, ― легко согласился Эдмунд. ― Но это делает нас союзниками. А меня ― вашим должником. Теперь я и вправду ощущаю себя… Гончим.       И он вдруг низко поклонился им, так, что пару секунд в окне виднелся только чёрный изгиб его спины. После он снова выпрямился.       ― Сообщите мне, если вам нужна будет моя помощь или что-то произойдёт. В этом деле и в каком-то ещё.       ― Ни за что, ― устало выдохнул Харшид, но Эдмунд Лайтвуд только залихватски улыбнулся, ещё раз коротко кивнул и направился восвояси.       «Интересно, о чём думает сейчас этот человек? ― размышлял Камал, глядя на удаляющуюся спину англичанина. ― Какие чувства он испытывает? Думает ли он об убитой? Или о том, что сказал Харшид? Ощущает ли себя причастным к чему-то, что принадлежит нашему миру?.. Гончий».       ― Я будто могу проспать несколько дней подряд, ― вдруг выдохнул Харшид, заводя мотор. ― А ещё совершить ритуал омовения и долго молиться.       ― Ощущаю с тобой крепкую солидарность, кузен, ― не менее устало выдохнул Камал.       Эту усталость он испытывал на протяжении всей дороги, всего разговора ― когда они продумывали «легенду», которая показалась бы убедительной для Индиры, — и она сохранялась, когда он вошёл в дом. Только теперь через усталость он испытывал ещё и вину. Не перед Илой, что странно, ― поверив словам Лайтвуда, он не мог испытывать сожаление к девушке, которая собиралась унизить и оскорбить его сестру. Но перед Прией и её семьёй. Они нехило подставили их — но что, в сущности, им оставалось делать?..       Камал ожидал, что дома будет тихо, ― он вернулся с первыми лучами рассвета, и даже для слуг было рано; но неожиданно столкнулся с матерью и сестрой у самого входа. Он растерянно остановился, и, хотя разум его работал, казалось, менее чем в половину, он смог заметить, что и мама, и сестра выглядят какими-то слишком уж взволнованными.       Цепкие глаза Индиры сразу обратились к нему. Машинально прошлись от головы до пят, убеждаясь, что сын в порядке, а потом снова стали беспокойным.       ― Где ты был? ― спросила Индира тоном таким же резким, как свист от удара плетью.       Камал недоумевающе посмотрел на Джотсану, словно сестра могла без слов дать ему ответ, что происходит; но её бледное испуганное лицо лишь больше озадачило ничего не понимающего парня.       ― Плохой… кхм… Плохой сон приснился, ― сбитый неожиданным тоном матери, ответил Камал, чуть запнувшись. ― Не мог уснуть, и мы с Харшидом ездили в храм, помолиться.       ― Плохой сон? ― неожиданно напряжённо поинтересовалась Индира, как-то особенно нервно сцепив руки на животе. ― И о чём он был?       Ложь, казавшаяся спасением, теперь ощущалась горьким бременем, которое нельзя было сбросить. Камал мечтал о том, чтобы вернуть время назад и изменить свой выбор, но понимал, что иного пути просто не было. Ему придётся с этим жить.       Это они с Харшидом тоже продумали ― довольно тревожный, но по сути безобидный сон. И Камал уже собирался было его озвучить, как вдруг мать взволнованно продолжила:       ― Он был о Бале?       ― О Бале? ― озадаченно повторил Камал, ничего не понимая и начиная злиться за это на себя. Формулировка вопроса ему отчаянно не понравилась. ― Нет. А почему ты спросила?       Индира выдохнула. Её руки вдруг одолела крупная дрожь, с которой мать будто бы не могла справиться. Она открыла рот, начала что-то говорить, но слова выходили какими-то тихими и спутанными. Мама вдруг показалась такой измученной, какой сын никогда не думал, что увидит её. В своих переживаниях и волнениях, в круговороте всего происходящего никто как-то не думал о том, как чувствует себя Индира. Более того, Камал считал мать в ситуации Балы идейным врагом и не задумывался, какими усилиями над самой собой даётся главе семьи Басу то или иное решение. Какая мать добровольно и без мучений совести может обречь своего ребёнка на то, на что обрекла Балу Индира?       Мать мучилась не меньше их. Камал увидел это так явно почему-то только сейчас. Её щёки впали, под глазами, казавшимися чёрными дырами на фоне смуглой кожи, залегли тёмные круги. Её руки резко дёргались, и это было похоже на непроизвольное движение, будто бы Индира стала страдать от нервного тика.       Обнаружив всё это, Камал вдруг почувствовал, как в горле встал ком, и едва сдержал рвотные позывы. Он напрягся ещё больше, и в обращённых к Джотсане глазах застыла немая просьба всё объяснить.       Джотсана взяла мать под руку, словно боясь, что та не устоит на ногах.       ― Мы не знаем, где Бала, ― вдруг сказала она то, что Камал ожидал услышать меньше всего на свете. ― Служанка сказала, что она проснулась ночью и куда-то уехала. Она сразу разбудила меня, а я — маму, но мы до сих пор не понимаем, где Бала может быть. Её нет у Вимала, и к Девдасу она не приезжала. Мы связались с Секаром, но и они с Умой ничего не знают.       «Почему если чему-то суждено пойти не так, то «не так» идёт всё и сразу?» ― успел подумать Камал, прежде чем ужас накрыл его. В голове образовалась пустота, а грудь болела, как будто его ударили, как будто кости были раздроблены и осколки медленно резали его до смерти.

***

Бале было жарко. Она горела — не меньше.       Она не помнила, как вышла из дома, как села в машину и как оказалась здесь. И не понимала, где это ― здесь. Она лишь чувствовала, что горит. Этот огонь рождался где-то в грудной клетке и медленно растекался по венам, доходя до каждой клеточки тела, словно вместо крови тёк расплавленный свинец. Какое-то время раздавались крики ― Бала не могла понять, что кричала она, ― а потом и они затихли. Она поминутно чувствовала, как рот будто бы открывается, она что-то пытается сказать, стонет от боли, кричит… А потом её рот снова закрывался, и Бала не понимала ― она и вправду что-то говорила или ей просто казалось?       Возможно, она старалась дышать через рот, потому что воздух казался не менее горячим и обжигал изнутри. А ещё этот запах… Резкий, неприятный, зловонный запах, похожий на запах гниющего мяса или рыбы, на заплесневелый картофель… Какая-то идея родилась в её разуме, но, конечно, не смогла там закрепиться и остаться. У Балы не было сил, чтобы думать о чём-то, размышлять.       Всё, что она могла делать, ― наблюдать, но и это давалось ей с трудом. Казалось вопросом времени, когда силы оставят её, и тьма поглотит, и не останется ничего, кроме этого мерзкого запаха.       Рядом с ней кто-то был. Ходил, что-то делал. Бала лежала то ли на полу, то ли на низкой кровати, потому что чувствовала поминутно прохладный ветерок, скользивший по низу; но это было не более чем секундное облегчение ― потом жар снова захватывал её. Этот короткий порыв не доносил ни запахов, ни звуков, не давал понять, где она находится, но означал, что она, по крайней мере, всё ещё жива.       А это уже было немало.       Но если её разум работал хоть немного и Бала сохраняла способность думать и обдумывать, то её тело просто… лежало. Бала не могла двинуться, не могла открыть глаза. Она просто лежала, и что-то внутри неё беспокойно металось, точно глаз, который не мог открыться. Сердце её тяжело и гулко билось в груди, и вибрация эта отзывалась в ушах. Каждая клеточка тела кричала поскорее отсюда убраться, но Бала не могла пошевелить даже пальцем.       Из какого-то угла доносились бормотания ― что-то монотонное, размеренное. Но, если бы Балу спросили, что-то в тоне говорящего свидетельствовало о том, что он — или она — будто бы нервничал. Если это была молитва или мантра, как с высоты своего положения могла предположить Бала, то тон говорящего чуть дрожал, где-то не к месту повышая звук, а где-то, напротив, начинал низко хрипеть. Словно он торопился произнести необходимое количество слов ― или звуков.       Вряд ли это мешало ему, но Бале казалось, что её прерывистое дыхание, пока она пытается подавить панику, изрядно мешало. Эта мысль потерялась так же внезапно, как возникла, когда сокрушительная сила внезапно ударила по ней. Бала громко выдохнула и не смогла сделать новый вдох, ощущая себя так, будто на неё навалилось что-то невероятно тяжёлое ― каменные плиты, не меньше. Она и так лежала на полу, но эта сила её буквально распластала по тёплой поверхности.       Девушка едва могла дышать под давлением и боролась с ним, чтобы продолжать втягивать воздух, когда её челюсть была прижата к твердому полу. Звон гремел в ушах.       Тот, кто был в комнате, подошёл к ней ― стук его обуви затих около её головы. Бала ещё ярче ощутила запах гниющего мяса. От резкого порыва ветра у неё скрутило живот, и волна тошнотворного отчаяния поползла вверх по горлу. Она бы хотела поднять руку и закрыть нос или рот или хотя бы повернуться на бок, чтобы не захлебнуться рвотными массами, если её всё-таки стошнит, — но не смогла сделать ни того, ни другого.       Кто-то с лёгким кряхтением опустился рядом с ней. Одну её руку подняли ― Бала ощутила сильные, явно мужские руки, — а потом… А потом её начали резать. Не фигурально. Буквально. Бала ощущала, как лезвие ножа, или клинка, или любого другого предмета, у которого только могло быть острое лезвие, разрезал кожу то тут, то там. Возможно, это были упорядоченные действия и в порезах был какой-то смысл, но Бала могла думать только о том, что ей больно.       Совсем не так, как за последние месяцы… Поразительно, но Бале вдруг подумалось, что за это время, с того момента, как началась её жизнь в качестве невесты Вимала Дубея, она оказалась будто слишком близко к смерти. Фактически ничего это не подтверждало, но Бала ощущала себя так… Возможно, только из-за того, что сейчас раз за разом ей наносили чёткий резкий порез, который оставался на коже горящей болью, казалось странной неизбежностью, что Бале Басу грозит смерть. Словно несчастья отметили её: она убегала, а они догоняли и снова возвращали к себе.       Возможно, она смогла бы легче пережить всё происходящее, если у неё была бы возможность открыть рот и закричать. Жарко, уже невыносимо жарко, слишком-слишком жарко. Бале уже казалось, что её не просто режут, а наносят порезы раскалённым железом.       Бормотания над её головой не прекращались, но жар внутри всё разрастался, и Бала не могла сосредоточиться и попробовать понять хоть что-то. Было темно и жарко, и, чтобы сорвать с себя оковы темноты, этой пытки, Бала готова была вырвать собственное сердце из груди.       «Почему я не могу пошевелиться? ― подумала она. ― Почему я не могу закричать?»       Потом на какое-то время затихли бормотания, её перестали резать. И Бала обнаружила, что теперь не темнота давит на неё, а собственное тело. Такое тяжёлое. И в минуту просветления между этой мыслью и новой болью Бала вдруг подумала, что это могло быть то, что Кашира учуяла в её комнате. Эти воспоминания смутно отозвались в её разуме, и, хотя она не могла вспомнить конкретной ситуации, слов, она подумала, что именно то, что вызвало беспокойство её кузины, и создало такой эффект ― полностью парализующий, не позволяющий издать и звука.       «Узнала ли Кашира, чем это было?» ― успела мелькнуть мысль, прежде чем Бала почувствовала, как порез вдруг возник сначала на одной, а потом на другой ключице. Два чётких, ловких движения. С неё будто сдирали кожу. Она не знала, как долго это продолжается. Вечно. Бала думала, что должна была умереть несколько раз в процессе. Она не знала, сколько крови потеряла, но чувствовала, что лежит в чём-то липком, влажном и горячем.       Казалось, её мучения бесконечны, будто им не было начала и никогда не будет конца. Просто бесконечная боль.       Бормотание раздалось снова, но внезапно её тело будто что-то подкинуло. Бала почувствовала, как резко села — её спина, шея да и, казалось, всё тело оглушительно громко хрустнуло. Бала снова ощутила боль, но в этот раз она показалась иной. Не такой, как от кинжала. А будто у неё были сломаны конечности, но кто-то сильной рукой вправил их ― боль, дающая облегчение. Все порезы, жгучие и болящие до того, вдруг потеряли значение. Бала их больше не ощущала.       Её глаза распахнулись, но перед собой Бала увидела только кроваво-красную пелену. Возможно, это был огонь, пожирающий её, или кровь заливала глаза. Она не видела лица того, кто сидел рядом с ней, но без ошибки почувствовала, как тот нервно дёрнулся в сторону, запнувшись на середине своего бормотания. Рука поднялась против воли, и Бала сильно сжала чужое запястье, крепкое, походящее на мужское.       Она успела удивиться, что тело её вообще ещё существовало и она его чувствовала, ― самой Бале чудилось, что она была грудой костей или даже кучкой пепла, не более того. Что каждая частица тела сгорела дотла.       Её рот открылся.              ― Ты посмел коснуться её души? ― произнёс изнутри чей-то утробный рычащий голос, который точно не мог принадлежать самой Басу. Потом её губы растянулись в широкой ухмылке, и Бала почувствовала, как рука сильнее сжалась на чужой, ногтями почти разрывая плоть. ― Ладно. Один раз позволю. Но расплата за это будет куда строже, чем за то, что ты не сделал.       Потом лицо её расслабилось, рука разжалась. Тело повалилось на пол, похожий на деревянный. Бала почувствовала, как её голова ударилась о него, перед закрытыми веками запрыгали белые вспышки, в ушах раздался какой-то звон, а потом всё поглотила мгла.